Текст книги "Мой город (СИ)"

Автор книги: Наталья Колесова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

– Ну и что ты вопил? – спросила я у Пса. Тот ткнулся носом в пол и сдержанно рявкнул.

– Погоди-ка… – сказал Быков. И я увидела содранные с пола половики и квадрат крышки подпола. Быков осторожно потянул – крышка подалась.

– Есть кто-нибудь? – крикнул вниз. Молчок. Быков помедлил, нащупывая ступени, спустился вниз, что-то там свалил, ругнулся.

– Динго, щелкни выключателем, тут лампочка… Ага!

Пес топтался по краю, заглядывая вниз и поскуливая.

– Что там?

– Ничего особен… Дин… иди сюда…

Смотрю – сидит на корточках над… ну, словом, будто погреб в погребе. Так вот, сидит Быков и по крышке постукивает. Негромко так. Вежливо.

– Ты чего?

– Там вроде голоса…

Я опустилась на колени, прижалась ухом к холодной железной крышке. Тихо. Побарабанила, да еще Быков своим кулаком мощно вдарил. Тихо. Нет… вроде шорох. Или это Быков шевельнулся?

Подождали. Посидели. Быков пожал плечами и встал. И в этом время крышка стала медленно подыматься. Быков попятился, отодвигая меня себе за спину – я немедленно сунулась ему под мышку, уставившись в щель между крышкой и досками настила. Кто-то на нас оттуда таращился. Ну и мы, естественно, таращимся. Крышка пошла выше – появилась голова мужика. А лицо-то… как если бы я увидела перед собой свою умершую бабушку. Челюсть до пупа, глаза – полушками, красные, рожа небритая, серо-белая…

– Привет, – молвил, наконец, Быков. – Ты чего там… сидишь?

Мужик откашлялся, просипел:

– Здравствуйте…

– И все.

И мы молчим, мнемся. И он молчит, смотрит. А потом вдруг – более-менее твердо:

– Ребята, вы простите, некуда, нас трое…

Я глаза вытаращила – мы что, к нему в гости набиваемся?

– Да мы и не стремимся, – пробурчал Быков.

А мужик совсем духом пал, аж жаль берет.

– Вот продуктов могу дать… банку консервов. Говядина.

– Да мы сами сколько угодно дадим! – сказала я.

А он все свое талдычит, жену с ребенком приплел, че к чему, че по чем?

– Эй! – не выдержала я. – Да нужен нам ваш погреб!

Он сгорбился, вниз смотрит.

– Простите… у меня приемник там, кручу-кручу – молчит. Думаем – все. А тут голоса. Жена… она в обмороке… Как же вы уцелели?

– Уцелели, – эхом отзывается Быков. Он как будто что-то понимает.

– А как… – колеблясь, спрашивает человек, – там… что-нибудь осталось?

– Осталось, – говорит Быков, походит и садится на корточки. Мужик отшатывается, впивается руками в крышку. Быков говорит спокойно и мирно:

– Все цело. Только небольшие повреждения на заводе. Зачем вы залезли в погреб?

– Я строил, – говорит мужик, – я давно его строил. По книжке. "Гражданская оборона". Там все написано. И воду провел, и продукты… Соседи смеялись… досмеялись… А кто-нибудь живой остался? Рядом – хоть кто-нибудь?

– Всех эвакуировали, – сказала я, – а вы чего тут?

– Я думал – не успеем… Как закричали – война, мол, эвакуация, я – жену и Вовку – и вниз. Я ж готов был всегда… Знал, что добром не кончится. Слушайте, но если… может, можно уже выходить? Я счет дням потерял. Может, спала уже радиация?

Быков повернулся и посмотрел на меня – поняла ли я? Я поняла – и мне даже плохо стало.

– Не было… – сказала я. – Не было никакой радиации… не было. И войны не было.

Человек глядел так, словно я помешалась.

– Как? – спросил он.

– Быков, ну скажи!

Быков молчал. И смотрел на мужика. А тот смотрел на него. У него было совершенно пустое лицо. Облизнул черные губы.

– Не было? – переспросил тихо.

Быков кивнул.

– Не было… кричали – война… страшно так… как не было? Вы же сказали – эвакуация. Как не было?! Нельзя так, ребята… мы тут сидим, последние, может… потом голоса… Нине плохо… вы говорите – не было?

– Слушайте, – раздельно сказал Быков и бегающие глаза человека устремились к нему, – слушайте меня. Войны не было. Была авария на комбинате. Эвакуация. Скоро все вернутся. Не было войны, понимаете? Кто-то пошутил…

Человек дернулся – со странным всхрипом:

– Боже мой… пошутили… и вы здоровые, и не было… А мы… мы сидим и потихоньку сходим с ума… Нина! Они говорят – не было, Нина!

Он крикнул и перешел на невнятный шепот-бормотание, уткнувшись лбом в край люка. Он стукался головой в скобу и все шептал, шептал что-то… У него тряслись плечи.

Быков похлопал его по руке:

– Вылезайте, берите свою Нину…

Человек медленно поднял голову – все лицо у него тряслось – и вдруг закаменело.

– А чем вы докажете?

– Что? – не понял Быков.

– Что войны не было.

Быков медленно поднялся, покачался на онемевших ногах. Сказал затрудненно:

– Н-ну… дорогой товарищ… вылезайте и посмотрите сами. А мы уйдем.

И мы ушли.

– Не скоро очухаются, – заметила я.

– Ужасно, – сказал Быков.

И это было действительно ужасно, потому что Быков таких слов сроду-роду не употреблял.

Город жил. В нем каждый день, каждый час что-то менялось. Мы возвращались по той же улице – но она была другой. Здесь несколько часов назад стояла кафе-стекляшка, откуда мы утром сперли зачерствевшие сырки. Сейчас от него остались лишь балки и фермы. Все остальное словно стекло с них, горами громоздилось внутри здания и вокруг. Мы остановились поглядеть. Было тихо.

– Как будто сотня лет прошла…

Я оглянулась. Соседние здания были целы и невредимы.

Ветер был внезапен. Он налетел, собирая в кисти ветки деревьев с едва проклюнувшимися листьями, загремел крышами домов, карнизами, застучал полетевшим картоном. Полетел, натужно махая крыльями, запоздало прячущийся голубь. Вслед за ветром пришла туча, и небо стало цвета свежераскатанного асфальта. Пахнуло холодом. Мы одновременно застегнули куртки.

Молния прорезала все небо, и громыхнуло так, что я аж присела, ухватившись за Быкова.

– Ое-ей!

Хлестанул. Быков рванул под козырек подъезда. Я плясала на улице под такими густыми и толстыми струями дождя, что вокруг ничего не было видно. Что-то треснуло меня по макушке. Я схватилась за голову и увидела, что об асфальт забарабанили твердые круглые камешки. Град! Меня подхватили и рванули вперед и вверх. Сразу стало сухо – спаситель Быков умыкнул меня под козырек подъезда.

Стена дождя отвесно рычала с трех сторон, рыжие градины стучались, тонули в потоке, подпрыгивали, достигнув асфальта, и неслись мимо, как стремительные ледяные рыбы. Я отжимала волосы, тяжело дыша и не сводя глаз со взбесившейся улицы. Меня колотило.

Быков кинул на меня свою куртку, молча обхватил поперек груди, ткнулся подбородком в мой затылок и тоже стал смотреть на улицу. Град стал мельче и реже, но по асфальту неслись все те же потоки воды – я ногой измерила их – чуть ли не по колено. Слегка посветлело, ушла туча, но небо осталось каким было до грозы – бледно-белым.

Я вздернула голову – щеку уколола жесткая щетина Быкова.

– Пошли?

Он помедлил – я плечом чувствовала его мерно бьющееся сердце – отпустил меня, спустился со ступенек, из-под козырька выглядывая в небо:

– Пошли.

– Чай греть? – спросил Шельга, когда мы возникли на пороге.

– А как же, – сказала я. – С ромом.

– Рома нет, – огорченно поведал Шельга. Вот и пойми – то ли человек без юмора, то ли он это так издевается…

Я скинула промокшие кроссовки и забралась с ногами под одеяло. Шельга, не торопясь, расставлял стаканы. Быков, сопя, стаскивал мокрую одежду.

– Прошу к столу.

Я перебралась на стул, вцепилась обеими руками в горячий стакан. Блеск! Тепло, светло и мухи не кусают… И поймала быстрый взгляд Шельги. Необычный какой-то. Очень, знаете, мужской…

Опустила глаза. М-да… грудь под мокрой майкой просвечивает, как сквозь тюль. Я свела локти вместе. И услышала гмыканье Быкова. Вот, гад, все замечает.

– Ну как? – спросил Шельга.

Быков доложился.

– Думаете, они сюда придут?

– Этот город как трясина, – сказала я, – здесь никто не встречается во второй раз.

– Кроме нас, – мягко возразил Шельга.

– Ну, мы-то… одной веревочкой повязаны.

– На всю оставшуюся жизнь.

Быков глянул исподлобья.

– Никогда не говори за всю жизнь, Николай.

– Я не суеверен.

– Зато очень самоуверен.

Шельга аккуратно поставил стакан.

– Я уверен в себе, а это разные вещи.

– Даже уверенность в себе не всегда приносит свои плоды.

– Возможно. Но я попробую.

– Да хватит вам! Пошлите лучше погуляем, дождь кончился.

– Нет уж, – сказал Быков, – Хватит, нагулялся. Переполнился впечатлениями. Вон Шельге нужны оперданные, пусть он и гуляет.

– Во! – сказала я. – И я с ним. Да, Шельга?

Шельга внимательно поглядел на демонстративно улегшегося на кровать Быкова. Кивнул.

– Только переоденьтесь.

Шельга поводил головой, разглядывая трухлявые, словно изъеденные какими-то жуками-камнеедами вчера еще целые-здоровые дома. По обочинам перли рыжие травы, черные трещины бежали по асфальту – то здесь, то там – и асфальт скрипел под ногами, как песок.

– Во дает, да?

Шельга посмотрел странно:

– Вас это радует?

– Интересно же!

Шельга запнулся. Сказал устало:

– Интересно. Очень. А что со всем это делать, Дина?

– Не знаю… – пожала я плечами. – Изучать, наверное.

К цехам было не добраться. Цеха словно плавали в красном море – волны песка накатывались на здания, на трубы, на все эти заводские штуковины… Шельга попытался было ступить на одну из волн, но нога его так быстро стала проваливаться, что он решил воспользоваться палкой. Взял какую-то железяку и стал ее втыкать. Прут все погружался, погружался, погружался… Шельга присел на корточки, внимательно уставившись на то место, где только что скрылся конец штыря. На лице его было такое отчаянье…

– Я сойду с ума, – тихо сказал он.

Мы попытались проникнуть дальше не территорию завода. Не удалось. Один из складов нам устроил веселый камнепад. Вернее, кирпичепад. Мне здорово съездило по плечу, да и Шельга вроде бы дернулся.

Мы последний раз оглянулись.

– Страшно? – спросила я.

– Да, – сказал Шельга просто. – Вы еще совсем юная (спасибо, не сказал – девчонка), и не понимаете, насколько это серьезно. Гораздо серьезнее, чем… те.

– Слушайте, а ведь скоро им, наверное, нечего будет взрывать! Песок все и так сожрет.

Шельга беспомощно улыбнулся и сказал:

– Вы знаете, я что-то устал. Если есть бинт, перевяжите, пожалуйста.

Я посмотрела не его склоненный борцовский затылок – по нему медленной густой струйкой текла кровь. Шельга искоса взглянул на меня и поспешно сказал:

– Ничего страшного, просто кожу содрало.

Я изрядно повозилась, прежде чем соорудила на его голове подобие чепчика. Шельга потрогал на затылке бинт и уткнулся лицом в колени. На пыльной шее засыхала бордовая полоса. Я достала платок, начала осторожно вытирать. Шельга неожиданно повернул голову, взял мою руку – я только таращилась в изумлении – и потянул к себе. Прикоснулся губами к лицу, глазам…

Я, очухавшись, рванулась – его руки тут же разжались.

– Простите, – сказал Шельга медленно. – Я обидел вас?

Ни капельки. Очень даже вежливо. Только это было так неожиданно…

– Пойдемте, а? – сказала я.

– …Не трогай ее! – Шельга рванулся, но парни перехватили его сильнее, навалились с обеих сторон на плечи, а он все рвался вперед, страшно оскалив от боли напряжения белые зубы, мотал головой и хрипел. – Не трогай!

Рыжий вдруг отпустил меня, наклонился над скорченным Шельгой – тот глядел на него снизу, тяжело дыша – и очень просто, буднично сказал:

– Ладно. Но только ты попроси хорошенько, понял, попроси, и мы ее отпустим. И тебя отпустим. Вставай на колени. Ну, давай!

Парни надавили сильнее, но Шельга, побагровев, уперся прочно расставленными ногами, и Рыжий скомандовал:

– Стой, парни! Он сам. Отпустите его.

Шельга медленно разгибался, качнулся назад, вперед, установился и немигающим взглядом уставился на Рыжего. У того задергалось веко.

– Ну? – тихо сказал он.

И пришла тишина. Все смотрели на Шельгу. А он смотрел поверх наших голов. Потом разжал губы и обронил негромкое:

– Подонки.

– Да? – ласково спросил Рыжий. – Тогда представление начинается. Ну-ка, иди сюда!

Сжав зубы, чтобы не заорать от боли, я пыталась вырваться. Не было уже сил. Сейчас я вцеплюсь зубами в эту гладкую глотку…

И увидела, как Шельга медленно опускается на колени.

Он встал на колени и один из отморозков подошел и ткнул его ботинком в лицо – несильно, словно проверяя, жив ли еще раненный зверь. Голова Шельги мотнулась назад, но он не упал, а только осел на пятки, упорно глядя в асфальт. А я смотрела на него, и мне было глубоко плевать на то, что говорили и как смеялись подонки…

Шельга медленно шел впереди. Широкая его спина была точно сломанная. Я смотрела, как он переставляет ноги и никак не могла заставить себя его догнать.

Он остановился у перекрестка, не оборачиваясь, ждал меня. Я обошла Шельгу, заглянула в ускользающие глаза.

– Идемте, – сказал он хрипло, – только идите рядом…

– Шельга, – сказала я, – Шельга…

– Слушайте, Дина, – неохотно сказал он, – не считайте себя чем-нибудь обязанной. Все можно было сделать совсем не так и…

Я не слушала его. Я гладила его по чисто выбритой щеке – чистюля, аккуратист Шельга. Милый, несчастный Шельга.

– Простите меня, Шельга, родненький! Я дура! Я проклятая, истеричная дура! Простите меня!

И ткнулась лбом, губами в шею Шельги. Он молча, очень бережно подержал меня за плечи, потом отстранился.

– Идемте, Дина.

Я проснулась от собственного крика. Села на кровати, задыхаясь от рыданий. Простыня вымокла от пота, сердце колотится… Откуда– о из темноты пришел Быков, уложил меня обратно, укрыл, и я мгновенно уснула. И снова обнаружила себя сидящей на кровати, вцепившейся в холодные железные прутья. Заскрипели пружины, взлохмаченный заспанный Быков со вздохом сел со мной рядом, обнимая здоровой рукой. За окном светился город. Я опустила глаза. Светилась рука Быкова. Голубым сияли лунки ногтей, белым – все морщинки, линии на твердой ладони…

– Быков?.. – шепотом спросила я.

– Ну видишь, светится… – рассеянно сказал он, глядя в окно.

– Давно?

– Как ранили. Три дня. Ночи.

Я осторожно повернула его тяжелую руку. Провела пальцем по ладони.

– Слушай, тебя можно теперь за деньги показывать! Быков – Светящаяся Рука!

– Спать ложись, юмористка. Все никак не угомонишься.

Быков подоткнул мне одеяло, наклонился и поцеловал в лоб.

– Спи.

– Как покойника, – сказала я, скрывая оторопь. Что-то моих мужиков на нежности потянуло… Сказывается отсутствие других женщин, что ли?

День седьмой

Быков сидел на кровати в одних плавках, вцепившись руками в железную перекладину, и смотрел в пол.

– Попробуй еще раз, – услышала я напряженный голос Шельги. Он стоял рядом, машинально гладя здоровенную ссадину на скуле. Я перевела глаза на Быкова и привычно удивилась – до чего же он здоровый. Лицо и тело Быкова блестели от пота, вся кровать сбуровлена…

Быков повалился боком на подушку и сказал хрипло:

– Не могу!

– Что – "не могу"? – не поняла я.

– Встать не могу! – заорал Быков.

И стал бить своим громадным кулаком по мускулистым волосатым ногам.

– Не могу, не могу, не могу!

– Быков!

– Сергей!

Быков закинулся головой за подушку – на выгнутой шее ходил кадык. На бедрах, коленях проступали красные пятна от ударов. Шельга завис над ним, перехватывая невнятное:

– Обещали еще тогда… назло… встал… пошел… не обольщайтесь, говорят, все…

– Ну-ка, – Шельга с трудом приподнял Быкова, прислонил к стене, голова Быкова безвольно клонилась на бок, глаза крепко зажмурены, руки, как у первоклассника, смирно сложены на коленях.

Шельга похлопал его по плечу.

– Подожди, Сергей, но ведь так не бывает – вчера еще нормально, а сегодня…

Я стояла напротив, как дура, свесив руки, и смотрела то на Шельгу, то на Быкова.

– Ты что, совсем ног не чувствуешь? А так? А пальцами пошевелить можешь?

– Быков… – тихо позвала я.

Быков резко мотнул головой. Открыл глаза. Но меня он не видел – смотрел внутрь себя.

Шельга выпрямился. Поглядел на быковские ноги. И сказал – тихо, яростно, убежденно:

– Проклятый город!

– При чем тут город? – сказала я, – У него же ранение было. Видели шрам?

– Ранение? – неприятным голосом повторил Шельга, – а то, что вам тогда плохо было? А то, что у меня ни одна ссадина, ни одна царапина не заживает? А то, что каждую ночь кошмары – я спать боюсь – нервы, скажете? Нет, хватит! Пора убираться отсюда. И эти… тоже уйдут. Они сами боятся. Им уже не до заводов, не до взрывов. Они готовы бежать отсюда куда глаза глядят.

– Шельга, – вдруг тихо сказал Быков, – а ты думаешь, нас отсюда выпустят?

– То есть? – круто повернулся к нему Шельга.

– Там тоже кое-что знают… и тоже не знают, что со всем этим делать. Я бы на их месте установил жесткое кольцо вокруг города. Жестче, чем при военном положении. И никого бы не пропускал. Создать на границе изолятор для выходцев из зоны. А если это… переползло через реку… мы же ничего не знаем… почище Чернобыля.

– Узнать бы, кто все это… – ожесточенно оборвал Шельга.

Быков посмотрел на него, как на сглупившего мальчишку.

– Здесь не найдешь врага, Шельга. Это не инопланетяне и не террористы… и, может быть, даже не закон природы. Мы не знаем, что Это. Но уже готовы драться. Если бы ты знал, как я устал драться. Всю жизнь. Во дворе. В школе. За девчонок. За лучший кусок. За интернациональный долг. За то, чтобы вернуться… Я устал.

– Так что, оставить все как есть?

– Не знаю… Может быть.

Шельга с мгновение смотрел в окно на утреннее желтое небо. Потом повернулся, бросив через плечо:

– Поищу машину.

Быков медленно оторвался от стены, повернулся, обхватив руками подушку, лег, упершись лбом в спинку кровати. Я глядела в его неподвижную широкую спину. На белый шрам возле самого позвоночника.

– Всегда готов к бою и обороне, – сказал Быков в подушку, – и хотя ему страшно… а ему очень страшно, Дина… не за себя. За людей. Можно сказать за человечество. Страшно, потому что он здесь ничего не сможет сделать. Обычные схемы здесь не проходят. И нет осязаемого врага. И оружия, которым его можно остановить… Он готов драться.

– А ты?

Быков хмыкнул в подушку.

– У меня иммунитет. Благоприобретенный.

Я дотронулась пальцами до шрама.

– А это зарубка. На память, – сказал Быков. – Не убивай!

Сама неожиданно для себя я наклонилась и дотронулась губами до шрама. Быков вздрогнул. Сказал через паузу:

– Научилась жалеть. И то хлеб. Но только не надо. Меня жалеть еще рано.

Он тяжело повернулся, устраиваясь поудобнее.

– Ты в парк ходила?

– Разок заглянула. И пошла. Жутко. Фигня там какая-то фиолетовая лезет. Вьющаяся.

– Я тут прикинул. Больше всего… аномалий в районе комбината. – Быков подпер рукою щеку и печально посмотрел на меня.

– Ты сколько раз на комбинате была?

– Раза четыре. А что?

– Твоя ссадина на плече зажила?

– Нет, а…

– А как насчет кошмаров?

– Каких?

– Ночных.

– Нет у меня кошмаров! Мне сны приключенческие снятся, цветные – закачаешься. Просыпаться неохота.

– А вообще здоровье?

– Чего ты привязался?

– Отвечай, Динго. Ты сейчас для меня объект исследования.

– Сам ты… Нормальное у меня здоровье!

Быков рассеянно похлопал себя по голому животу.

– Мы можем только наблюдать. Экспериментировать С собой. З-забавно, да?

– Интересно, – возразила я, – здорово.

Быков посмотрел на меня, вскинув бровь. В глазах его прыгали прежние чертики.

– Экземпляр, – сказал непонятно. – Попадаются же…

Мы смотрели в окно. Почему здесь никогда не бывает голубого неба? Заводы же почти не дымят, а небо желтое… Желтое небо прорезала кошмарных размеров зеленая молния. Полыхнуло голубым. Мы подождали – грома не было.

– Краски-то, краски… – пробормотал Быков. – Ты снимаешь?

– Надо еще фотки скинуть на диски, память переполнена. А у камеры аккумулятор подсел. Заряжается.

– Где ж там твой Шельга?

– Не мой он, не мой!

– Ну не твой так не твой. Злишься, что не твой?

– Щас ка-ак…

– Не трогай инвалида! О, идет!

– Где ты увидел?

– Я почувствовал. Я теперь очень чувствительный, знаешь… Динго, он, по-моему, не один. Дай, не хватайся!

Он повернулся лицом к двери, взяв наизготовку автомат. Через несколько минут мы услышали в коридоре шаги.

Шельга вошел первым.

– Встречайте гостя!

Мужик в военной форме шагнул через порог, огляделся. Хмыкнул, увидев автомат, лежащий на коленях у Быкова.

– Славно устроились!

Только сейчас спохватившись, что шляюсь в неглиже, я начала натягивать штаны.

Мужик прошелся по комнате, выглянул в окно, круто развернулся:

– Мы пригнали машину. Ищем оставшихся второй день. Развелось вас тут, как собак нерезаных. Лезут и лезут. Сказано – нельзя! Нет – лезут.

– А почему нельзя-то?

– А вы что, уже совсем не соображаете? Я один день в городе и уже такого нагляделся! Вон уже террористы вышли. Большая группа, слушай! Сдались. До завтрашнего дня надо всех вывезти. Закрываем Город.

– Куда такая спешка? – поинтересовался Быков.

– Уже в Лесном дома рушатся. Как пыль! Сам видел.

Ну, этим нас не удивишь…

– А дальше что? – продолжал допрашивать Быков.

Мужик равнодушно пожал плечами:

– Бомбить, говорят, будут.

– Что? – Быков выпрямился резко – задребезжали пружины.

– Ну надо же эту заразу как-то остановить, – сплюнув и растерев ногой, деловито объяснил мужик. – Вы давайте поторапливайтесь. А то хрен знает, как эта штука на нас влияет.

– Плохо влияет, – сказал Шельга, – Сергей, где твоя одежда?

– Подождите, – говорил Быков, – как же так? Ведь даже не попытались понять, что тут к чему – и сразу рвать к чертям собачьим?

– Да тут голову сломаешь, а ни хрена не поймешь. Вон двое ученых вышли. Из «зеленых». Сами все зеленые. На горбушках всякие пробы вытащили, вот пусть теперь и разбираются. А нам главное – зону подчистить, чтоб никого… А на заводе еще трое осталось. Мол, хоть конец света, а мы держимся своего. Будто кто их теперь боится.

– Ну, не скажи! Если они что-нибудь еще подорвут… а уж если начнут бомбить… Шельга, ты можешь представить, что начнется? Вот и я не могу.

– Может быть, – сказал Шельга, натягивая на быковские ноги штаны. Я ему помогала, и мы пару раз стукнулись лбами, – извините, Дина… ничего и не произойдет. Но ведь надо это как-то остановить.

– Как-то! Но ведь никто же не знает – как. Поспешное решение… я сам, Динго!.. никогда еще не приносило пользы… тем более, что здесь остаются люди.

– Люди! – буркнул мужик. – Их предупреждали! Листовки с вертолетов разбрасывали, по радио… Обстреляли они вертолеты. Ну и… Мы людей под пули из-за них подставлять не намерены. И под бомбы тоже.

Быков рывком надел свитер. Лицо его закостенело.

– Будут бомбить, даже если здесь останутся люди?

– Неужели из-за этих идиотов всем пропадать?

– Давай-ка, Сергей, – сказал Шельга, наклоняясь и закидывая на плечо быковскую руку. – Помогите.

– А ты что, парень… – растерянно сказал мужик. Не докончил и поспешно подхватил Быкова под другую руку.

Они подняли его – Быков всей тяжестью съезжал на невысокого Шельгу, ноги волочились по полу. Я взяла обе сумки, автомат и побрела вслед за ними.

Как-то все быстро и глупо получалось. Ехать надо, да. Быкова в больницу. А здесь… может, мы сюда больше никогда не попадем… и…

Мы шли по теплой светлой улице. Асфальт стелился под ноги, как ковровая дорожка. Я оглянулась – будто меня окликнули. Верхний левый угол дома дрогнул, поплыл, словно в мареве, поехал – вниз, вниз, вниз… Мягко рухнул. Взметнулась пыль.

– Вот! – восторженно заорал мужик. – Вовремя убрались! Что творит, собака, а?

Шельга с Быковым, неловко завернув шеи, смотрели тоже.

– Да, вовремя, – задумчиво сказал Быков.

– А может, он рухнул, потому что мы ушли? – нечаянно сказала я.

Шельга внимательно посмотрел на меня.

В машине сидели несколько солдат в намордниках, бомж и какой-то затюканный пацаненок.

– Еще трое! – радостно сообщил мужик. – Все, сваливаем!

– А вдруг… – начал Быков.

– Сказано – нет никого! – отрезал мужик. – Мы уже весь город обшарили!

Шельга молчал. Я села поодаль – додумывать. Думы не шли. Вернее, шли, но не те. А сзади убегал город. МОЙ город. Город, который мне единственно нужен…

Я посмотрела на Быкова. Он смотрел в пол, и губы его были прямы и жестки, как нож. Думал. Левая рука – широкая, с заметными белыми шрамами над набухшими венами свисала с колена. Я ничего не вспоминала, ничего уже не пыталась понять, я просто смотрела и уже знала, чем обернется накапливающаяся во мне тишина. Пять минут назад я еще этого не знала.

Я потянулась и тронула горячую быковскую руку. Он поднял отсутствующие глаза, взглянул – и вдруг они стали зоркими, ясными. Он понял.

И на выезде из района машина зарычала, зафырчала. Остановилась.

– Ну что там еще! – главный полез за борт.

– Парни, – сказал Быков, – спустите меня вниз, а? Живот крутит, не могу…

Навалился на плечи солдат.

– Автомат-то оставь, – сказал Шельга.

Быков обернулся, засмеялся.

– Не могу, привык!

Его усадили на крыльце какого-то магазина ("майна, майна", приговаривал Быков). Шофер и главный матерились над капотом. Выпрыгнувший из машины Шельга, выпрямясь, смотрел вдоль дороги. Я отошла и прислонилась спиной к витрине рядом с Быковым.

Прошло минут десять. Машина заурчала, задрожала. Негромко переговаривающиеся солдаты пошли к нам.

– Ну как, полегчало?

– Да, – сказал Быков. – Не надо, ребята. Я не еду.

– Ты что?

– Что вы там застряли? – закричал от машины главный. – Поднять не можете?

– Да он не хочет!

– Как не хочет?

Шельга повернул голову, стоя по-прежнему прямо – руки за спиной. Смотрел на Быкова.

– Ты чего это тут цирк устраиваешь? – главный размашисто шагал к нам. – Берите его!

Быков резко дернул рукой. Солдат схватился за локоть, отскочил:

– Рехнулся! Сами его берите!

– Убери руки! – сказал Быков очень тихо и очень внятно. – Я остаюсь.

– Да мы же из-за таких идиотов жизнью своей рисковали!..

– А кто вас просил? – сказала я.

Мужик раздраженно махнул рукой, оглянулся.

– Капитан! Иди разбирайся со своей сраной командой! Да поживее!

Шельга шел медленно, заложив руки за спину, как на прогулке. Остановился перед Быковым, глядя в асфальт.

– Сергей!

– Ты уже слышал, – сказал Быков устало. – Я не еду.

– Почему? – бесцветно спросил Шельга.

– Ты знаешь. Не хочу, чтобы Город взлетел на воздух.

– Тебе жалко? – спросил Шельга тоном повыше. – Очень жалко? Тебе нравятся разрушенные дома? Убитые люди? Тебе нравится… – он носком ботинка ткнул быковскую ногу. Быков, прищурясь, смотрел на него снизу. – ЭТО сделало тебя инвалидом. Неизвестно, что станет со всеми, кто побывал здесь. Вообще неизвестно, что будет. Но ты уже защищаешь. Это что? Комплекс вины? Так ведь это – не люди, которых вы убивали там! Это – не люди, понимаешь?

– Я все понимаю, – кивнул Быков. – Люди-не люди – какая разница? Надо уничтожить. Опасно! Мешает! Так, да?

– Да что-о там болтать! – от машины опять несся главный. – Берите его, парни! Вот так! – и осекся, отпрянув.

– Попробуй, – сказал Быков.

– Парень, ты что?..

– Три шага назад, – жестко сказал Быков. – Шельга, три шага назад!

Шельга не сдвинулся с места. Он глядел на дуло автомата.

– Николай, – сказал Быков. – Я прошу. Уезжайте.

– Ты болен, – тихо сказал Шельга, – ты ненормален. Мы увезем тебя. Тебя надо лечить.

– Один ты со мной не справишься, – так же тихо ответил Быков. – А других я могу убить. Я не хочу этого. Не заставляй меня снова стрелять.

– Дина! – повернулся ко мне Шельга. – Да скажите хоть вы ему!

Я молча глядела мимо него на нерешительно переминавшихся солдат. Шельга осекся. Очень медленно повернул голову к Быкову.

– Она тоже остается?

– Ее дело.

– Ее?! – Шельга наклонился к Быкову. – Ее? Из-за тебя она остается здесь. Вот здесь вот! Не хочешь убивать, да? А девчонку из-за своего идиотского… Не убийство?

– Перестаньте, Шельга, – сказала я. – Он здесь не при чем.

Шельга медленно выпрямился. Сказал после паузы:

– Я не говорил. Сегодня те… взорвут заводы. Хотят уйти, громко хлопнув дверью. Так что все равно все это взлетит на воздух и твой демонстративный героизм ни к чему. Совершенно.

– Я тебе не верю, – сказал внимательно наблюдавший за ним Быков.

Шельга молчал.

– Ты это выдумал только сейчас. Я остаюсь… – Быков повернул голову и посмотрел на меня. Во взгляде его была такая вещь, о которой я только читала. Ее называют нежность. – Мы остаемся. Кроме того, если Динго будет здесь, ты сделаешь все возможное. И невозможное, чтобы Город не бомбили.

– Ты подонок, – сказал Шельга, глядя в асфальт.

– Наверное, – согласился Быков, – но я бы стал большим подонком, если б уехал.

– Дина! – позвал Шельга. Я настороженно отступила.

Шельга круто повернулся. Почти подбежал к машине, кинул себя в кузов.

– Поехали!

– Что ж вы, ребята… – растерянно сказал главный.

Уехали.

Скользя пальцами по стеклу, я пошла от неподвижного Быкова. Споткнулась о крыльцо, села на него с размаху и разревелась в голос. Я выла над собой, над Быковым, над Шельгой, над корчащей меня картиной его унижения – Шельга на коленях – над всеми мертвыми и всеми, кто еще умрет, и снова над собой и над тем, что за все в этой жизни приходится платить и платить большую цену…

Машину, которую Быков заприметил, я подгоняла по его указаниям чуть не целый час. Подогнала к парапету. Быков деловито положил автомат на асфальт, попробовал подтянуть на руках тело, поглядел на меня и сказал:

– Отвернись.

Я отвернулась. Смотрела вдоль улицы и слушала за спиной шелест, шорох, затрудненное дыхание.

– Можно! – крикнул он.

Сидел на переднем сиденье – красный, мокрый и злой.

– Начинается экспресс-обучение! – объявил деловито. – Даю тебе час. Правил дорожного движения можешь не соблюдать. Штрафовать некому. Гляди сюда…

Я гоняла машину туда-сюда, заворачивала, разворачивалась, тормозила… Вот, наконец, и села за руль автомобиля. Хоть и чужого. Хотя сейчас все здесь было наше. Мое и Быкова. Я посмотрела на вышеупомянутого Быкова. Был он смурен и озабочен.

– Давай потихонечку вдоль улицы. Зря он, все-таки, не увез тебя с собой. Т-тихо ты, дурыло!..

Это я так резко тормознула.

– Зра-асьте! Это еще почему?

Быков глядел в лобовое стекло. Я только сейчас заметила, как у него ввалились щеки, заросшие «модной» темной щетиной, в волосах, как мучная пыль – седина. Всего семь дней…

– Шельга ничего не сможет сделать. Если уж там решили задавить эту… зону, то… – он коротко вздохнул, – задавят. И нас вместе с ней.

– И что – по газам и до дому? Будя, Быков, а? Я все равно не испугаюсь. Куда едем?

Быков смотрел мне в глаза – так настойчиво, что я даже смутилась.

– Зеркало, – сказал он, – посмотри в зеркало.

Я посмотрела. Узкая полоса отражала кусок моего лица – и глаза. Обычно зеленоватые кошачьи мои глаза стали темными, густо-карими. Я немо взглянула на Быкова.

– Подарки, – сказал он, – Город раздает подарки. Каждому свое.

Мы не спеша колесили по городу. Обнаружили, что он, оказывается, красив. Красивы старые серые дома с башнями и часами на башнях. Красивы арки и соты современных многоэтажек. Красивы подпиленные стволы черных карагачей, ощетинившиеся молодыми упругими ветвями. Красивы старые гигантские тополя, цепляющиеся верхушками за серое небо. Красиво само это небо. Красивы стволы проспекта и ступени театра…