Текст книги "Ковчег Иоффа"

Автор книги: Наталья Шунина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Почему я полез к этому растению еще раз, когда Веры не было в квартире? Сложно сказать. Может, от химического привыкания. Может, от того, что в «киноцефалии» все-таки крылась большая тайна обо мне, которую я в своем благоденствии успел позабыть. Я очень хотел разоблачить Школу, выявив корень своих превращений. Я мечтал доказать всем, нью-эйдж, частью которой Школа, несомненно, являлась, – культура политизированная и вредная, так как за постулированным ею Возрождением Богов (в их кастрированном поп-западном варианте) может последовать только духовная эпидемия, своеобразная истерия, признаки которой я уже ловлю, а не Золотой Век. Но вот что было самым ужасным: я сам, вопреки своим убеждениям, работал на секту…

Конечно, тогда я гнался за Верой. Но даже любовь не казалась оправданием.

И вот в тот день, день кадровой перестановки, съев очередной листок, я явился к Даниилу Абдурахмановичу и выложил все, что думаю: о кастрированности, о неотвратимости грядущей эпидемии; о невозможности экспортировать опыт казахской нью-эйдж-культуры в Узбекистан по причине глубокого противоречия между цивилизациями, о пошлых книжных магазинчиках и о многом другом, о чем мне подсказало растение в минуты единения. Когда я окончил свою речь, Даниил Абдурахманович тихо спросил: «Это все?» – и указал на дверь.

Вера от произошедшего пришла в ужас. Ввиду обоюдного отчуждения, ее ужас согрел мне душу. У нас случился скандал. Она кричала, что я ее использовал и подставил, что теперь ее репутация под вопросом и так далее. Как я понял, на самом деле, эти речи скрывали два ее страха: страх перед возможным гневом Виктора Марленовича и страх меня потерять (так и не разобравшись, что это за странный зверь – получеловек-полукиноцефал – с кровоточащей раной от неутоленного духовного поиска).

До этого момента Вера создавала иллюзию удовлетворенности нашей жизнью: ее устраивала независимость от отчима, ей нравился Алматы, который был легче и современнее Санкт-Петербурга с его поэтическим бременем. Вера переживала рост самооценки. И если раньше она слышать не хотела о Ташкенте и Самарканде, то сейчас она грезила, что «Центр Богини» появится и там. А вслед за ним подтянется и Школа, и Виктор Марленович станет превозносить свою падчерицу. А порой мне казалось, что она мечтает о власти.

Было ясно, что моя золотоглазая нимфа нашла свою лагуну: все эти энергии, луны, матки, циклы, лотосовые роды, эклектические ковры из представлений разных этносов о женском были идейно ей близки.

Две недели после скандала стояла тишина. Каждый день я стал жевать растение, читать об Узбекистане и о Казахстане, об исламе и западном христианстве, о мистицизме в Центральной Азии, о советском периоде в Узбекистане, когда им отошли жемчужины – Самарканд и Хивы. За два месяца ежедневной работы я подготовил (либо эгрегор Школы вместе с растением от Коба подготовили моими руками) доклад на тему возможного продвижения в крупных городах Узбекистана элементов нью-эйдж (НЭ), мимикрирующих, разумеется, под древние традиции Востока. В теории эти элементы должны быть взяты с почвы великого Узбекистана и лишь слегка «заражены» НЭ.

Не раз я задумывался, зачем создателям Школы нужен культурный мост с бедным и по многим параметрам отстающим Узбекистаном. И возникали самые разные версии: от стремления отодвинуть линию цивилизационного разлома до перестановок в контроле за оборотом наркотиков. Если говорить узко о Школе, а не о том, кто за ней стоял (я этого так и не узнал), у нее были большие шансы на успех среди населения среднего и пожилого возраста. Куда меньше шансов среди молодежи, которая с восторгом смотрела в сторону показавших Америке средний палец исламских правительств.

Следом я написал проект книжного магазина в Алматы, который должен был нести в себе черты логова и архаичной аптеки. Я опирался на следующие доводы, разрабатывая концепцию книжного: во-первых, седая древность в современном мире – нечто совершенно необходимое; во-вторых, аудитория подобного магазина ищет либо защиты, либо панацеи. Я был уверен в выбранной стилистике.

Что касается ассортимента книжного магазина, то я предлагал ввести жесткую редакционную политику (я назвал ее «нью-эйдж-детокс»), а не уподобляться московским братьям, которые, в погоне за выгодой и синкретизмом, продают всякую галиматью. Изысканный вкус на пире всеядности должен вызвать как минимум уважение. Центральное место нужно было отвести стеллажам с названием «Первоисточник», в которых были бы не только Заветы, Торы, Кораны, Книги Мертвых, Упанишады, Пополь-Вух (надеюсь, что беглость упоминания не поставит под сомнение мое почтение к книгам), но и хорошо подобранные научные исследования, посвященные истории и редакциям священных текстов. На видном месте – труды по истории религий.

Также я предлагал изгнать ченнелеров, как это делают другие эксклюзивные книжные магазины. Эти «контактеры» со всех концов земли, пообщавшиеся с ангелом, откровенно замучили, они снижали своим присутствием статус магазина. Экзорцизму и сну, напротив, можно дать дорогу, потому что первый – вечен (и я был бы не против, если бы из меня изгнали дьявола Школы, и пошел бы лесом XXI век), а второй – близок к природе и не изучен.

Зачем, черт побери, я это все накатал? Прежде, чем ответил себе на вопрос, я сжевал лист и отправил материалы Даниилу Абдурахмановичу по электронной почте. Затем я положил растение в сумку, закрыл ее на молнию и пошел в контору духовных веяний, расположенную в алматинском небоскребе. С одной стороны, я был полон решимости учинить разборку. Все-таки накипело. С другой стороны, я уже скучал по старику и нашим жарким прениям по поводу той или иной фразы в подготовленной для него речи.

Около часа я ждал его в приемной, пытаясь ответить на вопрос «зачем я здесь?». Но ответ не приходил, и я продолжал сидеть, не понимая, что тогда надо называть «я», если я сижу, не зная почему.

Даниил Абдурахманович открыл дверь и кивком показал мне зайти. Он как раз обедал, в соответствии с разработанной им диетой. Салат из листьев, ростков и семян, мусс из авокадо с пирожками из прозрачного рисового теста, ореховые галеты и тыквенный суп-пюре с киноа ждали его на столе.

И что-то во мне зашевелилось при виде этих веганских яств – я оторвал листок от растения и незаметно положил ему в салат.

Надо полагать, диеты придали его организму больше сопротивляемости, потому что на меня этот листок действовал сразу, а Воробьев еще полчаса молча и сосредоточенно жевал, точно пригласил меня понаблюдать, как и что он ест. Не исключено, что он пытался меня проучить. Однако потом он начал разговор совершенно неожиданным образом.

– Что тебя привело, дитя мое? – спросил он.

«Растение», – хотел сказать я, но пожал плечами.

– Ты сам не знаешь? Твоя душа мечется?

И тут я аж подпрыгнул, чтоб уверить его, насколько она мечется, насколько мне самому необходим «нью-эйдж-детокс», как я задыхаюсь в этой безвоздушной мультирелигиозной культуре, как хочется хоть чуточку подлинного и аутентичного.

– Я тебя понимаю, – кивал он. – Очень понимаю. Если бы я тебя не ценил, я бы тебя не выгнал, Ваня. Все ты верно говорил. Как я тебя увидел, так сразу и понял, что ты с языка у меня снимать будешь. Школа тебя, что ли, научила мысли людей читать?

Я был потрясен. Его откровенность меня окрылила. Мне хотелось столько ему сказать, что непонятно было, с чего начинать.

Абдурахманыч меня усадил. И я начал свою исповедь. Начал с капища. Как и Виктор Марленович, он отнесся к произошедшему со всей серьезностью и согласился, что часть моего сознания представляет теперь и навеки суп из эгрегориальной требухи. И теперь я должен научиться цедить, кипятить и разбавлять эту дрянь, дабы она меня не отравляла. Он также поверил заявлениям о том, что энергия, буйствующая во мне, держит в тонусе, но не помогает развитию. Растение, в свою очередь, способствовало диалогу.

В какой-то момент я перешел от рассказа к вопросам. И Даниил Абдурахманович отвечал так:

– Дитя мое, – говорил он. – Ты спрашиваешь меня. Но разве не известен ответ на твой вопрос каждому мусульманскому подростку? Наивно, дитя мое, шептать о заговоре с придыханием. Да и какой же это заговор, когда о нем знает все мыслящее сообщество? Какой это заговор, когда, сидя дома, ты можешь открыть интернет прочитать Хартию Земли и понять, что международным игрокам, увы, надо думать, чувствовать, желать за человека. Им надо транслировать мысли, желания и чувства, иначе человек погубит планету и всех остальных. Ты спрашиваешь меня, дитя мое, отношусь ли я к тем, кто хитрыми и подлыми силами препятствует размножению человека, кто вталкивает в его голову, что, дабы спасти Землю, нужна и его жертва? Кто меняет сознание человека из индивидуалистического в эксцентрическое? Да, именно я – тот злодей. И ты должен понять, что прошел век заговоров. Все заговоры прозрачны. И любое адское злодейство окажется оправданным для спасения Земли.

Я спросил про Школу.

– Школа, дитя мое, явление почти исконно русское. Ты должен быть горд, что твоя земля дала такого доброго воина в этой квазивойне. И ты не представляешь, как крепнет мощь Школы и как она тянет одеяло на себя. Нью-эйдж уже не подчинен, как прежде, жесткой вертикали. Он во власти многих и многих центров. Его спонсируют правительства, фонды и корпорации. Он мутирует и рождает побеги. Ты хочешь знать, может ли он помочь установлению тоталитарного правительства в случае экологических катастроф? Я не знаю, дитя мое. Я спрашиваю об этом себя ежечасно. Может, это слишком заносчивая идея идущего к закату Запада? Посмотри, с каким жаром отрицают ценности Запада, как поднимают головы незападные общества…

Некоторое время Даниил Абдурахманович посвятил тому, что верит в меня и надеется, что я разрешу сомнения и возьмусь за магазин в Алматы. Я спросил, зачем такому заслуженному человеку, как он, такой молодой человек, как я. Он задумался. Я уже решил, что старик уснул, но он поднял веки и сказал:

– Потому что ты был бы рад поверить, но не можешь. И таких все больше.

Он ответил так. И в этот момент я осознал, сколько нужно иметь мудрости, чтобы поручить такой проект тому, кто желал детокса, а не венценосного продвижения. И мне захотелось снова снять перед Даниилом Абдурахмановичем шляпу. Жаль, у меня ее не было.

Глава 2

И все-таки лаборатория. Не лавка с моржовыми пенисами. Не средневековая аптека.

– Но сейчас все – от брадобрейни, ногтепильни до цветочного киоска – сплошь лаборатории. Я не согласен! – говорил я старику.

Он, посмеиваясь жару и дерзости, отвечал:

– Лаборатория, Иван, пусть миллиард первая.

– Но почему?!

– Потому, Иван, что фармацевтическая лавка подразумевает пассивность субъекта, а ла-бо-ра-тория – активность и преображение. Чем более пассивно общество, тем больше этих ла-бо-ра-торий ему необходимо для создания утешительной иллюзии его активности.

– А логово?

– Ну если это как-то совместится, то валяй.

И в центре Алматы на улице такой-то под руководством вашего слуги, киноцефала со свинячьей кровью, возник книжный магазин, похожий на логово и лабораторию, в котором раз в пятнадцать минут раздавался четырехсекундный рык или рев в режиме «Dolby Stereo».

«Знание – опасно» был наш лозунг. Что касается трека, вопреки скепсису Абдурахмановича и его заместителя, он не распугивал аудиторию, а вдохновлял. И мы услышали немало лестных отзывов в адрес наших диких вепрей. И только один мужик с матерной бранью выбежал вон.

Открытие и успех магазина, который в процессе своего постэмбрионального развития приобрел черты культурного центра, сильно поменяли мою жизнь. Круглые карты индийского пасьянса перемешались и попадали рубашками вверх. Теперь у меня была целая армия недоброжелателей, а лояльных ко мне – лишь два человека, в искренности которых я был уверен: я сам и Даниил Абдурахманович. Он признавался, что на старости лет «обрел сына».

Последние сорок лет он посвятил тому, чтобы препятствовать росту популяции и защищать планету от самого агрессивного вида, на ней проживающего. На протяжении жизни он получал довольствие из экологических фондов, от компаний, производящих презервативы. Его деятельность всегда хорошо оплачивалась, однако, и я сразу это почуял, лет пять назад с ним произошел какой-то перелом. И так как я сам был носителем, скажем метафорически, невидимого клейма, то мне легко было почувствовать нечто подобное у человека, которого я вижу каждый день. Но, признаться, я никогда не мог предположить, что это за тайна. Тем более что его тайна перевернет вверх тормашками и мою жизнь.

Дабы сохранить хронологию, начну с заблуждения. Дело было в его загородном особняке. Что-то такое витало в гуще закатных красок, что старик попросил меня забить кальян. Мы гоняли травяные настои и праздно соревновались, кто больше выпустит колец дыма. Проигравшим оказался Даниил Абдурахманович. Но что я мог загадать? Я начал беседу. Противоречие, которое наглядно проявлялось в Данииле Абдурахмановиче, давно разрывало мне нутро.

– Ответьте мне, Даниил Абдурахманович, как на духу, что такое духовность? – начал я. – Вот я видел много людей, от которых этой духовностью так и прет, но совершают они, скажем, не всегда однозначные поступки. Другие же ведут себя благодетельно, но никакой, хоть вы меня убейте, духовности в них не чувствуется. А еще знаю я одного человека… – заикнулся я о нем, и по его усмешливому быстрому взгляду осознал, что он понял, потому вынужден был уже продолжать. – Этот человек… – Я шумно выдохнули застрял.

Что сказать: этот человек так духовен, так возвышенно любит планету, что ежечасно трудится, чтоб прекратить рост населения? А может, он вообще детей ненавидит?.. Меж тем Абдурахманович смотрел на меня так, что пришлось собраться.

– Этот человек, по ощущениям, – добавил я, – духовен. В нем есть характерная, я бы сказал, глубина. Его ум просвещён. При этом, – мне уже стало дурно, потому как старик давил на меня своим взглядом, – при этом он в своей деятельности – в голосе моем, кажется, задрожали нотки обличения, – препятствует рождению нового человека. И, замечу, препятствует под видом заботы о его здоровье!

Старик откинулся на спинку своей ротанговой качели и несколько минут молча курил, задумчиво скребя одним своим ногтем о пластину другого.

– Так тебе ответить на первый вопрос или рассказать про человека? – отозвался он, и голос его прозвучал так, что я вдруг подумал: «Он слишком стар и независим, чтобы притворяться тем, кем не является».

– Про человека.

– Человек, – задумчиво повторил он, наблюдая сквозь завесу кальянного дыма лилейность заката. – Чело-век, – точно выходя из транса, сказал он и продолжил: – Понимаешь ли, сложная это система. Сложная и далеко не автономная. Система, включенная во множество других систем, коррелирующая с ними. И вот настоящее, Иван, чудо – чудо личного, личного, Иван, опыта. Опыт всегда выливается в мировоззрение. А мировоззрение, поверь мне, очень удобная ширма, скрывающая что-то глубоко личное, травмирующее. У каждой монеты есть вторая, совсем неприглядная сторона.

На этом он замолчал. И дальше мы беседовали на совершенно иные темы. Однако на прощание он неожиданно сказал:

– Тот человек, Иван, сам был бесплоден. Ларчик всегда просто открывается, – и засмеялся так, что по коже моей в знойный вечер прошелся мороз.

Я поспешил покинуть этот особняк, в котором, кажется, истовая жажда отцовства мутировала и достигала какого-то немыслимого апогея. На мгновение так все закружилось передо мной, что мне почудилось, что старик испытывает отеческое чувство. Испытывает каждый день. Но не к человеку, а к планете, которую готов оберегать, аки свое чадо, даже в ущерб человеку.

Но оказалось, что это совершенно не та тайна, которую я ощущал. Тамги оказались перепутаны. Эмблемы перевернуты. И я уже не понимал, за что и с кем идет война, которая началась с того, что горстка мусульман-радикалов подожгла наш книжный магазин, который к тому моменту можно было без натяжек назвать культурным центром.

И мне никогда не забыть того ненасытного огня, пожирающего мое логово, той вони и хаоса кругом, когда пожарные сбивали брандспойтами пламя, и оно ревело, как трек с вепрем, а в толпе зевак толковали о «локальном джихаде» и о том, что под видом толерантности пытаются протащить религию сатаны.

В какой-то момент я сел на асфальт и стал смотреть в небо, на черных смердящих суфиев, которые медленно отползали от логова ввиду безветрия и духоты. Потом приехал Даниил Абдурахманович, который не вымолвил ни слова. При этом меня не покидало ощущение, что он знает о случившемся то, что не знаю я.

На восстановление логова понадобилось три месяца. Тучи сгущались по всем фронтам. Даниила Абдурахмановича стали травить психологически: на каждой лекции появлялась какая-нибудь скандальная фигура, пытающаяся втоптать его в грязь.

В этот же период, не предчувствуя ничего доброго, он стал заговаривать о завещании. Слушая его, я осознал, что он относится к тому числу людей, которые оставляют сбережения идеям, а не людям. В его случае, может, зернохранилищу, в котором спят семена.

Меж тем стали появляться какие-то родственники, которые почему-то решили, что я – главный наследник. У Абдурахмановича были узбекские родственники по отцовской линии и русские – по материнской. Одного его внучатого племянника, который прибыл с миссией вывести меня на чистую воду и очернить перед Абдурахмановичем, звали Аббас.

Как и многие молодые люди, он был религиозен, современен и непримирим, что выражалось в том, что он носил коврик для намаза, айфон и пистолет. Он был достаточно образован, чтобы вникнуть в идеологические особенности ремесла старика. Меня он предупредил, что я в любом случае «пожалею», даже если ничего не получу, – потому что он считает мою деятельность «вредным интеллектуальным растлением». Последняя фраза, несмотря на ее корявость, была, скорее всего, заимствована.

В общем, Аббас не вызывал во мне негативных чувств, пока не произошел очередной инцидент – на этот раз напали на небольшую, но ценную партию переводных книг (из-за их приобретения у нас с Абдурахмановичем как раз произошел спор, он был против них). Логистическая компания, зная о поджоге и нашем стремящемся вниз рейтинге, подала на нас в суд за то, что их курьер, на иждивении которого было четверо детей, был избит. А книги залили красной краской и подбросили к входу.

Кто стоял за этими происшествиями? Признаться, меня посещали мысли, что это могли быть родственники Абдурахмановича, которые понимали, что проблемы с бизнесом – добрая почва для разлада. Но это могло быть и не так.

Мне кажется, на тот момент я имел очень большой потенциал к принятию и прощению семейства Даниила Абдурахмановича. В конце концов, не ушли мои противоречия, и сам я не считал, что моя деятельность несет свет. Я еще долго бы сохранял спокойствие, если бы этот скот не коснулся Веры. Он стал за ней волочиться. Меня привело в ярость, что узнал я это случайно, придя за Верой после работы и обнаружив, что Аббас пытается ее проводить. О, женское коварство! Вера объясняла свое молчание боязнью, что я его убью. И в глазах ее я увидел шокирующее – стоп, она действительно опасалась моей неадекватной реакции. Почему? Неужели я, по ее мнению, был способен на дикость?.. Нет! Но, видно, способен был тот киноцефал, который прекрасно владел техниками Школы… Ага! Вот оно. И Вера, судя по всему, не сбрасывала сей факт со счетов.

Сложно даже передать то чувство, которое я испытал, докопавшись до истинных причин ее опасений. Она реально подозревала, что я могу убить. Я могу убить. Словно выросли у меня две головы и десять лап. Клянусь, я был оскорблен. Я был ранен в том месте, которое у меня было отведено под сердце. Ничто не уничтожало и не унижало меня так, как то свинячье переливание. Поверьте, рассвирепел и взвыл я не от ревности, даже не от желания вернуть зарвавшегося типа на землю – увы, нет. Я пришел в ярость от того, что не был собой, не мог вернуть себя. И эта месть, которая могла быть направлена и на себя, и на Школу, волей случая обрушилась на Аббаса. Он ждал моего нападения. А дальше повыпрыгивали из-за углов пятеро узбеков, и началось кровавое месиво у самого порога «Центра Богини».

Мог ли я и в этот раз отказаться от навыков Школы? И разве кто-то поверит, если я скажу, что, раскидав отъевшихся на плове узбеков, переломав им ключицы, я чувствовал себя побежденным? Какая насмешка судьбы! Плотоядная темнота ночи, окровавленные ступени центра проделывали трюк с моим сознанием – я снова орал, как на капище: «Довольно!».

И никому, даже Вере, я не мог открыть ужаса этого положения – быть не собой. И, как будто сам того не желая, тому противясь, обвинял ее, ее отчима.

Я с силой сжимал ее руку, скрипел зубами, напрягался. Боже, ну почему я ее обвинял? Почему? Почему сердце мое не желало понять, что она не ответственна за то, что творят в Школе?

В конечном итоге, несмотря на ужасный стресс (а стрессы нас обычно объединяли), мы поссорились, но как-то завуалированно, словно притворяясь, что это ссора из-за мелочи, и не желая выносить на поверхность фундаментальные проблемы, которые мы не знали, как преодолеть. Я хлопнул дверью и умчался в магазин. В мое логово, где в дверных коробках оставались следы копоти. Меня колбасило.

Я схватил залитую краской стопку книг, раздербанил ее и смастерил факел. С этим факелом я нарезал круги, ведя диалог то с Верой, то с Богом, то с киноцефалом внутри.

«Вера-а-а! – орал я истошно, но беззвучно. – Я пошел за тобой! Я пошел за любовью! И куда эта дорога привела?! Где наша любовь?» А потом обращался к внутреннему киноцефалу: «Слышишь ты, урод?! Я презираю твою силу! Презираю твою тупую мощь!» Я шептал Богу, опустившись на колени: «Боже! Помоги мне!» – и слова застревали в горле.

Я поднял голову и оглядел темные еретические стеллажи. Эти истуканы давили на череп, словно могли его расплющить. Сдавленная голова удлинялась, превращалась в культовый головной убор религии бон, напоминающий язык пламени. И я ненавидел этот бонский колпак. Я ненавидел мешанину культурных кодов. От бессилия рассудок мой помутился, я приблизил факел к голове, как будто действительно мог сжечь несуществующий и чуждый мне убор, и взвыл от боли, так как мои волосы загорелись: «Научи же меня!».

Факел выпал из рук. Но мне некогда было смотреть. Я схватил какую-то книгу. И, надев ее себе на голову, стал тушить огонь. Не получалось! И я рычал, крутился, корчился. И вдруг на голову опустилось одеяло. Пламя погасло. По топоту я понял, что затушили и факел. Ноги подкашивались. Пожар. Драка. Ссора с Верой. Моя горящая голова… Я сел на пол, не скидывая одеяла. Кто-то меня обнял. Было ли это объятием? Это было нечто нуминозное, превосходящее соприкосновение двух тел. И я замолк, слыша, как катится по гортани слюна, как этот кто-то рядом дышит. Казалось, скинуть одеяло означало разрушить.

– Готов ли ты сохранить тайну? – услышал я голос, который не сразу узнал из-за покрова. – Клянись.

И я почувствовал, как к ногам моим положили нечто тяжелое. И ушли.