Текст книги "Мой город (СИ)"

Автор книги: Наталья Колесова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

– Ну-ну, – сказал Быков неопределенно и пошел в ванную.

Я протопала по комнате. И вдруг почуяла – что-то не так. Хоть убей меня – не так. Повернулась – все нормально. Только двустволку, оказывается, эти субчики с собой захватили. На охоту пошли. А фантазия-то моя, фантазия… Прыгнула я на кровать, ноги подобрала, огляделась – все в порядке. Никто ниоткуда не лезет, челюстями не щелкает, рожи не кажет. Только… тихо очень. И тишина такая… гулкая. Словно кто-то кашлянет вот-вот и скажет: "Здравствуйте вам!". Вот, чего мне, дуре, не хватает – не слышно шума городского. Фу-у-у… а я-то…

В это время стих и последний звук – шум воды в ванной. Я посидела. Быков не выходил. Я слезла с кровати, напевая, обошла вокруг пулемета, глянула в окно. Стало жутче. М-да…

– Быков, – позвала я.

Тишина.

Я подумала. Еще раз обогнула пулемет. Пошла и стукнула в дверь.

– Але!

Ни звука.

– Эй!

Молчок. Я задергала дверь – уже в панике:

– Быков!

Дверь открылась. Стоял Быков, как картинка, живой, милый, сволочной и сосредоточенно вытирал голову казенным полотенцем.

– Чего орем? – спросил злорадно.

Ждали мы часа четыре. Время тянулось, как резина. Я бродила по углам, на десятки раз оглядела блеклые обои, раз двадцать запнулась за пулемет, раз тридцать обругала его и Быкова.

Потом затормозила и сказала:

– Слушай, а может, их и не было?

– Что?

– Может, говорю, их вообще не было? Может, они нам показались?

У Быкова все сильнее округлялись глаза.

– Да ты… ты что… сама рехнулась и меня с ума свести хочешь? Собирайся!

– Куда это?

– Обратно!

– А ху-ху не хо-хо?

– Не хо-хо! К-куда!

Во были гонки! Скакал за мной Быков, как слон, по всем этим мерзким запутанным лестницам, орал всякие непотребные слова, но догнать меня не догнал. Выпрыгнула я в туман – как в пуховую перину – ничего не видно, ничего не слышно и дышать тяжко. Обыкновенный химический туман. Дышать тут надо по-особому: глубоко гадость, именуемую воздухом, не заглатывать, шевелить одними бронзами – глядишь, и доживешь лет до сорока без рака легких…

День четвертый

… Ну вот. Слиняли эти придурки куда-то. Поторчала я в парке, травку пощипала, высунула нос на театральную площадь. Тихо, пусто, солнце припекает. Пользуемся моментом. Разделась я, одежду расстелила неподалеку от сухого фонтана, плюхнулась. Чем не пляж? И дикий совершенно, потому что кругом – ни души.

Пригрелась и уснула. Под нашим апрельским солнцем не сгоришь – скорее замерзнешь.

А проснулась – чую, что-то не так. Неспокойно.

Так и есть. Сидит на бортике фонтана некто стриженный и этак терпеливо меня рассматривает. Вежливо так. Не приближаясь. Не тревожа.

М-да… удрать?

Смотрю из-под локтя. Стриженный пощурился на солнце и зевнул. Это меня сразу почему-то резко успокоило. Стала обдумывать первую фразу. Стриженный сам мне помог – стукнул чем-то там по камню.

– Не бренчите! – раздраженно сказала я. – Господи, спокойно позагорать не дадут!

Села. Поглядела на свой живот.

– Даже кожа не порозовела… А спина? – вскочила, отвернулась от мэна. – Спина загорела?

(Заодно прикинула расстояние до ближайшей арки – ищи меня, свищи!)

– Нет, – после паузы сказали сзади. – Не загорела.

– А все вы! Ну что вы тут бродите?

Стриженный искоса глянул на меня и стал смотреть на горизонты. Я догадалась, начала натягивать шмотки. Стеснительные, вишь ли, мужики развелись…

– Что вы тут делаете?

– Загораю, – сказала я, не приближаясь.

– И все?

– Думаю. Мысли всякие приходят, знаете…

– Как вы здесь оказались?

– Всегда росла.

– Одна?

– Нет. Сейчас вдвоем. Я и вы. Вы и я.

Мэн оказался жутко терпеливым.

– А кроме вас здесь еще есть люди?

– Вообще-то есть.

– А в частности?

– Нет.

– Вы меня боитесь?

– А вы меня?

– Вы можете ответить хоть на один вопрос?

– А зачем?

Я успела между делом одеться, расчесать волосы и прикинуть еще три варианта убега. Но не убегла. Мэн был мне не понятен. Вроде не придурок, не мафия, и не бродяга, как мы с Быковым. Четвертая порода в городе объявилась.

Кинула я пробный вопрос:

– На комбинате были?

– Нет. А зачем?

– Это местная достопримечательность. Все посещают.

– Да что вы… вот не знал, – пробормотал он. Встал. Невысокий, одного роста со мной, но здорово пропорциональный, крепкий и плечистый. Рожа скуластая, квадратный подбородок, глаза узкие, желтые. Совсем бы супермен, да ямочки на щеках мешают. Хотя он совсем и не улыбается. Спокойный, как удав.

– Вы здоровы? – сказал, подходя. Я отчего-то даже не шуганулась.

– А вы?

– Вполне. Познакомьте меня с вашими…

– Придурками?

– Да, – после паузы сказал он. – Где я вас видел?

– В кошмарном сне, – сказала я. – Оружие есть?

– А что? – спросил мэн.

– Перенимаете мою методу, – засмеялась я. – Сдавайте!

Он подумал, в упор рассматривая меня широко расставленными глазами. Расстегнул куртку, залез куда-то себе под мышку. Достал, вынул «магазин» и протянул мне пистолет на крепкой ладони.

Он оказался тяжелым. Я повертела его, заглянула в дуло.

– Идем?

– Ну, идем…

Мы пересекли площадь, обогнули здание заводского клуба, через парк по узкой асфальтовой дорожке пришли к «гостиничному» домику. Придурков еще не было. Привела я его к себе – сел бочком на кровать – оглядывается и помалкивает. Стала я тишину озвучивать.

– Как вас зовут?

– Шельга, – готовно отозвался он.

– Чего?

– Николай Шельга.

– А чего вы меня так разглядываете?

– Вспоминаю.

– Да ну вас! Опаньки! С рукой что?

Шельга поглядел на свою руку.

– Не знаю.

– Ага! – с удовольствием сказала я. – Веточку где-то обломали?

– Н-не помню… – растерянно сказал Шельга, – а что…

– Руку на стол!

Я смоталась одним духов во врачову комнату, предупредила, принимаясь за операцию – больно будет. Шельга только усмехнулся. Ну, держись, коли такой смелый! Тронула ладонь скальпелем – почерневшая съежившаяся кожа лопнула, хлынула вязкая белая жидкость. Я почувствовала, как напряглось его широкое запястье, подняла глаза – слепо шарит рукой по одежде. Все, думаю, вырубается человек.

– Заканчиваю, терпите! – говорю. А он башкой стриженной мотает и мне под нос какой-то листок сует. Во, думаю, привет! Личность моя. В карандаше на весь тетрадный лист.

– Быков? – спрашиваю я. – Это вам Быков дал?

Аж про руку забыла. А Шельга доволен – улыбается во все тридцать два (или сколько их там?) зуба.

– Я же говорил!

Быков, оказывает, Шельгу порешил в плен взять. Прыгнул на него из подъезда, а Шельга его… Николай помялся и закончил мягко – сбросил. Я так поняла, что сбросил с треском. А мой фэйс Быков набросал, чтобы Шельга вспомнил – может, видел где на контрольных пунктах – их, тут, оказывается, целое стадо вокруг города…

А наутро Быков, вроде Димки с дедом, вышел на улицу и не вернулся. У всех здесь правило такое – не возвращаться.

– Объявится, – сказала я, хотя сердце заныло. Оказывается, у меня тоже есть этот крайне необходимый всему человечеству орган…

– Да, – без особой уверенности согласился Шельга. – Вы его давно знаете?

– Слышите? Придурки вернулись. Пойдемте.

Собрались фрукты-ягоды. Втроем. Таращатся на Шельгу. А тот им вежливо так головешкой кивает. И какую-то шибко важную ксиву кажет. Главный этот документ проинспектировал – чуть ли не на свет – и с уважением поглядел на Шельгу.

– Вы хотите выяснить причины происходящего?

– Да.

– Мы представляем отделение организации «Чистота». Не знаем, была ли авария на комбинате случайной, или кто-то поспособствовал этому. Этим пусть занимаются соответствующие органы, – поклон в сторону Шельги. – Но данные, накопленные за последние годы, позволяют предположить, что в силу вступает новый закон природы. Мы называем его законом самосохранения.

– Как? – участливо спросил Шельга.

– Закон самосохранения, – железно продолжал главный. – Рано или поздно это должно было случиться. Мы сами выпустили джина из бутылки и сами должны с ним совладать. Но бороться с природой с вашей, – снова поклон, – помощью, простите, больша– ая глупость.

– И как же этот закон себя проявляет?

– Ну, хотя бы в том, что в городе невозможно уничтожить ни одного растения без наказания виновного. Сами мы не раз проделывали такой опыт. И вот результат, – он кивнул на свою забинтованную руку. Шельга задумчиво посмотрел на свою. – Очевидно, равновесие колеблется на такой тонкой грани, что гибель хотя бы одного растения чревато окончательной катастрофой… Впрочем, вот у нас приготовлена записка…

– И каковы ваши предложения? – спросил Шельга, пролистывая увесистую «записку» – толстенную папку отпечатанных листов.

– Не запускать комбинат в работу. Хотя бы до того времени, когда не будет отлажена экологически чистая производственная цепь. С этой точки зрения авария на комбинате – на благо всему городу. Слава Богу, если природа на этот раз победит: мы наконец, научимся уважать и ценить ее, сотрудничать, если хотите.

– Это ваша точка зрения?

– Это точка зрения всех присутствующих.

Шельга мельком посмотрел на меня.

– Значит, вы отказываетесь покидать этот район?

– Категорически.

– Я должен вас предупредить, что ситуация действительно критическая. Может быть повторный взрыв и, как следствие, – выбросы в атмосферу и реку. Кроме того, вы можете стать заложниками… очень решительно настроенной организации.

Трое переглянулись. Помолчали.

– Мы отказываемся, – повторил главный.

– Герои от науки, – сказала я. – Жертвы пламени познания.

Второй придурок – врач – протиснулся к столу, сложил на брюхе здоровые лапы и воинственно сказал:

– Мы тут в НИИ позаимствовали аппаратуру! У нас будут неприятности?

– Нет, – сказал Шельга серьезно, – не будут. Если вы все вернете в целости и сохранности.

– А оградить нас от… м-м-м… хулиганствующих элементов вы, значит, не в состоянии?

– Нет, – терпеливо сказал Шельга, – не в состоянии. А вы что, уже сталкивались?

– Нет. А вот девушка…

Шельга вновь озабоченно оглядел меня. Церемонно распрощался с придурками. Сказал:

– Дина, можно вас…

Я пошла за ним. Шельга присел на скамейку, расстелил на коленях карту-схему города. Обвел кружком парк и написал: 4.

– Это вы нас записали?

– Вас.

Он постукал карандашом по плотным белым зубам, уставясь мне куда-то в живот.

– Дина, а как вы относитесь к тому, что они говорили?

– Прикольная идея!

Шельга повел налитым плечом. Встал.

– Вы куда теперь?

– По городу.

– На хвост вам упасть можно?

– Что?

– Ну, с вами пойти.

– Нет, – сказал он, сворачивая карту. – Ждите здесь. Самое позднее послезавтра вас увезут в пригород.

– Еще чего! Я Быкова искать пойду!

– Вот с этим? – спросил Шельга, коснувшись автомата. – Без удостоверения нельзя. Хранение огнестрельного оружия запрещено законом.

– Да что вы! – фыркнула я. – А я вот храню! Ну, берете меня или нет? А то я одна пойду!

– В таком случае беру, – вздохнул Шельга. – Только отдайте мне автомат.

И пошли мы. Славно так пошли. Молчком. С приглядкой друг к другу. Этак мы кварталов пять отмерили, прежде чем я надумала осведомиться, куда мы путь держим.

– На комбинат, – удивился Шельга, – вы же сами сказали…

Пришли мы на эти заводы – правда, уже в другом месте. Шельга перед проходной придержал меня за плечо, сунул в руку что-то вроде шахтерского «лепестка». Напялила я этот намордник, потопала за ним, а Шельга уже возле одной интересной штуки чуть не приплясывает: огромный такой шар потихоньку раскачивался над развалинами какого-то корпуса. Буро-ржавый, плотно сбитый в одну исполинскую форму.

– Н-да… – сказала я.

Шар потихоньку вытягивался в длину и становился похожим на гигантскую воздушную колбасу. И замер. Мы подождали еще несколько минут – никаких изменений.

– Что это, Шельга?

– Газ какой– то, – пробормотал Шельга, двигаясь бочком в обход воздушной колбасы.

– А чего он… так? – спросила я, показывая руками. – Не распространяется в пространстве?

– Не хочет, – лаконично ответствовал Шельга. Не был, видать, Шельга ассом в химии.

Полазил он, значит, там еще – я уже за ним не пошла, поскольку заводской пейзаж действовал мне на нервы. Смотрю – идет. Постоял рядом, как возле печального памятника, потом, видно, вспомнил, что я еще жива и сказал:

– Пошли.

И рванули мы резко куда-то за город.

Шли по Сосновке – есть такие лесопосадки за городом. Шельга шагал впереди. Я смотрела в его широкую спину и потихоньку закипала: идет битых два часа и хоть бы раз оглянулся – все ли я здесь или уже сгибла в этих зарослях!

Ох! Ткнулась в него носом – спина у него чугунная, что ли? Шельга, полуобернувшись, поднял руку.

– Слышите?

Я повертела головой – тихо.

– Кто-то едет на лошади, – объяснил Шельга. И стал меня обстоятельно рассматривать. Он все делал обстоятельно.

– Дина, вы не могли бы идти быстрее?

– Не могла бы! – огрызнулась я. – Не нравится, идите один.

– Один я никуда не пойду. Сейчас вы попросите для себя лошадь.

– Тормознуть, что ли, как тачку?

– Примерно. Можете пригрозить оружием. Понимаете?

Я понимала. Я смотрела на него и не могла понять только одного – издевается он надо мной или нет? Оказывается, не издевался. Исчез в кустах, рукой махнув – выходи, мол!

И я вышла на дорогу. И нелепо сказала:

– Руки вверх!

Конечно, он рук не поднял. Сидел, не шевелясь, на лошади и смотрел на меня – пожилой мужик в сером пиджаке и кепке. Лошадь тоже косилась на меня странным взглядом. Молчание длилось так долго, что мне уже стало казаться, что это я на прицеле и это я так долго думаю – сдаться этой дикой девке или огреть ее по заду, да поехать дальше?

– Стрелять буду! – с надеждой сообщила я. Он не шевельнулся. И я с отчаяньем обернулась – ну не стрелять же мне в него, в самом деле! Чертов экспериментатор Шельга наконец объявился – пришел откуда-то из-за спины мужика по тропинке, словно шел за ним следом. Разведывал, нет ли кого еще, что ли?

Сказал тихо:

– Подвезите девушку, пожалуйста. Она очень устала.

И мужик сразу слез, ворча в том смысле, что, мол, так бы сразу и сказали, а то руки вверх, руки вверх… Даже сесть мне помог. На лошади я очутилась впервые в жизни и теперь тряслась, как мешок с говном. Рядом, держась рукой за седло, скоро шагал Шельга. А впереди почти трусцой двигался мужик.

С километр прошли и проехали молча. Потом мужик, не оборачиваясь, сказал:

– Там впереди пост, ребятки.

– А как вас пропустили?

– Лошадка вот у меня убежала, искать пошел. Что ей, твари, зона не зона… А правда, что вы там, в городе, все зараженные?

– Правда-правда, дядя, – успокоила я, – больные, нервные, зараженные, вооруженные. Чуть что – стреляем без предупреждения.

– Дина шутит, – тихо сказал Шельга. – Мы вполне здоровы.

– Вот и я смотрю – шутливая у вас подружка… Вон пост.

Шельга молча протянул мне руку – помог слезть с лошади. Сказал мужику:

– Идите.

– А вы? – спросил тот, счастливо засуетившись. – Вы что же, не пойдете?

– Пойдем. Но сначала вы предупредите.

– Он их предупредит! – сказала я, глядя на чесавшего от нас мужика с лошадью. – Он им такого наговорит! Слушайте, а когда мы обратно?

– Не знаю, – сказал Шельга.

А я знала. Он жмурился и отворачивал от меня свою твердую морду. Этот, с позволения сказать, херой, мечтал меня сплавить. Со всеми моими нравами и потрохами. Ну-ну, сказала я. Попытайтесь. Я теперь на вас, Шельга, села и ножки свесила.

Мужик уже вовсю на посту руками размахивает. Пост… Ну что там. Будка. Военный грузовик-броневик. И четыре рожи, на нас таращившиеся.

– Идемте, Дина.

Шельга делает шаг вперед и… И я не сразу понимаю, что линия пыльных фонтанчиков у его ног – очередь. Я даже не испугалась. Я смотрела в это время на Шельгу и видела, как он оторопел.

– Оружие на землю! – заорал громкоговоритель. – Оружие – на землю!

Не люблю я, когда на меня орут.

– Женщина! Оружие на землю!

– Дина…

Да подавитесь вы! Бросила я им автомат. Тем более, что нет там больше патронов. А эти орут-надрываются:

– Отойти на пять метров! На пять метров отойти!

Спасибо, рук не заставили поднять. Ну попятились мы с Шельгой… На пять, не на пять… Тот, я вижу, уже взбодрился: нравится, видать, когда все параграфы устава или чего там у них еще выполняются.

А потом эти субчики вот что проделали: залезли в свою бронированную и на нас потихоньку двинулись. Едут, значит, и вещают:

– В целях предотвращения распространения инфекции вы сейчас пройдете дезинфекцию!

Стихами кроют.

– Мы просим вас соблюдать полное спокойствие, не препятствовать осмотру наших специалистов…

Во! Да они нас, и, правда, за какую-то заразу принимают! Ну идиоты! И тут меня стукнуло – это кто идиот-то? Я же ведь первая идиотка и есть! Это, значит, меня сейчас сгребут, дезинфицируют, обследуют, может, куда запрут… А Быков? А воля-свобода? На фиг-на фиг такой график!

И я с лету ринулась в леса. Ох, мама, подарила ты мне субтильное сложение и быстрые ноги! И благодарна я буду тебе за то по гроб жизни, потому что словить меня в ту пробежку никто не смог.

Хотя, может, никто и не пытался.

В общем, удрала. Удрала, вылезла из этого деруна-лесочка, села на обочине и призадумалась. Удрать-то я удрала. А дальше что? Ой, врешь, не дальше что, а дальше – с кем? Избаловалась, в одиночку уже ходули не ходят. А бедолагу Шельгу они явно сцапали… Во психи, а?

И тут меня скрутило.

Перво-наперво стало не хватать воздуха – словно на грудь кто-то давил, не давая подыматься. Я испугалась. Я всю жизнь была здорова, как бельгийская телка, а сейчас валялась на обочине, зажимала дико трепыхавшееся сердце и уговаривала:

– Ну, чего ты, а? Ну хватит, а?..

В таком виде меня обрел возвращавшийся Шельга. Этот действовал безо всяких уговоров – сунул мне чего-то в пасть, положил под голову сумку, да еще оттянув ворот свитера, ляпнул на грудь что-то влажно-теплое…

И я быстренько пришла в норму. И обнаружила, что здоровье мое по-прежнему непоколебимо, Шельга по-прежнему со мной и жизнь по-прежнему прекрасна. Гаркнула:

– Приветствую помешанно-зараженных сограждан!

Шельга заметно вздрогнул.

– Отлегло?

– Ну. Возьмите от меня… энто мокрое. Что вы мне приклеили?

– Платок из термоса намочил.

Я оттянула прилипший свитер.

– А как вы удрали?

– Я не удрал, – поправил Шельга, – я ушел.

– И вас отпустили?

– Сначала – нет, а потом…

Он замолчал, рассеяно подкидывая платок.

– Ясно, – сказала я, – военная тайна. Да бросьте вы платок! Что вам новенького сказали?

Шельга уставился на платок, точно видел его впервые.

– Новое… – сказал медленно, – да, интересное новое…

И сунул мокрый платок в карман.

Шельга двигался по своим только ему известным делам, ну и я, естественно, с ним.

Пришли мы на Центральную. Ну да, на ту, по которой раньше демонстрации шествовали. Где Ленин показывал в одну сторону, а народ шагал в другую.

Пошли через площадь, а меня как застопорило. Стою и смотрю на нее, как баран на новые ворота. Оглянувшись, Шельга тоже притормозил.

– Что случилось, Дина?

– Давайте в обход.

– Зачем? Здесь ближе.

– Ну и пусть ближе! Пойдем в обход, правда!

Шельга повертел стриженной башкой, словно принюхиваясь.

– Шельга, не ходите!

Шельга пошел. Он пересек дорогу. Я, словно меня кто-то отпустил, побежала за ним.

И, едва ступив на первую плиту, почувствовала, что идти становится труднее – ноги наливались тяжестью, словно я шла по непролазной грязи или глубокому снегу. Ступни тянуло вниз, просто приковывало к серым плитам.

– Шельга! – позвала я тихо

Он оглянулся. Рожа напряженная, глаза – как щели.

И вдруг – треск! Это разламывались, вставали стоймя под ногами плиты. Шельга молча балансировал на одной из них. Я прыгнула вперед – плиты мягко, зыбко, как болото, заходили под ногами.

– Дина, быстро!

Мне защемило носок кроссовки. Шельга схватил и так дернул меня за руку, что едва не выдернул ее из плеча.

Мы выпрыгнули на полосу неподвижного асфальта и, пятясь, смотрели, как площадь ходит ходуном. Со стороны это выглядело интересней.

– Что вы почувствовали? – спросил Шельга, не отрывая глаз от сошедшей с ума площади. – Почему сказали идти в обход?

– Да так… сама не знаю.

– А вы не находите, что для природы это как– то все… нецелесообразно? То дома рушатся, то…

– Так закон же новый! Природа сама не знает, что с ним делать. А может, это вовсе не природа! Может, это город. Я где-то читала, что города на какой-то стадии развития становятся разумными…

– Фантастика? Не люблю. И, кроме того, зачем разумному самого себя разрушать?

– Люди тоже вроде разумные – а пьют, колются, жрут че не попадя, мечтают о чем попало!..

– Я не пью и не курю. Не колюсь. И твердо стою на своих ногах, – сказал Шельга.

– Ну, вы! – сказала я, махнув рукой, – Вы, вообще, какой-то правильный. Ангел прямо!

– Я не ангел, – тихо возразил он, – и я это знаю.

– Вы вообще, как я посмотрю, все знаете. Скучно, да?

– Знание не может быть скучным, – ровно возразил Шельга. – И, кроме того, я не могу знать все. Я не знаю, например, что творится в этом городе. Но я хочу это узнать. А вы, Дина, вроде бы и не хотите. Не думаете об этом, правда?

Я засунула руки в карманы. Оглядела чистенького, подтянутого Шельгу – от ботинок до светлой головы.

– Не хочу, – кивнула. – Нет, вернее, хочу, но не так, как вы. Мне и так здесь нравится. Он – как я. А вы… вы, наверное, с ума сойдете, если не поймете. Вам все надо по полочкам.

– Это плохо? – спросил Шельга спокойно.

– Просто все по полочкам не получится. Я вот, например, не войду. Ясно?

– Я для вас заведу целый шкаф, – засмеялся Шельга, разом смахивая с меня раздражение. Смех у него был славный.

А потом мы встретили веселого человека. Странника. Шел он нам навстречу по улице, а параллельным ему курсом двигалась здоровенная красивущая псина. Сближались потихонечку, приглядываясь. Странник нам шибко не возрадовался, но уклониться от встречи не пытался. Был он лохмат, бос и бледен.

– Добрый день, – сказал Шельга.

– Я Странник, – быстро, словно упреждая наши вопросы или действия, сказал тот.

– Простите?.. – вежливо переспросил Шельга.

– Ну странник он, – объяснила я. – Странник и все тут. Пес чей?

Пес был здоровый, породы неизвестной и глядел на нас, присев в сторонке. Я подошла – он подобрал длинный язык и искательно ткнулся мокрым носом в мою руку.

– Он сам по себе, – равнодушно сказал Странник.

Я похлопала по густой пыльной шкуре.

– Жарко, да?

Пес улыбнулся. Шельга меж тем вел светскую беседу.

– И куда вы путь держите?

– По городу, – охотно сообщил Странник, – каждый раз что-нибудь новенькое. То люди, то…

Шельга уже шелестел картой.

– Где вы видели людей?

– Нет, – дружелюбно сказал Странник, – я в эти дела не вмешиваюсь. У меня такой принцип.

– Мы ничего им не сделаем.

Странник широко улыбнулся и помотал головой.

– Нет-нет, я же сказал…

Я уткнулась подбородком в твердый затылок пса. У Шельги были очень узкие глаза.

– Я прошу вас, – тихо сказал он. – Где вы видели людей?

Странник пожал плечами и стал подтягивать лямки своего задрипанного рюкзака.

– Я еще раз спрашиваю вас… – монотонно говорил Шельга. Странник косо поглядел не него. Потом на меня – что, мол, он у вас не дослышит?

Я подняла длинное ухо пса и шепнула ему:

– А лучше б сказал. А то он расстроится. А профессия у него нервная.

– Да-а… – протянул Странник, нерешительно косясь на меня.

Шельга молча смотрел на его босые ноги.

– Ну да, ну да, – быстро сказал Странник, – но их там мало было… У завода да еще у райисполкома…

Шельга молча протянул ему карандаш. Странник тиснул карту к стене дома и стал что-то там вычерчивать, одновременно приговаривая:

– Вроде без оружия… Чем занимаются? На знаю, не доложились, гражданин начальник. Задевать не задевают, но к себе не приглашают. За главного у них парень был. Рослый такой, видный…

Я надавила пальцем на нос пса.

– Какой он?

– Парень?

– Ну не ты же!

– Волосы темные, глаза темные…

– Дина, вы думаете…

– А одет как?

– Обыкновенно. Джинсы, свитер серо-белый, куртка камуфляжная…

– А почему – был?

– Дина…

– Нет, ну БЫЛ-то почему?

Странник озадаченно посмотрел на Шельгу.

– Так его же убили…

Я подумала. Дернула пса за мягкое горячее ухо, поднялась, повернулась – пойти куда-то…

И оказалась почему-то на скамейке. Рядом испуганно мотался Странник. Надо мной – желтые растерянные глаза Шельги.

– Ты понимаешь, – сказала я им, этим глазам, – ты понимаешь, какое дело…

– Дина, – тихо шевельнулись его губы. – Дина, это ошибка, это не он.

День пятый

Он не сразу понял. Даже когда увидел стоящую у окна женщину. Даже когда она обернулась, и он увидел очень знакомое лицо. Это была не его Динго. Та налетела бы с воплями, с визгами, так что обернулись бы все прохожие, повисла б на шее, болтая ногами. Эта… эта шла навстречу, не снимая с тощего плеча автомат, и медленно улыбалась, словно тоже не могла его узнать. Остановилась, закинув голову.

– Ну здравствуй, Быков…

Он увидел ее тонкую шею, волосы, собранные на затылке, усталые плывущие глаза, исцарапанные руки со сбитыми ногтями и, преодолевая невесть откуда взявшуюся робость, шагнул навстречу:

– Привет, Динго…

Обнял здоровой рукой узкую теплую спину, приподнял, чувствуя под пальцами тугую маленькую грудь. Хотел поцеловаться, но со стесненным дыханием тронул губами жесткие пыльные волосы и одеревенело опустил на пол.

"Фу ты, черт!" – подумал неловко, пытаясь непослушными пальцами достать из пачки сигарету. Глянул исподлобья. Динка смотрела ему за спину.

– Вот это Быков!

– Знаю, – отозвался Шельга с чем-то таким в голосе, что он немедленно обернулся. И увидел напряженно сощурившиеся глаза. "Фу ты, черт!.."

А теперь каюсь – я все это выдумала. Просто Быков мне обрадовался. А у Шельги просто было с утра плохое настроение. Вот и все.

Мы устроились в маленькой комнатушке одной из квартир. Окна для светомаскировки занавесили одеялом, хотя зажгли-то всего один фонарик.

– Болит? – хмуро спросила я.

Быков осторожно подвигал рукой.

– Есть немного.

– Так они ушли? – продолжал расспросы Шельга.

– Ну. Как нас на Театральной обстреляли, так я их больше не видел. А я вот эту красавицу остался искать. Она же тогда удрала, адреса не оставила.

– Можете вы мне объяснить – что вы все сюда лезете? Ну, мародеры – понятно. «Зеленые» тоже… Ну вы-то?

– Я? – Быков поглядел на меня. – Я бы, наверное, сюда не сунулся… если бы не это сокровище. Она кого угодно с толку собьет.

– Чуть что – сразу Косой… – проворчала я.

– Что ты обо всем этом думаешь, Николай?

– Не знаю, – тихо сказал Шельга, – пока не знаю. Но авария на заводе…

– Где? – легко сказал Быков. – Где она, родимая? Кто ее ликвидирует? Почему тут дома… резвятся? Почему не работают приемники и телевизоры? И вообще, может мы все здесь немного того?

– Не знаю, – сказал Шельга, – в порядке ли у нас психика, но Комитет все-таки существует. И опасность серьезной аварии тоже существует. А мы не можем послать сюда ремонтников, потому что они поставили ультиматум и не слышат наших предупреждений. Они знать ничего не хотят. Взрыв на комбинате – это репетиция. На десерт они приготовили основные цеха…

– Десант.

– Думали, – отмахнулся Шельга, – но если у взрывного устройства фанат… Вся котловина будет отравлена в течение считанных часов. Что можно успеть сделать? Там эвакуируют Кировский и Куйбышевский. Сотни тысяч человек…

– Что требуют?

– В принципе невозможного. В том-то все и дело. Мы можем только тянуть время.

– А ты?

– Что?

– Ты здесь зачем?

– Частично – для переговоров.

– И как же ты с ними будешь переговариваться?

– Они знают, как меня найти.

– Они возьмут тебя в заложники.

– У них в заложниках вся котловина.

– Это неважно. Главное для подонков – сознание всесильности. Хотя бы в отношении одного человека. Суметь поставить его на колени.

– Меня никто не поставит на колени.

– Есть много способов поставить человека на колени, – возразил Быков.

Мне этот спор надоел. Вот когда будут ставить, тогда и посмотрим. Открыла Грина. Люблю, да! Могу дочитать до конца, перевернуть и начать сначала. И мир становится тихим. И ты в сотый раз ждешь чуда, которое никогда не происходит…

Я прислонилась головой к стене. Тихий разговор мужиков, на кухне капает вода, тихо греет воздух на моей головой фонарик. А где-то до галлюцинации ясные, существуют алые паруса, доброе море, Грэй и Ассоль с детскими глазами. И белые чайки режут сильными крыльями синее высокое небо…

Я открыла глаза. Мужики молча смотрели на меня. А я терпеть не могу, когда меня разглядывают. Тем более, что с правой стороны мой профиль еще хуже, чем с левой.

– Чего вы? – хмуро спросила я.

Шельга встал.

– Ну, я пошел.

– Куда? – удивились мы с Быковым.

– Спать.

– Так вот же…

– Спокойной ночи.

Шельга растворился в темноте коридора.

Быков уставился на меня в затруднении.

– Дина… ты давно на себя в зеркало смотрела?

– Чего это? – агрессивно спросила я.

Быков открыл дверцу шкафа, молча поманил меня. Я нехотя подплелась. Быков неожиданно взял меня двумя руками за голову и придвинул к темному зеркалу. Я неохотно посмотрела. Изображение ответило мне таким же неприязненным взглядом. Мы друг другу активно не нравились. Я подняла глаза на уткнувшегося в мой затылок Быкова.

– Ну?

– В тебе что-то изменилось…

– Форма носа? – съехидничала я.

Быков явно растерялся.

– Носа? Может быть…

– Ты что, совсем?

Быков повел плечом и отпустил меня. Задрал угол «светомаскировки».

– Вот это да!

Я подлетела и ахнула. Город горел.

Пылали белым огнем блоки домов и паребрики тротуаров, светились желтым паутина проводов и трещины в асфальте. Гигантскими голубыми свечами горели столбы и деревья. И над этим городом-привидением плыла зеленая луна, то и дело ныряя в стремительно несущиеся чернильные тучи.

День шестой

Наутро мы разделились. Почти поровну. Потому что мы с Быковым и Псом стоили столько же, сколько один Шельга. Правда, мужики все утро пытались засадить меня под замок, но мы с Псом прорвались.

Забрели мы в частный сектор – тот, что посередине города. Чахлые заборчики, облезлые дома, черные одно-двухэтажные бараки…

Быков шлепал на стены рукописные объявления, совал нос во всякие закоулки, напевал и бормотал – в общем, вел активный образ жизни.

А Пес вдруг взвыл. Он остановился у ничем не примечательного домишки, наклонил низко лобастую голову и выл. Но не похоронно, а словно звал кого, подумала – меня – подошла, нет, только глаз скосил, грустный и требовательный глаз.

– Чего он? – нетерпеливо спросил Быков, выскакивая из проулка.

– Чего ты? – спросила я у Пса. Он понюхал каменный фундамент и взвыл с новой силой.

– Глянем? – предложил Быков.

– А вдруг там… как та бабка?

Его аж перекосило. Вчера рассказывал, как забрел в квартиру, а там на диване – полуразложившийся труп старухи. Забыли…

Быков полновесно шлепнул Пса по твердому заду – тот поджался, сел, и, задрав голову, посмотрел на Быкова.

– Хватит! – сурово сказал Быков. – Пошли смотреть.

Я еще не успела удивиться, что дверь заперта изнутри, как Быков с привычной легкостью ее взломал. Вот и еще специальность – с голоду не помрет. Дом-то… Веранда, сенки, да маленькая комнатушка. И ни души.