Текст книги "Мой город (СИ)"

Автор книги: Наталья Колесова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Колесова Наталья Валенидовна
Мой город

"Я видел сон…

Не все в нем было сном".

Байрон

День первый

Сегодня мне опять приснился мой сон. Ненормальность первая. Нет, первая была не эта. Первая – я родилась, хотя никто меня вовсе не желал. Ни мать, ни Яснев-старший, ни, тем более, Яснев-младший.

Потом была ненормальность вторая. Имечко. Диана. Ничего себе, да? При моей-то физиомордии!

Теперь случилась ненормальность третья. Я опять летала.

На улице тепло, темно, сыро. В лужах отражается тускло-дрожащий свет фонарей. Я иду босиком по теплому мокрому асфальту и гляжу в небо. Небо слепое, только над головой горит голубая звезда. Потом я бегу. Легкая, как пух, я перепрыгиваю через громадные лужи, задерживаюсь в густом воздухе все дольше, а потом вдруг понимаю, что не бегу, а уже лечу, и это очень просто – раскинь руки, подставь лицо теплому мягкому ветру…

А потом вдруг сорвалась в черную пропасть, закричала и – проснулась. Сердце колотится, по стенам полосы света бегают, где-то что-то громыхает, в стекла ветер долбится – жуть, да и только! И за рекой что-то горит. Ровно так. Эффектно. Голубоватым пламенем. И не поймешь – то ли пожар на комбинате, то ли так оно и надо…

Ну вот. А утром слышу – бабки на скамейках распускают великолепнейшие, зловещейшие слухи: авария, грят, на комбинате астрашенная, столько-то сотен сразу концы отдали, столько-то в больнице последние минутки доживают… Целая партия из нашего дома спозаранку манатки сматывает – подальше от греха. Химия, как-никак… И никого не пускают на тот берег. Последнее я быстренько проверила – смоталась до моста. И вправду солдаты стоят, морды серьезные. Интере-есно!

Быкову брякнула: че, мол, старый, думаешь? А он в трубку подышал и посоветовал лучше готовиться к семинарам. Прям почти по идиотской школьной присказке из идиотских школьных песенников: всякая там любовь-кровь, "секрет для мальчиков", "секрет для девочек", картиночки-стишочки, гадалки и всякая такая мутота. Но это уже потом понимаешь – мутота. А тогда это неизбежно и неистребимо – своего рода эпидемия.

Так вот, есть там такое пожелание:

"Реки Волга и Дунай

первые в Европе.

Ты меня не забывай

И учи уроки"

Вот на таком уровне Быков со мной иногда общается. Маразматик несчастнейший…

Плюнула я в трубку и пошла на набережную. Народу – куча. Стоят, галдят, кто с биноклем, кто просто так на тот берег пялится. А че смотреть – стоят себе корпуса. Целехоньки.

Тут я с пацаном и стреканулась. С Димкой. Он в городе ночевал, а на той стороне у него мать и брат. Домой тыщу раз звонил – молчат. Не психуй, говорю, может, скоро пускать начнут, а он головой мотает – уши лопухами – ему один сказал, что не авария там вовсе, а вообще черте че творится и неизвестно, когда это черте че кончится… Посоветовала я ему почаще лапшу с ушей стряхивать, а сама вся аж зачесалась – что ж там все-таки такое?

Послонялись по улицам, я его к себе зазвала – жрать. Маман у меня выдрессирована. Рта лишний раз не откроет. А откроет – пусть пеняет на себя.

В холодильнике, как всегда, мышь повесилась. Я по магазинам не хожу, а мать воздухом питается. Нашла в звенящем посудой серванте лежалую банку сгухи, вспорола ей помятое брюхо, и стали мы с Димкой чаи гонять. Тот на мать косится. А что – мать? Читает. Нашла себе защиту от жизни. С отцом жила – тоже все читала. Вместо успокоительных. Теперь от меня лечится. Ну читала бы себе сама, на кой черт меня-то приучила! Наглоталась я книг, как отравы, попробуй, разберись теперь, где тот роман, а где жизнь.

Отец нам после размена «хрущобу» оставил – руку от одной стены протянешь, в другую воткнешься. Ладно, матери все по фене, да и мне, в принципе, тоже. Надо будет – втисну между тахтой и столом раскладушку – спи, Дмитрий, не хочу!

– Мать, – говорю, – ты хоть знаешь, что в городе-то творится?

Та очки сняла, глаза, как у побитой собаки – так бы и убила! Живут же на свете такие размазни! Блекло-розовая, с голубыми прожилками… Отец и женился на ней из-за этой ее… розовости.

Пошли мы слухи собирать. Мотали на ус в кабаках, на Университетской в толпе поболтались, сняли сливки с гипотез бабок на скамейках, охотно слушали тинейджеров. Неполный список словленного:

1. Ночью кто-то где-то набросал листовок. Никто их не читал, но по сарафанному радио вариантов хоть отбавляй. Мы и отбавляем.

2. Расследовать аварию прибыли фээсбэшники то ли из области, то ли из самой Москвы.

3. Не авария то вовсе, а знамение господне.

4. На той стороне агромадные митинги – то ли очередной ущемленной нации, то ли оголодавших бюджетников.

5. Соли не будет, и в магазинах выстроились длиннющие очереди за ней, а заодно и за всеми остальными продуктами.

6. Опять кто-то где-то объявил то ли забастовку, то ли голодовку.

И тэ дэ. И тэ пэ. "Я считаю, – орал лысый и толстой, наскакивая на прохожих, – что политика наших властей неверна и политически вредна! Пусть объяснят, что случилось, и мы будем вместе бороться с опасностью!" "Гражданин, да успокойтесь вы! Ну, авария на закрытом предприятии, разберутся без нас с вами…" "Нет, но я все-таки считаю…"

"Официалка" появилась к вечеру. Как всегда, доводит до бешенства. Вследствие короткого замыкания произошла аварийная остановка основных производственных линий. Выбросы в атмосферу и реку не зарегистрированы, но в качестве меры безопасности производится эвакуация прилежащих к комбинату районов. Распространение панических слухов и мародерство будут решительно пресекаться. Следите за сообщениями по радио и местному телевидению.

В общем и целом – будьте спокойны и оптимистичны, не поддавайтесь панике, надейтесь на нас…

А мы уж вас похороним.

Покумекали мы, как попасть на тот берег. Вплавь – не моржи, апрель месяц как-никак, на лодке – патрульные катера на реке дежурят. Под мостом – опять же не партизане мы, не привычны.

С тем и спать легли.

День второй

Мозги работали и во сне. Потому что утром я соскочила и заорала:

– Подъем! Быстро! Придумала!

Кутаясь в простыню, Димка ошалело хлопал глазами. Я прыгала по комнате, бросая в сумку шмотки, фотик, сигареты, консервы…

И затормозила – Быков.

И мы завернули к нему.

Наверное, в бабе никогда не умрет ее прамама-обезьяна. Во мне, во всяком случае, она проживает, и довольно-таки активно. По лестнице спускалась Лариса. Свежая, спокойная, прекрасная – и я опять пожалела Быкова. Перед красотой люди иногда удивительно беззащитны.

А потом представила, что это я – Лариса. Что это я иду легкой, изящной, надменной походкой. Что это за мной следят восторженными влажными глазами все мужики на свете. Но, запнувшись, едва не грохнулась и опять поскакала наверх через две ступеньки.

Дверь была открыта. Я прокралась по коридору к кухне. Быков в пиджаке, при галстуке, сидел за столом, сжав руками лохматую голову.

Ах, Быков-Быков! Вроде все при нем – вид, рост, тряпки, машина, деньги, девочки…

– Напустил дымовую завесу! – громко сказала я. Быков вздрогнул, но головы не поднял. Я стукнула его по твердому плечу:

– Можно войти?

– Занято, – глухо ответил он. Глянул быстро исподлобья – и я в обалдении пала на табурет. У Быкова были мокрые глаза.

– Ты чего… Быков?

Его лицо перекосило дрожащей улыбкой.

– Она совсем ушла.

Кто ушел и куда ушел – объяснять было не надо. Женского во мне всегда было мало. Утешать, во всяком случае, я не умею. Я вздохнула и сказала бодро:

– И правильно сделала. Давно пора. Я бы тебя бросила на третий день, а она три года терпела. Да ты ей за это должен в ножки поклониться!

Во был цирк! Быков взвился, будто его шилом в задницу кольнули – аж табуретку опрокинул – и сдавленным, знаете, таким страстно-яростным шепотом вопросил:

– В ножки? За что? За это! – рявкнул он так, что уши заложило и эхо по квартире разнеслось. Лапы длинные раскинул, словно предлагая полюбоваться обстановкой. Ничего себе обстановочка, крутая…

– Или за это?! – теперь он гулко бухнул по своей широкой груди. Взлохмаченный, с глубоко запавшими глазами, он был сейчас страшен. И жалок. Какие же они все-таки бабы, эти мужики!

На столе среди окурков – Ларисина фотка. Любуется, болван сентиментальный! Слезки проливает! Я потрогала гладкую бумагу и, крепко ухватив за края, рванула.

– Не надо!

Но я успела быстрее и швырнула ему в морду клочки Ларисы.

– Тряпка!

Что я там орала, не могла вспомнить уже и через пять минут. Вдохновение, знаете… Но разорялась по страшному. А Быков глядел на меня, не мигая, и белые клочки бумаги запутались в его темных волосах, словно клочья седины. Ох, думаю, щас как врежет! А он… взял мою руку и тронул горячими влажными губами. Я только глазами хлопала. А этот… черт повернулся и свалил от меня в ванную.

Подняв вверх руку, я разглядывала ее, как чужую. Рук мужчины мне сроду-роду не целовали.

Главное – всегда вовремя остановиться. Я мельком глянула в зеркало и опустила руку. Не успеешь оглянуться – и Быков станет значить в твоей жизни больше, чем ему положено. Слава Богу, везде есть зеркала…

Он явился с блестящей мокрой головой и уже без ужасного черного пиджака – в нем Быков смахивал на покойника. Потянулся длинным телом и свалился на диван. Задрал ноги на стену. Сказал, глядя в потолок:

– Как живешь, Динго?

– Тускло. А ты очень жить хочешь?

Быков дрыгнул коленом.

– Ты что, решила меня сегодня доконать?

– Да не…

– Вот и гуляй!

Я свистнула. Спрыгнула с подоконника. Поправила шнурки. И пошла – «гулять».

– Стой, – негромко сказал Быков. И заорал. – Тебе говорят, идиотка!

Я затормозила. Приподнявшись на локте, он смотрел на меня с бешенством.

– Опять тебе что-то стукнуло? Ну?

– А ты что, не знаешь? Пошевели мозгами!

– Так. Зачем – тебе – это – нужно?

– Что?

– То! – свирепо сказал он.

– Затем что другого ничего не нужно. Ну ты как хочешь, конечно…

Быков вновь уставился в потолок.

– З-забавно… И как?

– Знаю. Я пошла.

– Сядь.

– А что?

– А то.

Медленно, с трудом сел. Рожа измятая, красными пятнами. Тусклые глаза.

– Ну? – спросила я.

– Ага, – сказал Быков.

И зевнул.

Минут через двадцать после отъезда электрички по вагону быстро прошагал проводник, предупреждая уже охрипшим голосом:

– Граждане пассажиры! Здесь всякое случается. Убедительная просьба – всем лечь и прикрыть головы.

Ошеломленные таким предложением люди пытались что-то выяснить, но он, отмахиваясь, уходил от нас, вещая свою "убедительную просьбу". Пассажиры нерешительно переглядывались. Кое-кто поосторожнее или поопытней уже расстилал на полу газеты.

– Ложитесь-ложитесь, – сказали и нам, – сейчас будет дело.

– Димитрий! – быстро скомандовал Быков. – Под скамью! Динго, на пол!

Он вытянул длинные ноги, успел еще переругнуться с теми, кого они потревожили на той стороне, и вдруг резко, больно ткнул меня носом в пыльный пол электрички, да еще локтем сверху придавил. Не успела я возмутиться – раздался грохот выбитого стекла, кто-то вскрикнул и пошло-поехало громыхать-звенеть-бухать по всему составу. Я с трудом раскрыла зажмуренные веки, попыталась поднять голову. Но Быков, ругнувшись мне в ухо, надавил сильнее, чуть не свернув шею, и я осталась лежать так – прижавшись щекой к грязному полу и вздрагивая при каждом новом грохоте…

Выползли из поезда на полусогнутых.

– Что это было-то? – спросила я, обирая из волос стекла.

– А… его знает! – разъяснил Быков. Он при мне в выражениях не стесняется. При мне никто не стесняется в выражениях.

Поднялись мы на Соколуху. Видок – во! Кругом могилки-могилки-могилки-кресты– звезды-обелиски, а посредине – она. Развалюха. Старая крепость. Сколько себя помню, с города регулярно взимали поборы – на ее восстановление. И где теперь те капиталы…

Всю жизнь пацаны искали в крепости потайной ход – через реку на тот берег, как гласит старинная легенда. Найти не нашли, но одного засыпало. И все ходы зацементировали. Кроме моего…

Камень пошел удивительно легко – точно его недавно двигали. Быков сунулся в потайной лаз, шумно потянул носом:

– М-да, преисподняя… Ну веди, Вергильша…

Я и вывела. И ничего мы на той стороне не увидели. Вернее, никого. Шли по совершенно пустому городу, шаги отпечатывались в тишине улиц, отдавались внутри домов с кое-где выбитыми стеклами, повторялись угрожающе где-то впереди.

– Ну ни-ко-го! – потрясенно говорил Димка, вертя головой. Быков задумчиво поглаживал ствол автомата, который неизвестно почему достал из своей сумищи, за-видев пустую улицу. Оружием в городе никого уже не удивишь – без него у нас даже в магазин не сходишь, не говоря уж о другом районе. Димка глядел, пускал слюни, но просить опробовать пока не решался. Быков, похоже, произвел на него неизгладимое впечатление. Этакий двухметровый супермен, нэ подходы, а то зарэжу!

Быков шел все медленнее. Остановился. Из-под бровей мрачно смотрел на шевелившиеся тополями проулки.

– Не нравится мне все это, – изрек, – этак мы весь город пройдем.

– А что делать?

Он очень внимательно осмотрел нас. По очереди.

– Люди, – сказал тихо, – вернемся?

Мы шумно возмутились. Быков вздохнул.

– Ну, двинулись дальше, друзья-мушкетеры!

И мы двинулись. И услышали рев приближавшейся машины – квартала за три до нас. И неизвестно чего шуганувшись, дружненько нырнули за угол.

…Ее вынесло и развернуло прямо напротив нас – громадный военный грузовик. За визгом тормозов я ничего не услышала. Зато услышал Быков и рванул под прикрытие остановившейся с работающим мотором машины. Присел, вскинул автомат… Куда он стрелял? Не знаю. По-моему, он и сам не знал. Я видела сбоку его побелевшую щеку, напряженные губы, сощуренный глаз. Вдруг бросил автомат, прыгнул к кабине, рванул на себя дверь, обрушился с подножки на асфальт, как-то сразу очутился у заднего колеса, установил пулемет (или что там еще – на ножках). Дал очередь.

И вдруг все стихло. Даже мотор заглох.

Я это все длинно описываю, а так все было быстро – трах, бах…

Быков медленно, словно отдирая себя от асфальта, поднялся, тщательно отряхнул колени. Обернулся. Казалось, Быков сейчас рассмеется или расплачется – так возбужденно дергались его губы.

– Быков, – сказала я в ошеломлении, – ты чего это тут… развоевался?

– Так стреляли же, – неохотно ответствовал Быков, – а у меня рефлекс.

– Какой рефлекс?

– Условный.

Пощурился куда-то вдаль. Сказал медленно:

– Дали бы по бензобаку… кажется, они такие же вояки, как и мы. Хреновые.

– Кто – они?

– Я знаю? – окрысился Быков.

– А чего стрелял? Может, они это… так просто?

– Просто? – вскинул Быков крылатейшую бровь. Взял меня за локоть, подтащил к кабине. Там – ничком, лицом в руль – лежал человек в военной форме.

– Смотри. Это дяди так просто. Шутят.

И полез к шоферу в карман.

– Зачем? – спросила я.

Быков только оскалился. Сунул, не глядя, в карман куртки твердую книжечку, крикнул:

– Димка, что там?

– Пусто, – Димка спрыгнул из кузова. – Ящики одни. Теперь на машине поедем?

– Куда?

– Ну… по городу.

– Ага. Езжайте, Димитрий. Флаг вам в руки. И барабан на шею.

– Нет, а че… – начал было Димка и заткнулся. Он увидел шофера.

– А с… ним что будем делать? – спросила я.

– Похороним, – огрызнулся Быков. Подумал серьезно. Встал на подножку, легко, как куклу, подвинул на сиденье тело, попытался закрыть дверь, Она не закрывалась – мешали ноги шофера. Быков взмок. И тут еще начал икать Димка.

– Ладно, – сказал Быков зло. Подобрал с асфальта этот… пулемет, сунул Димке автомат и пошел вдоль улицы. Я оглянулась. Машина стояла покосившейся зеленой коробкой – как сломанная детьми игрушка. За лобовым стеклом шофера не было видно.

Не то чтобы было жутко. Не то чтобы было жалко. Непонятно было. Странно.

– Быков, а может, он еще живой?

Быков даже не оглянулся. Свернул в первую же арку, прислонился спиной к обшарпанной стене и стал себя охлопывать.

– Ты чего? – нервно спросила я.

– Сигареты ищу.

С сигаретой в руках он себя и хлопал.

– Вон, – сказала я.

– Ага. Мерси… – Быков зажал зубами белую палочку, прикурил и долго мотал в воздухе спичкой.

– Потухла, – сказала я.

– Что? Ага…

Димка тоже прикурил. Они стояли и задумчиво курили, а я стояла и смотрела на Быкова. Трусил Быков непередаваемо.

– Поднатаскали тебя в десанте, – сказала я.

– Ты что, Серега, в десанте был? А где?

Быков глянул через плечо и сказал неохотно:

– Это было давно и неправда.

– Ты в кого стрелял-то, Быков?

Он сморщился, выдохнул дым некрасиво – как будто кипящий чайник открыли.

– В белый свет, как в копеечку.

– А я думал, ты их всех… – разочарованно протянул Димка.

Быков опять оглянулся:

– Ага. Одним махом семерых побивахом…

– У тебя что, клаустрофобия? – спросила я.

– Что? – переспросил Быков.

– Боязнь открытых пространств.

– Клаустрофобия – боязнь закрытых пространств. Знакомство с психиатрией у тебя явно шапочное.

– А у тебя – личное?

– Любительское.

– Ну и катись со своим любительским…

– Ага? – рассеянно сказал Быков, отрывая от асфальта пулемет

– Ага! – свирепо сказала я. – Пушку поставь!

– А что ты ей будешь делать? – осведомился Быков. – Гвозди заколачивать?

– Выяснять!

– И что же, разрешите поинтересоваться?

– Почему в нашем родном российском городе на нашей родной российской улице подстреливают наших родных российских шоферов, словно диких селезней!

– Чеканная формулировочка, – пропел Быков. – И трупов вы, значит, не боитесь?

– Нет, – сразу сказал Димка, и стало ясно – еще как!

– З-забавно, – сказал Быков. – Есть хотите?

– Нет! – сказали мы хором.

– А я – да, – сказал он и стал давиться бутербродом. Давился долго и старательно. Потом отряхнул крошки с куртки, тщательно потянулся и сказал:

– Пошли.

– Куда?

– Туда, – объяснил Быков, взмахом руки решительно указуя на подъезд.

И мы пошли. Сначала скромно, ступая на цыпочки, стучали и звонили. Осторожно заходили в открытые двери, где они были. Потом обнаглели – влетали-вылетали, влетали-вылетали. В одних квартирах был порядок. В других беспорядок. Но во всех одинаково никого не было.

– Вода есть, – бормотал Быков, – свет… так, тоже есть. А они отправились трехсоттысячной группой за город поваляться на травке…

– Она еще не выросла.

– …на еще не выросшей травке, послушать пение кукушки…

– Кукушки не поют.

– …не занудничай… и отведать березового сока. Может, мы здесь и поживем? Не ночевать же нам на улице. Тем более, что по ночам в каменных джунглях бродят дикие звери.

Мы стояли и смотрели на аккуратно застеленную белым покрывалом двуспальную кровать. Было тихо.

– Нет, – сказал Быков. – Пожалуй, нам здесь тоже будет грустно.

И потопал к дверям. Это спившийся идиот как-то умудрялся все понимать. Спать в одной из этих квартир – все равно что ночевать в одной комнате с мертвецом. Кто пробовал?

Быков сунулся в последнюю на площадке дверь, замедленно повернулся и аккуратно притворил ее за собой.

– Пошли, – сказал бодро, – в гостиницу. Выберем номер-люкс…

– А там занято.

– А мы скажем "ах, простите" и поищем пустой…

И коротко размахнувшись, ударил прикладом шедшего впереди Димку. Тот охнул и поехал вниз по лестнице. Я отлетела к стене, отфутболенная плечом Быкова. Было тихо. Голова Быкова и дуло пулемета смотрели вверх. Гляделся Быков очень эффектно.

Он коротко вздохнул и опустил пулемет.

– Показалось…

Димка поднялся со ступенек, подержался с искривленным ртом за бок. Шепотом ругаясь, поковылял вниз.

– Креститься надо, – порекомендовала я, потирая онемевшее плечо. – Чуть не прибил.

– Буду, – послушно ответствовал Быков, идя за мной по лестнице. Надо же… Может, ему валерьянки какой? А то он нас в один день покалечит, со своими рефлексами-психозами…

Сверху, стуча по перилам, полетели камешки. Какие… камешки? Откуда? Я задрала голову. Видный просвет пролетов был пуст.

– Иди-иди! – быстро сказал Быков, оттаскивая меня за шиворот от перил.

– Там, правда, никого не было, Быков?

– Правда-правда, – и он пробкой вытолкнул меня из подъезда. А сам задержался – я обернулась – он пусто и сосредоточенно смотрел перед собой. Слушал. Вздохнул и осторожно, как стеклянную, закрыл за собой подъездную дверь.

А потом мы наткнулись на дедка. Был он на выходных в Заречном, возвратился в город прямиком через бор – прогулялся (ну ни фига себе прогулочки – десять кэмэ!). Ходил-бродил, никого не видел, выстрелов не слышал.

Я скучала. С самого начал было ясно – от деда толку не добьешься. Хотя попервости мы обрадовались ему, как родному.

– Ваша версия? – деловито спрашивал Быков.

– Эвакуация, – по-солдатски кратко ответствовал старикашка.

– Причины?

– Авария. Вы ведь знаете, эти заводы…

– Вы здесь с самого утра. Последствия аварии ощущаете?

– Нет, но… может быть, она только угрожает произойти?

– Ага, – сказал Быков, почесывая нос. – Это вы к тому, что не пора ли нам пора? Разумно. Только кто стрелял? Не пожелавшие эвакуироваться, что ли?

Учитель вздохнул.

– Да, этого я тоже не понимаю. Но если принимаются меры к ликвидации аварии, то людей следует искать в Заводском районе, не так ли?

– Поищем. Что тебе, Димитрий?

– Давайте сначала ко мне. Если мамка уехала, она записку оставит.

– А давайте, разделимся, – предложила я, – вы в Заводской, а мы к Димке. Экономия времени и людских ресурсов.

– С такой экономией ресурсы быстро исчерпаются, – мрачно сказал Быков. – Все идем в Заводской.

И пошли мы в Заводской.

Лавировавший то из дворов на улицу, то обратно – хотя толку-то, по-моему, от такого вихляния! – Быков, наконец, прочно вывел нас на проспект и шел впереди, твердо ставя длинные элегантные ноги. Вот черт – где только не шлялся, и хоть бы где пылинка или морщинка! Но я же… я с опаской посмотрела на жеваные-пережеваные ветеранские мои штаны. Н-да-с, видок у нас аля-улю. Роскошный видок. А, щегольнем на том свете! И серьезно задумалась – а в чем же ходят на том свете? Ну, рай более-менее понятно – туника там белая и прочее. А ад? Наверняка голяком – неужто черти поджаривают в одежде? Обнажайте свои телеса, граждане-грешники! Хотя мне и обнажать, считай, нечего…

Быков впереди остановился, наклонился. Присел на корточки, что-то разглядывая. Подойдя, мы уставились тоже. Асфальт вспучился широкой неровной полосой поперек всего проспекта – словно снизу что-то долго и упорно напирало. Будто кто-то большой хотел выйти, но не вышел, раздумал, только сопки от своих усилий оставил: вон, впереди целое море!

– Тектонические складки! – авторитетно объяснил недавно учивший географию Димка.

Быков разогнулся, осторожно подставил ногу на «складку», подавил, пружиня. Держит. И скакнул, не оглядываясь, на другую «сопку». Он-то скакнул. А вот дедулька пыхтит, на асфальтовые сдвиги взбираясь. Тяжко, ему, сердешному. Вверх-вниз, вверх-вниз… Чем мы не горные козы?

– За козла ответишь! – пообещал Быков, не оборачиваясь. Это у нас бывает. То ли думаем одинаково, то ли мысли иногда друг у друга читаем… Вверх-вниз… Бам-с! Ая-я– яй! Села на выступ, закатала штанину.

– Больно?

– Чтоб тебя, Динго! – Быков. – Смотреть под ноги надо!

– Скакать поменьше надо! – огрызнулась я. – Распрыгался! Платок хоть дайте!

– Свой надо иметь.

– Да иди ты…

– А вот у меня, – суетился дед, – бинтик есть… и зеленочка…

И еще целый склад в оттопыренных карманах. Аптеку грабанул, что ли? З-забавно, как говорит Быков. Я встала, подрыгала перевязанной ногой. И увидела в расщелине асфальта блекло-синий цветок. Цветы тут, елки-палки, растут… Черте че, а не город. Пнула его рассеянно и похромала за мужиками.

И мы уже дошли до перекрестка, когда произошло это…

В спину словно кто-то толкнул теплой громадной пятерней и мы обернулись разом. Дом, мимо которого мы только что прошли, бесшумно обрушивался вниз. Нет, не обрушивался, а съезжал, как съезжает песок со слишком высоко построенной песчаной горки… Ну, понятно? Просто мягко и совершенно бесшумно осыпался на проспект, словно был построен не из плит, а из пыли.

Быков тянул меня за шиворот, а я все не могла отвернуться, все смотрела. И Димка глядел – у него висли губы. И дедуля хлопал себя по ляжкам и бормотал что-то очень невнятное. И Быков жал меня к себе, гладил по спине и говорил, как лошади:

– Ну… ну…

И только тогда я поняла, что меня изрядно потряхивает. Вернее, не потряхивает, а прямо-таки колотит.

– Ну… – говорил Быков, хлопая меня по загривку. В чувство приводил. Самого бы кто привел – морда-то серая…

Это маленькое происшествие придало нам скорости. Больше мы не останавливались – неслись плотной стайкой посреди проспекта, и город все глубже заглатывал нас серой громадной пастью…

Часа через три проспект врезался в широкое, скучающее пустотой, шоссе. За ним на многие километры тянутся наши жутко хозяйственно важные комбинаты: в городе людей чуть меньше миллиона, а заводов хватило бы на несколько. И стояли они сейчас как на ладошке, потому что высокой бетонной ограды не было – валялась она на земле, только кое-где торчали крепежные столбы. На боку лежала будка проходной, сразу за ней свалкой – искореженные плиты и фермы… А еще дальше – невредимые корпуса основных цехов.

– Странная какая-то авария, – сказал Быков, оглядывая все это хозяйство. – Репетиция какая-то, а не авария. Что здесь было-то?

– Что же мы стоим? – учитель, как спохватившийся хозяин, всплеснул руками и первый засеменил через шоссе. Откуда-то несся ровный гул…

Этого фрукта мы увидели сразу.

– Ну вот же! – умилился дед. И явно захотел заорать в том смысле, что мол, здравствуйте, товарищ дорогой, вот и мы, вами долго жданные… Да Быков его малость пресек – рядом с «товарищем» валялась двустволочка. Мирная такая, смирная. Я так поняла, традиция у нас в городе появилась – выходить из дома только с огнестрельным.

– Вот что, – изрек Быков, малость поразмыслив, – подождете, пока я вам махну. Встаньте-ка вон там, да… Динго! Оружие не трогать. Я сейчас.

Человек по-прежнему копошился к нам спиной. Быков припустил к нему так бодро и уверенно, что я диву далась – как на свиданку с братом родным. Я отпихнула Димку и двинулась вслед за Быковым по дуге – чтобы ни тот, ни другой меня не застукал. Мужик напрягся, откинулся назад, тягая какой-то стержень. Стержень не шевельнулся. Мужик опустил руки, рассеянно отряхивая куртку, повернул голову – я аж присела…

И ничего не произошло.

– Привет, – сказал Быков, подходя.

– Привет, – равнодушно сказал мужик, – где остальные?

– Там, – сказал Быков честно, – сейчас придут.

– Ну-ка, подмогни… шатни его, шатни… – они хором поднажали и отскочили – груда железа поехала вниз.

– Уф! – сказал мужик, отдуваясь и глядя на Быкова с уважением. – Здоров ты, парень!

– Что здесь было?

– Склад. Если пригонят кран…

– Не опасно?

– Ты, главное, вглубь не суйся, здесь-то все нормально, да гляди, чтобы солдатня не… Это кто?

Это были Димка с дедом.

– Извините, – издали пискнул дед, – я полагаю, все в порядке?

– В полном, – сказал Быков хмуро.

Мужик искоса взглянул на него и сделал нерешительный шажок к ружью. Но там уже сидела я. Понятно, с автоматом.

– Во! – сказал он и оглянулся на Быкова. – Вы откуда, ребята? Веселые такие…

– А вы? – спросил Быков.

– Чего не эвакуировались, говорю?

– А вы? – спросила я.

– Так я… что я… проснулся утром – пусто, смотрю. Сначала думал – рехнулся. А потом думаю – ничего. Надо ловить момент. И ребята попались.

– Какие ребята?

– Хорошие, – сказал мужик твердо, – деловые. Так что идите своей дорогой. Ей-богу, а?

– Воруем? – ласково спросил Быков.

– Я предупреждал, – сипло сказал мужик, глядя мимо нас.

Я оглянулась. Из-за завала вышли двое.

Один из них был Яснев. Яснев-младший.

Он, наконец, зашевелился.

– Здравствуй.

Я наклонила голову, осматривая его с ног до головы.

– Здравствуй, – крепче сказал он.

– Здравствуй, – у меня над головой сказал Быков.

– А… и тут.

– И ты здесь.

– Слышь, – сказал плененный, – слышь, я думал, он от тебя.

– Дим, – сказал Быков, – подбери-ка ружо, не дай Бог стрельнет.

Яснев из-под бровей обвел лица учителя и Димки ползущим взглядом.

– Диана, – сказал в воздух, – у меня к вам есть одно предложение…

Мне было больно на него смотреть – как от яркого солнца резало глаза. Быков взял меня за плечо.

– Ты погоди, – сказала я, не оглядываясь, – ты послушай.

– Так вот, – методично продолжал Яснев, – вы сейчас отдаете нам оружие…

Я уже перестала слышать. Глаза резало все сильнее – я подняла руки вместе с автоматом, чтобы вытереть слезы – и нажала на курок.

Это была длинная-длинная очередь…

Сверху обрушился огромный кулак Быкова, отбивая вместе с пальцами нежданно оживший автомат.

Автомат захлебнулся и грохнулся на землю.

И пули пропахали землю у ног моего брата.

Неизвестно, кто из нас испугался больше. Я села на землю, уцепившись за твердую ногу Быкова, и снизу смотрела на застывшие лица. Все молчали. Минуты две точно молчали. Потом Быков вздохнул, поднял автомат – как берут дубинку – в обе руки. И сказал веско:

– Идите-ка вы… не оглядываясь.

И они пошли.

Мы становились мощным боевым соединением.

До гостиницы мы все-таки добрались – ближе к вечеру. Быков долго бродил по красной дорожке коридора, что-то там измерял, просчитывал, обдумывал, потом сказал решительно:

– Здесь. Угол – прикрытие. Справа и слева два выхода

– И входа, – вяло сказала я. Быков, не обратив внимания на мою ценную реплику, возле кровати в порядке разложил оружие, и мы устроились. В одной комнате. На двух кроватях. Правда, сначала Быков долго умащивался на полу, кряхтел, вздыхал, потом пришел ко мне, сказал хмуро:

– Подвинься.

И едва не вдавив меня в стенку, улегся на застонавшую кровать.

Обычно тяжело переношу человеческое прикосновение. Я даже в очереди из-за этого стоять не могу. Особенно, когда сзади стоят расплывшиеся грудастые животастые бабехи и притискивают к тебе свои потные мягкие горячие телеса… Бр-р-р!

Но сейчас ощущать рядом твердое теплое тело Быкова было приятно. Надежно.

День третий

– Вставай, боевая подруга!

С трудом разодрала глаза. Сумрак. За окном белый туман, такой плотный, что совсем не видно окрестностей. Гостиница повисла в безвременье и безпространствье.

Быков сидел на кровати и смотрел в туман опухшими глазами.

– А где эти? – спросила я, оглянувшись.

– Не знаю, – сказал Быков спокойно. – Проснулся – их нет. Ни записки, ничего.

– Ага, – сказала я, – ясно. Димка деда сблатовал себе на хату. Вот теперь сиди и жди, раз вчера не пошел. А я пойду мыться.

Яркость вчерашних впечатлений я заспала. Вертелась под душем и размышляла – а дальше-то что?

Толкнула дверь. Не поддалась. Быков, зараза… Еще долбанулась. Тишина. Постояла и пихнула еще. На этот раз дверь открылась. Черте че ожидая увидеть, я высунула голову. У противоположной стены в обнимку с автоматом сидел Быков. Глаза у него были круглые.

– Ты что двери подпираешь!

– Динго, – тоскливо сказал Быков, – я вдруг подумал – откроется дверь – а там никого…

Я молча покрутила пальцем у виска.