Текст книги "Доктор для следователя (СИ)"

Автор книги: Наталья Тудаль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Пока закваска вызревала, я принялась за пивное сусло. Рассчитанные мною пропорции ячменного солода и хмеля вызывали скептическую усмешку у поставщика, старого Бориса, торговавшего зерном на рынке.

– Девка, ты с ума сошла? Столько хмеля – пиво горьким будет, как полынь! – качал он головой, отмеряя мне зелье.

– Так и задумано, – парировала я, отсчитывая медяки. – Чтобы чувствовалось.

Он пожал плечами, списав мои странности на горечь утраты и женскую глупость.

Дни превратились в череду монотонных, выматывающих ритуалов. Я месила тесто, выставляла его подниматься в самое теплое место у печи, следила за температурой сусла в медном чане, который с трудом удалось отдраить до блеска. Мои руки, привыкшие к стерильным перчаткам и точным инструментам, теперь были исцарапаны, в мозолях и пахли дрожжами. Я засыпала, едва дойдя до кровати, и просыпалась с первыми лучами солнца, чтобы проверить, как идет брожение.

Это был не труд. Это была одержимость.

Однажды утром, когда я выставила на крыльцо остывать первую партию хлеба, мимо проезжала самодвижущаяся повозка, груженая рудой. Один из грузчиков, тот самый, что приходил ко мне пьяным, сидел на облучке. Его взгляд скользнул по мне, по дымящимся на солнце буханкам, и на его лице промелькнуло нечто, похожее на уважение. Он молча кивнул. Я ответила тем же. Война не была окончена, но перемирие было заключено.

Наступил день, когда нужно было разливать первое пиво по бочкам. Я зачерпнула немного кружкой. Цвет был правильным – золотисто-янтарным. Аромат – хмелевым, с легкой фруктовой нотой. Я сделала глоток.

И… не скривилась. Это было пиво. Настоящее, чистое, с приятной горчинкой и освежающим послевкусием. Оно не тягалось с лучшими сортами из моего прошлого, но оно было на световые годы впереди той кислятины, что здесь пили. Внутри что-то екнуло – смесь гордости и дикого облегчения.

В тот же день я повесила на дверь табличку, грубо сколоченную из доски, на которой углем вывела: «Открытие послезавтра. Новое пиво. Свежий хлеб».

Вечером, когда я гасила лучину, до меня донесся стук в боковую калитку, ведущую во двор. Я насторожилась, взяла в руки кочергу. Но за калиткой никого не было. На пороге лежал небольшой сверток. Я развернула его. Внутри была копченая колбаса и круг сыра. И записка, нацарапанная корявым почерком: «Удачи, хозяйка. От соседей».

Я стояла с этим свертком в руках, и по щеке потекла предательская слеза. Я смахнула ее, рассерженная на собственную слабость. Но в груди что-то оттаивало.

Завтра – открытие. Агония или триумф? Я не знала. Но я знала одно: я больше не невидимая вдова, за которой присматривают из милости. Я стала фактом. Надеждой. Хозяйкой.

Я посмотрела на свое отражение в темном окне. Изможденное, уставшее лицо, но с горящими глазами. Глазами Марии Погребенкиной. И, кажется, понемногу – глазами Мариэллы, которая наконец-то нашла в себе силы не просто выживать, а жить.

Глава 8

Утро дня «Икс» началось не с паники, а с холодной, выверенной до мелочей суеты. Я проверила температуру в погребке, где стояли бочки с пивом – стабилизированный камень держал холод, как и обещал. Хлеб, выпеченный накануне, лежал ровными рядами под чистыми полотнами. Сыр и колбаса от соседей были аккуратно нарезаны. Все было готово. Как к сложной плановой операции.

Я отодвинула засов и распахнула дверь трактира. Свежий утренний воздух ворвался внутрь, смешиваясь с запахом свежей выпечки, хмеля и чистоты. Я выставила на крыльцо ту самую табличку, но перевернула ее. На другой стороне было начертано: «Открыто».

Первый час прошел в гробовой тишине. Я стояла за прилавком, вытирая уже и так сияющие бокалы, и чувствовала, как нервное напряжение сжимает виски. А если никто не придет? А если мое пиво им не понравится? А если…

Мысли были прерваны скрипом двери. На пороге стоял Геннадий, артефактчик. Он с любопытством оглядел зал, его взгляд задержался на сияющем медном тазе самовара и на мне.

– Ну что, хозяйка, выходишь на большую дорогу? – усмехнулся он. – Давай, испытывай свое варево на мне. Пинту твоего «нового» пива.

Я кивнула, наклонилась за бочкой и налила ему кружку. Пена была плотной, сливочной. Он взял ее, внимательно посмотрел на свет, понюхал и наконец сделал большой глоток.

Я следила за его лицом, стараясь не выдать волнения. Он медленно опустошил половину кружки, поставил ее на стойку и выдохнул:

– Черт. Да это… пиво. Настоящее.

Он допил остальное и толкнул кружку ко мне.

– Еще.

Это было лучше любой похвалы.

Вскоре зашли двое грузчиков с артефактного депо – те самые, что пытались вломиться ночью. Они робко переступили порог, оглядывая преображенное заведение.

– Правда, что новое пиво? – спросил один из них, избегая моего взгляда.

– Правда, – ответила я без тени упрека. Дела есть дела. – По три медяка кружка.

Они переглянулись, но деньги на стол положили. Я налила. Они выпили. На их лицах появилось то же удивление, что и у Геннадия.

– Ба… да это ж ладно! – воскликнул второй и тут же заказал еще, а к пиву – хлеба с колбасой.

Словно плотина прорвалась. К полудню в трактире было шумно. Сидели грузчики, пара возчиков на своих рогатых лошадях, даже местный писарь заглянул из любопытства. Гул голосов, звон кружек, запах еды и пива – трактир жил. Я не успевала подливать, подносить, мыть посуду. Руки и спина горели огнем, но на душе было странно спокойно. Это был знакомый ад – ад рабочего дня в переполненном отделении.

В разгар суеты дверь снова открылась. В проеме возникла мощная фигура Фрола-кузнеца. Он стоял, загораживая собой свет, и медленным, властным взглядом обводил зал. Шум на мгновение стих. Все знали о его «видах» на вдову.

Он тяжело ступил внутрь, его кованые сапоги гулко отдавались по полу. Он подошел к стойке, ни на кого не глядя.

– Пива, – бросил он мне, глядя поверх головы.

Я почувствовала, как сжимаются мышцы спины. Это был тест. Не на качество пива, а на мою прочность. Я медленно налила кружку и поставила перед ним.

– Пять медяков, – сказала я ровно.

Он удивленно поднял на меня глаза. Цена была выше, чем для остальных. Вызов был принят и усилен.

– Дорого, девица, для своих, – проворчал он.

– Качество требует затрат, – парировала я. – И я никому не должна.

Наши взгляды скрестились. В его – изумление и злость. В моем – ледяное спокойствие. Он понимал – прежней запуганной Мариэллы больше нет. Он что-то пробормотал, швырнул на стойку пять монет, залпом выпил пиво и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел, хлопнув дверью.

В зале на мгновение воцарилась тишина, а затем гул возобновился с новой силой, но теперь в нем слышалось одобрение. Я выдержала. Хозяйка доказала свое право.

К вечеру, когда последний посетитель ушел, я опустилась на табурет за стойкой. Повсюду были грязные кружки, крошки, следы от ботинок на чистом полу. Я смотрела на этот творческий хаос, на железную шкатулку, тяжелую от медяков, и впервые за долгое время позволила себе улыбнуться. Усталой, но настоящей улыбкой.

Это был не конец пути. Это было только начало. Но первый, самый трудный шаг был сделан. И сделан твердо.

* * *

Тишина, наступившая после ухода последнего посетителя, была оглушительной. Гул голосов сменился потрескиванием догорающих лучин. Я стояла посреди зала, вдыхая запах пива, хлеба и человеческого пота. Привычный запах работы. Только вместо антисептика – хмель.

Медленно, на автомате, я начала собирать грязные кружки. Руки дрожали от усталости, спина ныла, но внутри было странное, непривычное чувство – удовлетворение. Почти как после удачно проведенной сложной операции. Только здесь я видела результат сразу – не в выписке пациента, а в звоне монет в железной шкатулке.

Я вымыла последнюю кружку, вытерла столы и, наконец, опустилась за прилавок, чтобы пересчитать выручку. Медяки звенели, переливаясь из рук в руки. Я аккуратно складывала их в стопки. Набежало прилично. Очень прилично. Доход за один день перекрыл все мои предыдущие траты на закупки. Я отложила сумму, необходимую для оплаты новых поставок, и у меня еще осталось. Впервые за все время в этом теле я чувствовала не просто выживание, а почву под ногами.

Внезапно в окно постучали. Легко, почти несмело. Я насторожилась, сжимая в кулаке тяжелую затычку от бочки. Но за стеклом виднелось не пьяное лицо, а испуганное личико девочки лет десяти.

Я открыла дверь.

– Девочка, уже поздно. Что случилось?

– Мама… – прошептала она, сжимая в руках потрепанную корзинку. – Мама родит. А повитуха в соседней деревне, до утра не дойти. Бабка Акулина сказала, что вы… что вы знаете.

Меня будто окатили ледяной водой. Знаю? Да, я знала. Я знала все о патологических родах, о кесаревом сечении, о послеродовых осложнениях. Но здесь? Сейчас? У меня не было инструментов. Не было лекарств. Не было даже чистой простыни. И почему бабка Акулина знает, что я могу помочь с родами? Кто это вообще? А потом пришло воспоминание о дородной бабе, которую встретила сразу после того, как очнулась в этом теле. Интересно…

– Кто твоя мама? – спросила я, уже снимая фартук.

– Анна, жена лесника Мирона. Мы в избушке на окраине, за артефактным депо.

Я кивнула, мысли лихорадочно работали. Лесник. Значит, далеко. Нужно было нестись через всю деревню.

– Подожди тут, – приказала я девочке, заходя в свою каморку. У меня была небольшая сумка, оставшаяся от Мариэллы. Я бросила туда ножницы, которые прокипятила в самоваре, весь запас чистых тряпок, спирт, что удалось купить для дезинфекции, и пучок успокоительных трав, которые я заготавливала на всякий случай.

Выйдя, я увидела, что девочка стоит на том же месте, дрожа от страха и холода.

– Веди, – коротко сказала я, гася лучины и запирая дверь.

Мы почти бежали по темным, пустынным улицам. Ночь была холодной, и от нашего дыхания поднимался пар. Я чувствовала, как адреналин прогоняет усталость. Мое тело, молодое и выносливое, послушно несло меня вперед. В голове прокручивались протоколы, возможные осложнения. Тазовая дистоция? Кровотечение? Разрыв? Без УЗИ, без мониторов, без возможности экстренного оперативного вмешательства – я была слепа и почти беспомощна.

Избушка лесника стояла в стороне, в окружении темного, безмолвного леса. В окне тускло светился огонек. Внутри было душно и жарко. На кровати, залитая потом, лежала молодая женщина. Ее лицо было искажено гримасой боли. Рядом суетилась пожилая соседка, с беспомощным видом не знавшая, куда деть руки.

Глава 9

Возвращалась я на рассвете. Поселок медленно просыпался: из труб поднимался дымок, с артефактного депо доносился привычный гул. Но для меня мир перевернулся. В ушах еще стоял детский крик, а в пальцах помнилась упругая теплота новой жизни. Контраст был ошеломляющим. Еще вчера я измеряла успех звоном монет, а сегодня держала в руках нечто бесценное.

Дверь трактира была такой же, какой я ее оставила. Замок висел нетронутый. Я вошла внутрь. Вчерашний запах пива и еды показался плоским, почти пошлым после терпкого воздуха родовой избы.

Ну что, Погребенкина? – мысленно спросила я себя, бросая сумку с окровавленными тряпками в угол. Где твое место? Здесь, у пивной бочки? Или там, у родильной кровати?

Вопрос висел в воздухе, тяжелый и безответный. Я механически принялась за утренние дела: растопила печь, поставила самовар, начала замешивать тесто. Руки сами знали последовательность, а голова была свободна для раздумий.

Слух в деревне расползается быстрее пожара. Уже к полудню, когда я выставила свежие буханки, ко мне зашел не Борис-зерноторговец и не грузчики. В дверь робко постучалась молодая женщина с испуганными глазами и ребенком на руках.

– Хозяйка… прости за беспокойство. Слышали, вы Анне лесниковой помогли… У меня с младшим что-то не так, кашляет без передыху, горит весь…

Она выглядела так же, как десятки матерей, приходивших ко мне на прием в другой жизни – с тем же страхом и надеждой.

Я отложила тряпку, которой вытирала прилавок.

– Садись, – сказала я мягче, чем обычно. – Покажи ребенка.

Осмотр подтвердил мои догадки – тяжелый бронхит. Без антибиотиков тут не справиться, но можно было облегчить состояние. Я сделала отхаркивающий отвар из трав, что были в запасе, показала, как делать дренажный массаж.

– Возвращайся завтра, послушаю еще раз, – сказала я, провожая ее к двери.

Она пыталась сунуть мне в руку несколько медяков. Я покачала головой.

– Хлебом расплатишься, когда муж с поля вернется.

Женщина ушла, осыпая меня благодарностями. Я осталась стоять у прилавка, глядя на затихающую за ней дверь. Монеты в кассе были надежны и конкретны. Но благодарность в глазах этой матери… она грела иначе.

Так начался мой новый, двойной ритм жизни. «Трактир У Степана» работал как часы: утром – завтраки для возчиков и рабочих, днем – плотные обеды, вечером – пиво для уставших. Но теперь в перерывах между варкой пива и выпечкой хлеба ко мне стали приходить они. С порезанными пальцами, с застарелым кашлем, с женскими проблемами, о которых шептались, краснея.

Я не была врачом в глазах поселка. Я была «знающей хозяйкой». И это звание, добытое не дипломом, а реальной помощью, ценилось здесь куда выше.

Однажды вечером, когда я зашивала порванную рубашку – навык, перенесенный из хирургии, – в трактир вошел Геннадий. Он сел на свой привычный стул, ждал, пока я освобожусь.

– Слышал, ты теперь не только пиво варишь, – сказал он, когда я подошла к нему.

– Слухи преувеличены, – отмахнулась я, наливая ему пинту.

– Вряд ли, – он пристально посмотрел на меня. – Анна лесникова… ее мальчик жив только благодаря тебе. Старая повитуха сказала бы – на Бога уповай. А ты действовала.

Он сделал большой глоток, поставил кружку.

– У меня вопрос, – продолжил он, понизив голос. – Не по пиву. Дочка… жалуется на боли в животе. Девушка уже на выданье. Жена стесняется к знахарке идти, та еще трепло. Не посмотришь?

И вот он, момент истины. Меня спрашивали не как трактирщицу. Спрашивали как… доктора. Пусть и без титула.

– Приводи, – просто сказала я. – Вечером, после закрытия.

Геннадий кивнул, с облегчением выдохнув. Он оставил на столе не только плату за пиво, но и сверток с качественной медной проволокой – молчаливую благодарность за будущий прием.

Я осталась одна в почти пустом зале. Глядя на сверкающую медную проволоку, я понимала, что все идет не по плану. Я создавала бизнес, а построила нечто большее. Я вернула себе не доход, а предназначение. И теперь предстояло решить, как жить с этим двойным грузом – котлом для варки пива и сумкой знахарки. Двумя жизнями, которые оказались не так уж далеки друг от друга. Ведь и там, и там я спасала. Только инструменты были разными.

* * *

Жизнь обрела новый, двойной ритм. С рассвета до полудня я была хозяйкой трактира – выпекала хлеб, варила похлебку, следила за брожением пива. Но как только основная суета стихала, я запирала дверь, вывешивая табличку «Закрыто на учет», и превращалась в ученицу и организатора.

Моя подсобка постепенно преображалась в нечто среднее между лазаретом и алхимической лабораторией. Я раздобыла несколько глиняных горшков и стеклянных пузырьков на рынке. В них теперь сушились собранные по окрестным лугам травы: тысячелистник для остановки крови, ромашка и календула для заживления, чабрец от кашля. Я вела тщательные записи, сверяя смутные воспоминания Мариэллы о местных растениях с моими профессиональными знаниями. Получался своеобразный травник, где научные названия соседствовали с деревенскими прозвищами.

Но одних трав было мало. Пришивая разорванную мошонку местному козловоду (несчастный случай при попытке подоить не того животного), я с тоской осознала, что мои продезинфицированные ножницы и кухонный нож – издевательство над хирургией. Мне нужны были настоящие инструменты.

Именно это привело меня однажды утром в кузницу Фрола. Грохот молота и жар раскаленного металла встретили меня у входа. Кузнец стоял спиной, выбивая ритм на пруте раскаленного железа. Он обернулся, увидев меня, и в его глазах мелькнуло привычное удивление, смешанное с настороженностью.

– Хозяйка, – коротко кивнул он, откладывая молот. – К пиву еще не готово. Или дело есть?

– Дело, – подтвердила я, подходя ближе. Я достала из складок платка листок бумаги, на котором углем были нарисованы схематичные, но точные изображения скальпеля, хирургических зажимов разных размеров, пинцета и иглы для сшивания ран. – Мне нужно это. Из хорошей стали. Острое, как бритва, и прочное.

Фрол взял листок, его густые брови поползли вверх. Он долго изучал чертежи, водил грубым пальцем по контурам.

– Странные штуки, – наконец произнес он. – Не для скота, это я вижу. Для людей?

– Для людей, – твердо сказала я. – Чтобы резать аккуратно и сшивать ровно. Сможешь?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось сложное борение чувств: недоверие, любопытство и просыпающийся профессиональный интерес.

– Сталь нужна особая, – пробурчал он. – Мелкая работа. Тонкая. Это дорого.

– Я заплачу, – сказала я, не моргнув глазом. – Или рассчитаюсь пивом и хлебом на полгода вперед. Выбирай.

Фрол хмыкнул, снова глянул на чертежи.

– Ладно. Попробую. За пиво. Интересно же, на что тебе эта… колючка. – Он ткнул в рисунок иглы.

– Чтобы сшивать людей, а не мешки, – пояснила я.

Он покачал головой, но в уголках его глаз собрались морщинки – подобие улыбки.

– Чудит баба. Придешь через неделю.

Возвращаясь в трактир, я чувствовала смесь трепета и решимости. Инструменты – это только начало. Нужны были бинты, нужно было наладить дистилляцию спирта для надежной антисептики, нужно было учиться, учиться и учиться заново, но уже в условиях этого мира.

Мой «кабинет» рос на глазах. В углу подсобки стоял небольшой шкафчик с полками, где теперь в идеальном порядке располагались пузырьки с настойками, свертки с травами, рулоны чистейшей (насколько это было возможно) льняной ткани. Я сшила себе несколько простых, но функциональных халатов из плотной ткани, которые можно было легко стирать и кипятить.

Ко мне теперь шли не только в экстренных случаях. Приходили женщины посоветоваться о детских недугах, старики с хроническими болями. Я училась слушать, задавать правильные вопросы, ставить диагнозы без аппаратуры, полагаясь на пальпацию, перкуссию и старый добрый осмотр.

Однажды ко мне пришла молодая девушка, дочь Геннадия, с жалобами на боли в животе. Осмотр подтвердил мои догадки – обычный цистит, усугубленный скудным питанием и тяжелой работой. Я назначила ей отвар из толокнянки, покой и обильное питье. Через несколько дней она пришла снова – румяная, улыбающаяся, с пирогом, испеченным ее матерью.

– Спасибо, хозяйка, – сказала она, и в ее глазах светилась не просто благодарность, а доверие.

В этот момент я поняла: я больше не просто «знающая». Я становлюсь своей. Не чужой и строптивой трактирщицей, а частью этого мира, его плоти и крови. Моими руками я не только наливала пиво, но и врачевала его раны. И в этом странном, двойном призвании была невероятная, горькая и прекрасная правда.

Однажды ко мне притащили на самодельных носилках молодого парня с артефактного депо. Отказал стабилизатор на рудоподъемнике – и ему раздробило ногу. Кость торчала из раны, дело пахло гангреной и ампутацией.

– Ничего не поделаешь, хозяйка, – мрачно сказал Геннадий, помогавший нести его. – Резать надо. Иначе помрет.

Все смотрели на меня. В этих взглядах была не надежда – отчаяние. Они привыкли, что такие травмы – приговор.

Я осмотрела рану. Сложный оскольчатый перелом. Без рентгена, без антибиотиков, без нормального обезболивания. Риск заражения – огромный. Но ампутация в этих условиях – почти верная смерть от сепсиса.

Нет, – пронеслось в голове. Я не для того вернулась к практике, чтобы сразу сдаваться.

– Не резать, – тихо, но четко сказала я. – Будем собирать.

Я отправила Геннадия за самым крепким самогоном, что был в деревне, для «анестезии». Велела начисто вымыть пол в подсобке и принести все чистые тряпки. Пока парень напивался до беспамятства, я прокипятила инструменты и приготовила шины из подручных материалов.

Операция длилась несколько часов. Я работала при свете трех ярких лучин, с трудом различая мелкие осколки в кровавой каше. Мои пальцы, привыкшие к тончайшим манипуляциям, дрожали от напряжения, но делали свое дело. Я совместила обломки кости, зашила рваные мышцы и кожу, наложила шину.

Когда все было кончено, я вышла из подсобки, вся в крови, с трясущимися руками. Родственники парня смотрели на меня, затаив дыхание.

– Шанс есть, – хрипло сказала я. – Небольшой. Теперь все зависит от ухода и от его организма. Меняйте повязки каждый день, точно как я показала. Рана должна дышать, но быть чистой.

Я не была уверена в успехе. Но я дала ему шанс. И все в этой комнате понимали это.

На следующее утро трактир был полон. Но люди пришли не только за пивом. Они принесли кто курицу, кто мешок картошки, кто рулон добротной ткани. Молча клали на прилавок и уходили. Это была не плата. Это было признание. Благодарность за то, что я бросила вызов судьбе.

Даже Фрол-кузнец, проходя мимо, кивнул мне с уважением. Моя «странность» и «неженская» твердость обрели новый смысл. Я была не просто чужой и строптивой. Я была полезной. Нужной.

Вечером я сидела одна, глядя на груду приношений. Деньги в кассе были важны. Они означали независимость. Но эта немая благодарность значила нечто большее. Она означала, что я нашла здесь не просто точку опоры. Я нашла почву. Я пустила корни.

Глава 10

Туман того утра был не просто сыростью, а плотной, молочной пеленой, вязкой и неподвижной. Он заглушал звуки и искажал очертания, превращая знакомый двор в подобие потустороннего ландшафта. Я вышла, как обычно, с ведром, чтобы набрать воды из колодца. Воздух был спертым, и в нем витал странный, сладковатый запах, который резанул ноздри – не резкий, но чужеродный, как запах испорченного мяса и увядших цветов.

Почему я свернула к зарослям лопуха у заднего забора? Не знаю. Возможно, сработал инстинкт, тот самый, что годами вынюхивал болезнь и смерть. Земля там была рыхлой, будто ее недавно ворошили. И запах здесь был гуще.

Она лежала на боку, приткнувшись к старому пню, в неестественной, но на удивление спокойной позе. Словно уснула. Юное лицо, лет восемнадцати, с правильными, нежными чертами. Темные волосы растрепались по траве. Платье – простое, но добротное, из хорошей шерсти. Я сделала шаг ближе, и мое сердце на мгновение замерло. Чуть ниже левого уха, на безупречно белой коже, синевал маленький, аккуратный след. Не синяк, не ссадина. Идеально круглое входное отверстие. Рядом, в траве, валялась маленькая стеклянная склянка, пустая.

Время остановилось. Я стояла, не дыша, глядя на эту девушку. Внутри все похолодело. Это не было случайностью. Не было сердечным приступом. Это был расчетливый, безжалостный удар.

Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я заставила себя двинуться. Я не кричала. Не бежала. Я медленно, как во сне, вернулась в трактир, взяла кусок чистой ткани и накрыла ей лицо. Потом пошла к дому старосты. Мое собственное спокойствие пугало меня, но это был профессиональный щит, привычная броня патологоанатома.

Следствие прибыло быстро. Не местный стражник, а человек из города. Следователь. Его звали Арвидус. Высокий, сухопарый мужчина в дорожном, но чистом плаще, с пронзительным, изучающим взглядом. Его сопровождали два стражника, но он сразу занял доминирующее положение.

Он осмотрел место, не прикасаясь к телу, его взгляд скользнул по склянке, по следу на шее, по мне. Потом он подошел.

– Вы нашли ее? Мариэлла Труннодини? – его голос был ровным, без эмоций.

– Я, – кивнула я. Голос не дрогнул.

– Расскажите.

– Я вышла за водой. Почти сразу почувствовала запах. Нашла ее здесь. Больше ничего не трогала, только накрыла лицо.

Он кивнул, удовлетворенный. Его взгляд снова вернулся к телу.

– И что вы можете сказать, хозяйка? – спросил он неожиданно. – Говорят, вы кое-что смыслите в телах.

Это был не вопрос, а проверка. Я почувствовала, как сжимаются мышцы живота. Стоило ли говорить? Но молчание показалось бы еще более подозрительным.

– Смерть наступила от яда, – тихо, но четко сказала я. – Введенного через этот прокол. Быстро и эффективно. Склянка, скорее всего, была выброшена для отвода глаз. Убийца хотел, чтобы это выглядело как самоубийство или несчастный случай.

Арвидус медленно повернулся ко мне, его глаза сузились.

– Почему вы так решили?

– Поза, – объяснила я, указывая рукой. – Она упала на бок, почти свернувшись. При быстром действии нейропаралитического ядра человек чаще падает плашмя, судорожно выгнувшись. Здесь же – поза относительного покоя. Ее уложили. Аккуратно. И след от укола… – я сделала паузу, – … слишком чистый. Игла была очень острой. Медицинской. Или близко к тому.

– Время? – спросил он, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес.

Я подошла чуть ближе, преодолевая отвращение, и осторожно указала на открытый участок кожи на ее руке.

– Окоченение уже разрешилось. А при этой утренней прохладе… – я мысленно прикинула температуру, – … смерть наступила не позднее, чем вчера вечером, часов десять-одиннадцать ночи. Возможно, чуть раньше.

Арвидус молчал, изучая меня. Его взгляд был тяжелым, взвешивающим каждую деталь.

– Вы удивительно осведомлены для трактирщицы, – наконец произнес он. – Где вы научились… определять такое?

Перед моими глазами на мгновение проплыли ряды учебников, лекционные залы, часы в морге.

– В прошлой жизни, – ответила я, и это была чистая правда. – Я видела много смертей. Естественных и не очень.

Он не стал допытываться. Кивнул, делая пометку в своем блокноте.

– Благодарю вас, хозяйка. Ваша информация… чрезвычайно полезна. Не уезжайте далеко от поселка. Возможно, у меня появятся еще вопросы.

Он отдал приказ стражникам, и те начали оцеплять место. Я же, отойдя в сторону, смотрела, как туман медленно поглощает фигуры людей. Я стояла на пороге не просто убийства. Я стояла на пороге чего-то темного и опасного. И мое знание, только что бывшее моим спасением, вдруг стало тяжелым и очень рискованным грузом.

* * *

После того утра в трактире воцарилась гнетущая тишина. Даже самые разговорчивые завсегдатаи, проглатывая пиво, перешептывались, бросая на меня косые взгляды. Одни – с опаской, другие – с любопытством. Я стала для них не просто хозяйкой и знахаркой, но и свидетелем чего-то темного, нездешнего. Запах смерти, казалось, въелся в стены, и никакой хлеб, никакое пиво не могли его перебить.

Я пыталась заглушить тревогу работой. Месила тесто с яростью, отдраивала уже сияющие котлы, проверяла бочки с таким рвением, будто от этого зависела судьба мира. Но мысли возвращались к тому холодному телу, к аккуратному проколу на шее, к пронзительному взгляду следователя Арвидуса.

Спасением стал визит к Фролу. Когда я переступила порог кузницы, привычный жар и грохот показались почти уютными. Кузнец, увидев меня, молча кивнул и достал из-под прилавка узкий деревянный ящик.

– Смотри, – коротко бросил он, откидывая крышку.

Я ахнула. На бархатной подкладке лежали инструменты, точь-в-точь как на моих чертежах, но превзошедшие все ожидания. Сталь была темной, матовой, отполированной до идеальной гладкости. Лезвие скальпеля, узкое и изящное, казалось, ловило любой лучик света. Зажимы с тонкими, точно ювелирными зубцами, пинцет, прочный и упругий. Это были не просто железки. Это были произведения искусства.

– Фрол… это… великолепно, – выдохнула я, не в силах отвести взгляд.

Он сдержанно хмыкнул, но в его глазах читалась гордость.

– Говорил же – интересная работа. Руки чесались. Бери. Только смотри… – он нахмурился, – … режь ими людей аккуратно. Для хорошего дела.

– Для спасения, – поправила я я, беря ящик с почти религиозным трепетом. – Обещаю.

Вернувшись, я расставила инструменты в своем импровизированном кабинете. Они лежали на чистой ткани, обещая точность, контроль, порядок в мире, который вдруг погрузился в хаос. Они были моим якорем.

Вот только якорь этот вскоре подвергся испытанию. Дверь трактира открылась, впуская не очередного рабочего, а высокую фигуру в плаще. Арвидус. Тишина в зале стала абсолютной.

Он подошел к стойке. Его лицо было невозмутимым, но глаза, как буравчики, впивались в меня.

– Труннодини. Ваша информация подтвердилась. Смерть от яда, введенного через инъекцию. Время тоже совпало. – Он положил на стойку ладонь. – Но у меня появились новые вопросы.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Я слушаю.

– Где вы были две недели назад в четверг? Примерно с полудня до вечера.

Мысленно я отмотала время. Две недели назад… Тот самый день, когда я с утра до ночи возилась с новой партией солода и принимала роды у жены одного из возчиков.

– Здесь, – ответила я четко. – С утра варила пиво, днем принимала роды у Марфы, жены возчика Трофима. Вечером здесь же, в трактире. Спросите у них.

Арвидус внимательно записал что-то в свой блокнот.

– Уже спросили. Подтверждают. – Он поднял на меня взгляд, и в его глазах было нечто тяжелое. – А вы не слышали о подобных смертях в округе? Молодые девушки из благополучных семей. След инъекции на шее.

Меня будто ударило током.

– В округе? Нет. Здесь об этом впервые.

– Не в округе, – поправился он, понизив голос так, чтобы не слышали другие. – В Стальгороде. За последние три месяца – три таких убийства. Идентичные. Тот же почерк. Тот же… профессионализм.

В воздухе повисло молчание. Три убийства. Серийный убийца. И его след привел сюда, к моему трактиру. Ко мне.

– Вы считаете, что он… здесь? – тихо спросила я.

– Я считаю, что он был здесь, – поправил Арвидус. – И, возможно, еще вернется. Или… – его взгляд стал пронзительным, – … он уже здесь. Под маской кого-то из местных.

Он отодвинулся от стойки.

– Будьте осторожны, хозяйка. Вы слишком много знаете. И слишком много умеете. Для трактирщицы. – Он кивнул на прощание и вышел, оставив меня одну с леденящим душу осознанием.

Я медленно опустилась на табурет, глядя на дверь, которая только что закрылась за ним. Он не сказал этого прямо, но намек был прозрачен. В его глазах я была не только свидетельницей. Я была подозреваемой. Или… потенциальной жертвой.

Мой взгляд упал на дверь в подсобку, за которой лежали новые, безупречные инструменты. Они должны были служить жизни. Но теперь я понимала, что в мире, где бродит тень, оставляющая на шеях аккуратные проколы, даже самые острые скальпели не могут гарантировать безопасности. Тень эта была умна, методична и… знала толк в анатомии. Возможно, не хуже меня.

Глава 11

Осознание, что ты живешь в одном поселке с серийным убийцей, меняет все. Теперь каждый скрип двери, каждый незнакомый силуэт в сумерках заставлял сердце сжиматься. Но страх – плохой советчик. Я заставила себя думать, анализировать. Как врач. Как логик.