Текст книги "Ковчег Иоффа"

Автор книги: Наталья Шунина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 6

Признаться, у игумена я появился только на третий день по возвращении. Два дня мне потребовалось на то, чтобы прийти в себя после встречи с Верой и шторма. Мне хотелось проверить «инсайт», открывшийся мне на катере, и понять, имею ли я, в конце концов, право передать тайну, не посчитаю ли себя ничтожным, распрощавшись с «великим бременем».

Игумен сидел с закрытыми глазами в Прядильной башне. На раскладном столике перед ним лежала сланцевая пила, которую нашли на острове Муксун рыболовы. Меня совсем не удивило, что игумен застыл над ней – если бы мне принесли такую вещицу, я бы тоже захотел всмотреться в послание из древности, отрешившись от суеты. Закрытые глаза игумена были свидетельством, что всматривался в вещь он внутренним взором.

Через пару минут после меня в башню вошел мужчина средних лет, подал игумену бумагу для подписи, взял ее и пилу, завернутую в кусок парусины, и вышел.

– Какие находки ты мне принес, Иван? – спросил игумен.

Он встал из-за раскладного столика, непреднамеренно качнув его, и показал мне знаком идти за ним. Мы вышли в пустую галерею, по которой могли бы идти колесницы. Сквозь бойницы я ловил блестящие фрагменты – лоскутки Белого моря. Неужели есть слова, чтобы рассказать о подобном?!

– Нет! – взволновался я. – Я так не могу! Не могу говорить на ходу при таком солнце! Да и народ всюду! – Хотя народа не было. – Подождите.

Игумен остановился, и более всего кольнул меня его вид, в котором были и титаническая усталость, и сострадание. Но в горле пересохло. Я просто сбросил рюкзак, достал документы и передал ему дрожащей рукой.

– Я хочу услышать твои пояснения, – строго сказал игумен.

– Здесь… Здесь написано… прочтите… мм…

– Говори! – Голос звучал требовательно, звонко, как будто из алюминиевого ведра. Нет, не из колодца, а именно из ведра. Бездонного метафизического алюминиевого ведра… Черт, я спятил…

– Это доказательство существования программ по уничтожению части человечества для сохранения планеты! – наконец выпалил я как-то по-заученному, кажется, устав больше от навязчивости образа ведра, чем подчинившись воле игумена.

– К сожалению, поздно, – вздохнул игумен и придержал меня под локоть. – Пойдем, пройдемся.

– Что поздно? Не понимаю? – Я оглядывался по сторонам, меня стало мучить ощущение, что нас подслушивают, более того, за нами следят и вот-вот пустят нам по пуле в лоб.

– Проделана огромная предварительная работа. Я прочту, конечно. Но даже если это окажется истинным… Сам источник дискредитирован, понимаешь?

– Это на девяносто девять процентов подлинный документ! – возмущенно прошептал я.

– В том-то и суть, Ваня, – продолжал игумен, ничуть не понижая голоса и не поддаваясь моей панике быть услышанным. – Обилие фальсификаций, в том числе подобных этому подлинному документу, заставит усомниться в его подлинности. В Средневековье фальсификации использовали, чтоб утвердить доверие к чему-то, к автору или какой-то истине. Современные фальсификации направлены совершенно на другое! Им не нужно ложное мнение! Им нужно уничтожение самой возможности мнения. Их запускают с целью, с целью, понимаешь, чтоб их раскрыли в качестве подделки. Они служат разрушению убеждений, окончательному неверию ни во что. Ты мне передал документ. Я подумаю. Я скажу тебе. Но ты должен понять главное – он есть, и его нет. Чем более он подлинный, тем больше шансов, что он будет объявлен подделкой.

– Такие мысли не приходили мне в голову. – Я, признаться, поразился дальнозоркости игумена.

– Это очень странная война. Ты даже не сразу можешь понять, на чьей стороне воюешь, против Бога или против Дьявола.

Он бросил эти слова. Да, он именно их швырнул мне как ответную бомбу, так что я даже мог услышать тиканье: «Пи-пи-пи», «ты не знаешь, против Бога или против Дьявола, не знаешь, не знаешь». «Хитрец! Душепрозорливец! Ты, ты знаешь, против кого, но не хочешь мне помочь!» – завопил я внутри. И теперь алюминиевое ведро, то страшно-абсурдное, с привкусом жести ведро накрыло меня. Я стоял в нем и молчал. Потому что, если что-то произнести в таком ведре… Короче, я знал, что надо молчать.

Игумен же пошел быстрее, даже не оборачиваясь посмотреть, почему я отстал, точно знал о ведре и воздействии этих слов. А я так и стоял. Потом зачем-то (видимо, чтобы поддаться освобождающему и душеспасительному эффекту открывающей перспективы) прилип к бойнице и смотрел на море, не понимая еще пока ничего. После вспышки мною овладело безмыслие.

Вечером я рассчитался с хозяйкой жилья и двинулся на материк. Надо сказать, первое время у меня сохранялось ощущение ведра. Но в нем уже не было ничего устрашающего. Это было уже обычное ведро, пластиковое, рублей за тридцать пять, купленное у завитой мелким бесом, ярко накрашенной и сердитой продавщицы.

Трансформация от «хранителя ценности» до обычного человека проходила в полном отупении. Как будто для компенсации перегиба нужно было из меня сделать не просто обычного человека, но какое-то бревно.

Я обнаружил такую дилемму: Абдурахманович передал мне материалы вместе с банковской карточкой, я же передал эту бомбу даром. Но произошло так не по моему коварному расчёту, а потому, что на острове я привык довольствоваться настолько малым, настолько углубился в «глобальную проблему», что вообще забыл о существовании каких-то больших сумм у меня на карте.

Должен ли я их вернуть Абдурахмановичу или жертвовать игумену? Это была какая-то этическая головоломка. В итоге я решил вернуть добро туда, откуда оно пришло… Я купил билеты на самолет в Казахстан и позвонил своему дарителю. Тогда я и узнал о его смерти, произошедшей той самой ночью, когда мы были вместе с Верой. Даниил Абдурахманович умер… На бортах двух самолетов я никак не мог поверить, что это так.

Официальная причина смерти – разрыв сердца. Возраст был уже приличный – семьдесят шесть лет. Его родственники отказались от вскрытия, – возможно, опасались новых витков преследования.

Есть нечто инфернальное в том, что я не попрощался со своим учителем. Только с его уходом стало ясно, что у меня не было учителя, кроме него.

И он был не просто учителем, он был проводником по тем пространствам, о которых даже сейчас я смог бы только мычать. Мгновениями я его ненавидел, и сейчас эта ненависть казалась презренной и постыдной. Я глубоко и по-сыновнему его любил…

Глава 7

Похороны Даниила Абдурахмановича проводились в соответствии с его странным завещанием. Похоже, и в переходе в мир иной этот человек не желал довольствоваться шаблоном. В последних пожеланиях почившего было и что-то жалкое, человеческое, и в то же время высокое – какое-то утверждение бытия.

Алматы – загазованный город. Можно сказать, что это котловина, которая постоянно клубится смогом. Где еще мог жить и умереть эколог?.. Где он мог найти большее признание?

Но я вам не могу передать ту плотность взвеси из смога и тумана, которая опустилась на город девятого апреля. В ней потерялась телевышка на горе Кок-Тюбе. В ней растворились, подобно соли в воде, небоскребы. Город представлял собой бесстрастный дрейф молочно-серых масс.

Смотри, учитель, города не стало! Это ты ему передал волю к самоуничтожению? Скажи, это сделал ты?

Абдурахманович не отвечал.

Прощание проводилось в его загородном доме. Покойник лежал в светло-зеленом гробу из экологически чистого, разлагаемого за пятилетие материла, накрытый светлым льном. Его голова в ореоле редких и пушистых серебристых волос покоилась на подушке, набитой гречихой, на которой он спал при жизни.

Вокруг него стояли картины цветов и деревьев. И хоть я понимал, что он не желал «убитых» цветов, не желал венков из не разлагаемой пластмассы, зрелище живописных полотен привносило какой-то корявый смысл – будто умер художник.

Мне не понравились картины. Мне становилось только хуже от их весенне-природного посыла. Но я знал, что пейзажи и натюрморты были волей Абдурахмановича. Судя по коллекции, именно он подобрал то, что будет провожать его в последний путь, – старик никогда не отличался пониманием изобразительного искусства и судил о картинах по настроению.

«Увидав, прими! Вот он! Воскликни. Не позволяй вниманию бродить бесцельно. Это встреча впрямую с последней истиной. Сумеешь углядеть, распознать – ты не станешь тем, что есть на самом деле. Узнаешь тайну, узнаешь морок Жизни и Смерти, станешь сам этим Светом», – читал Хамбо-лама у изголовья Даниила Абдурахмановича тем голосом, в котором были и дрожание гонга, и потусторонне-утробный звук, которым сопровождается чтение мантр.

Позади ламы, который был не только высоким священным лицом, но и другом Абдурахмановича, стояла целая свита бурятов.

Это «оранжевое нашествие» вызывало бурю негодования русских и узбекских родственников, которые, ожидая какой-нибудь выходки покойного, привели муллу и священника, «чтоб старик мог отойти как человек» (он был и крещен, и обрезан).

Конфликт грозил перерасти в скандал. Однако в этом абсурде мелькало как будто что-то спродюсированное. Какой-то фарс.

Когда один из узбекских родственников, воздев палец, произнес: «Аллах Акбар», общий враг в лице бурятов перестал занимать оба клана семьи, и они сцепились между собой. Кажется, именно этот красноречивый старый, тощий и корявый перст так задел православную

– Аллах Акбар! – на полтона выше протрубил русский родственник и воздел палец, пародируя. – Нашего Бога свести до пророка… Просто так он на кресте мучился? А Дух Святой вам тоже не нужен? – И он высунул три пальца и стал тыкать в сторону узбекских родственников, словно демонстрировал им «фак», а не свидетельство триединства Бога.

Это был, конечно, глубоко оскорбительный и вульгарный жест, от которого прокатилась волна возгласов, вздохов, который остановил даже чтение «Бардо-Тхедол» и расширил до этого бесстрастные глаза бурятов. Несколько молодых и горячих узбеков схватились за кобуру. Их порывы вызвали причитания женщин. Толстяк выдвинулся вперед, показывая, что приветствует и будет даже рад, если кто-то унизится до нападения на похоронах (в этот святой и вечный момент провода души, как шептали), стукнул мощным кулаком себя в грудь и, что называется, припечатал:

– Ты моего Бога пророком не называй!

В этот момент из рук бурята выпал бронзовый поднос с благовониями и покатился на ребре, совершил полукружие вокруг гроба и окончательно остановился у ног толстяка, который тут же водрузил свою туфлю на него, якобы это и есть символ некоей выигранной битвы.

Узбекская сторона взорвалась проклятиями (точнее, это были цитаты из Корана, которые я не сразу распознал).

– Воистину, тех, которые не уверовали в Наши знамения, Мы сожжем в Огне. Всякий раз, когда их кожа приготовится, Мы заменим ее другой кожей, чтобы они вкусили мучения. Воистину, Аллах – Могущественный, Мудрый… – Против толстяка выступил сухой старичок-хаджи в белой тюбетейке, который выглядел не менее воинственно, чем его противник.

Если к толстяку можно было применить термин «мощь топора», то к сухому стручку – «магическая сила».

– Гре-е-ех! – нараспев зарыдала русская женщина, свалившаяся на колени перед гробом. – Гре-е-ех какой! – стонала она в какой-то прорезавшейся в ней старорусской и душещипательной тональности, от которой и правда комок подступал к горлу.

Часть людей кинулась ее поднимать. Увещевать. Тоже пускать слезу. И тут раздался голос Хамбо-ламы:

– Слишком много раз за это недолгое время тут прозвучало слово «грех». На многих лицах ужас. Ужас творящегося тут греха. Но проблема – я хочу, чтобы вы поняли, – не во грехе. Проблема – в страдании. В желаниях, ослепляющих, отдаляющих вас от того, чтобы познать Высшее и раствориться с Абсолютом. Проблема – в неосознанности.

Один из стоящих за ним высунул с недоуменным видом один палец, затем – три и пожал плечами, как бы показывая: «Один? Три? Грех? Это страдание, неосознанность, желания. Вот то, что вам не дает прийти к Высшему. Вот из-за чего тут творится невообразимое».

Я не мог отделаться от чувства, что старик знал об этом смертном бое, поэтому хитро предусмотрел распорядителя.

Разве мог такой человек, как Даниил Абдурахманович, уйти мирно, без скандала?

Смятение нарастало. О ламе, мулле и попе все забыли, они стояли в недоумении, не испытывая никаких сопернических чувств, не находили слов, чтоб остепенить взвинченный народ. Дело, конечно, было не в религиях, а в личных разногласиях и обиде на старика, который всегда шел своим путем и ни с кем не считался.

– Аллах не потерпит такого! – тихим и скорбным тоном сказал мулла себе под нос, покачав головой.

Выражение его лица характеризовало бессилие, нежелание участвовать в презренной потасовке. Но его бессилие и оторопь мотивировали, кажется, православного священника – он решил наконец действовать, в частности удалиться.

– Святотатство и скверна скверн! – махнул он ладонью и направился к выходу, крестясь размашистым крестом.

Но не успел он выйти, распорядитель свалился у гроба на колени и с надрывом воскликнул:

– Прости нас! Я сдаюсь! Я ослушаюсь! Пусть они читают в других комнатах!

На этом неожиданном признании вдруг повисла пауза. Поп остановился в дверном проходе. Многие начали креститься, шептать: «Помилуй, Господи», – потому что действительно что-то пугающее крылось в том, чтобы таким изощренным образом нарушать волю покойника. Но даже не в воле покойника дело… Что-то во всем этом крылось недопустимое, табуированное. Пробирал людей не только гнев, но и страх. Страх невидимой войны богов… Страх почти суеверный, будто тут же схватился Аллах с Троицей и Нирваной… Но и сдавать назад, когда какая-то невидимая черта была пройдена, когда уже распорядитель, не будучи членом семейства, «заразился» этим аффектом и ужасом, тоже казалось невозможным.

Хаджи в тюбетейках и толстяк, который до последнего держал ногу на подносе, приняли это. И каждый из них – как знак собственного влияния. В итоге Псалтырь и Коран читали в двух смежных комнатах, и многие родственники разошлись по разным сторонам, но большинство остались у гроба.

Горечь и скорбь сменялись опустошенностью, потом снова возникали неприязнь и гнев за это святотатственное шоу. Мне хотелось попрощаться со стариком… Нет, вру, мне жутко не хотелось его отпускать.

Когда гроб стали выносить из дома, я подставил плечо и тоже понес. У могилы было уже тихо. Все были опустошены.

Помню, именно у разверстой земли ко мне пришло острое осознание утраты. Я взял ком глины и никак не мог его бросить: «Боже, старик, ведь этой землей ты занимался». Этот сухой ком вдруг стал для меня каким-то символом – и экологии, и планеты, и жизни. Я вспоминал наши с ним беседы, его признания, мысли улетали к экофашизму.

– Бросьте уже, наконец, – устало попросил кто-то, и я бросил этот ком совершенно машинально, только по дороге в отель осознав, что так и не попрощался со своим учителем. Я так и не сказал над его прахом: «Благодарю».

Почему я не остался на поминки и не взял слово? Тут слишком много причин. И хоть о прошлых историях родня покойного не вспоминала, успокоившись тем, что моего имени не оказалось в завещании, на поминках я был уже персоной нон-грата. И узбекская часть родни мне показала это, не прибегая даже к словам.

Отчасти мне было это безразлично. Главными были не они, а мой учитель. Но, помимо родственного невербального запрета, был еще мой страх перед повторением сцены. Я боялся, что на этот раз не выдержу, дам волю своему киноцефалу и наваляю кому-нибудь за «правое дело»… И сам стану в числе тех, кто поднимал во мне гнев.

Разве мог я рассказать, каким знал Абдурахмановича? Разве мог я это сделать при его родне? Если быть честным, мне хотелось унести с собой тайный образ учителя, открывшийся исключительно мне как его идейному сыну. Мне хотелось владеть сокровенным, никому не известным образом, как владеют сокровищем. И, конечно, я не знал, известно ли было кому-то о многих вещах, связанных с ним.

По всему, было ясно, что его родственники знают какого-то совершенно иного Абдурахмановича. Уместно ли рушить это имаго на похоронах? Нон-грата, так нон-грата.

Вот так в одночасье я лишился того, что прежде выстраивало мою жизнь: учителя и папки. И от этого переворота порой даже появлялось головокружение. Мир изменился. Без папки и без учителя, клянусь, это был иной мир. И я не понимал, что мне в нем делать. Я чувствовал себя так, как будто должен был пройти через пропасть по канату, балансируя и стараясь не упасть.

«Иди маленькими шагами, лови баланс», – говорил я себе. Что это были за шаги? Вначале найти еду, потом – ночлег, потом взять билет. С билета шаги становились уже гигантскими… С билета баланс терялся. Поэтому я пока о нем не думал. Я шел в поисках еды.

Приветом от вечно живого Абдурахмановича мне показалось то, что я набрел на только что открывшееся веганское кафе. Необычное место, пропитанное сложносоставным духом – было там что-то возвышенно-экологичное, витала и легкая шиза (вполне прогнозируемая), и дух половой свободы, и атмосфера странствий и одиссей. Это впечатление поддерживали и два трансгендера – официанта, и банановые листы в интерьере, и стилизованные шикхары (визуализации горы Меру, похожая на перевернутую гроздь винограда).

Там я съел чечевичный суп с баклажанами, какие-то морковные «ньокки», которые должны были, видно, служить морковным аналогом вареников, «овощную бабу», как я ее назвал, и выпил чай с мармеладом из агар-агара. Я остался голодным, но у меня было ощущение, что трапезу я разделил с Абдурахмановичем.

От мармелада щипало глаза. Мне приходилось их тереть. «Поешь, старик, ты его любил», – поддаваясь чувству, думал я, оставляя на тарелке недоеденный, почти несладкий мармелад. И я знал, что такому же чувству внимают миллионы людей, которые оставляют на могиле стопарик и хлеб, то же руководило человеком и тысячелетия назад, когда умершим оставляли еду и оружие.

Мне было все равно, как это называть. Я знал, что это коммуникация. Она продолжается даже тогда, когда человека нет на земле. У меня было ощущение, что снова горит моя голова и Абдурахманович накидывает на нее одеяло. Это было каким-то кодом, разгадать который я не мог. Чем-то, что все время находило соответствие с текущим моментом – телесное или духовное, тонкое или грубое, естественное и сверхъестественное.

От горечи утраты и невозможности понять, как мне следует жить дальше, у меня поднялась температура. Как велика и значима жизнь человека, владеющего тайной! Как она бессмысленна и суетна, когда человек вдруг перестает быть хранителем.

Я не мог и не хотел возвращаться к прошлой жизни, но и не знал, что делать дальше. Что делать после того, как я найду гостиницу?

И вот я уже лежу в ванной. На ее потолке – зеркало. В комнате – стул из прозрачного материала с парадоксально скошенной единственной ногой. На таком невозможно сидеть – только витать, скроля ленту. Растворение, прозрачность, неустойчивость, обман – вот основа гостиничного интерьера.

В какой-то момент мне даже захотелось найти дизайнера, чтоб проверить, понял ли он сам, что провозгласил, знает ли он, о чем и как говорят вещи, материалы, лампочки, предметы и мебель, расставленные тут.

Интерьер действовал мне на нервы. В гостинице мне стало гораздо хуже, чем было на похоронах. Здесь я остро чувствовал свой кризис, всю горечь положения. К Школе я не хотел возвращаться, в ее разоблачение я уже не верил. Мне хотелось найти новый путь, обрести нормальную профессию. Но так как во мне жил киноцефал, я боялся, что все, что приходит на ум, идет оттуда, а не от меня… Вокруг не было ничего настоящего.

Пожалуй, только Вера относилась одновременно к чему-то обманному и настоящему, точнее – имела капельку настоящего. Все же остальное было сплошной ложью. И так мне все надоело, что я решил начать пост и уехать туда, где не было бы никакого, ровным счетом никакого информационного воздействия на меня.

Иными словами, я стал полон решимости раз и навсегда вытравить из себя киноцефала, затушить свою горящую голову.

«Инструкция. Как травить киноцефала».

Я составил для себя инструкцию по очищению от того комплекса, который получил название «киноцефал». Она была проста, как коан дзен-буддизма: «Найди уединенное место для жизни, найди распорядок и войди в поток».

Я не хотел подвешивать себя на дереве или зарывать в могилу, ритуализировать свои обращения к Высшему, считать число произносимых молитв. Мое спасение было в распорядке, в парадоксальном открытии спонтанного и живого в какой-то системе.