Текст книги "Ковчег Иоффа"

Автор книги: Наталья Шунина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 3

Помимо стопки уникальных документов, среди положенного к моим ногам были банковская карточка и письмо с пометкой «уничтожь после прочтения».

«Дитя мое, – писал Даниил Абдурахманович от руки, и его почерк с легкостью верифицировался, – я молил Небеса послать мне человека, которому я мог бы доверить эту страшную тайну, которая не может быть ни похоронена, ни открыта. И я уже почти разуверился найти его. Я знал, что ее нельзя вручать ни одному лагерю, ни одной идеологии, ее можно вручить человеку, находящемуся меж огней, человеку сомневающемуся, чей взор не затуманен обретением истины, которая, как ты знаешь, всегда предпоследняя. И много же времени мне потребовалось для того, чтобы понять: это ты.

Чем ты отличен от остальных? Восприимчивостью к истине, дитя мое, и честным своим сомнением. Я наблюдал за тобой. Я долго наблюдал за тем, как ты охотишься сам на себя, словно внутри тебя опасный зверь, как пытливо ты всматриваешься в тексты и явления. Ты не продашь этой тайны.

Ты хочешь знать, как эти документы оказались у меня, что стоит за ними? Политы ли они кровью? Не верь тому, кто скажет, что такие бумаги достаются одной лишь изворотливостью ума и ловкостью рук.

Улетевший на скалистом побережье в пропасть „бентли-фантом“, снайперы-водолазы и несколько слуг, потчующих отравленной едой в фешенебельных ресторанах… И это только то, что известно мне.

Мне жаль, что, передав папку, я ставлю тебя под угрозу. Но сегодня я услышал, что на тебя напрасно нападали шестеро… Признаться, это стало последним доводом.

Дабы защитить тебя от возможной мести, я оглашу свое завещание. В нем не будет твоего имени. Будут родственники, казахский Фонд защиты природы и ташкентский институт экологии. Тебе я передам карточку.

Ты спросишь меня, какой я вижу судьбу этой тайны? Ее дальнейшая история от меня закрыта. Видно, вся моя духовная дальнозоркость исчерпалась в том, чтобы узреть и затем заполучить эту тайну.

И теперь скажу последнее. Нет, я не разуверился в том, чему посвятил жизнь. В конечном итоге кому-то (например, тебе, дитя мое) и мой посыл покажется недобрым. Разве не злодей тот, кто заявит, что Земля превыше Человека? Смотри напряженно, дитя мое. Вглядывайся. И помни, однозначные ответы лживы».

Еле совладав с дрожащими руками, я сжег письмо и поехал домой, к Вере. Я понял, что преследовали нас не радикалы-мусульмане, а те, кому хотелось заполучить вот эту кипу, которая перевернула мой мир.

Оставаться в Алматы казалось рискованно. Вера предлагала уехать в Ташкент или Хиву и поработать там в интересах Школы. Мы сидели за столом и размышляли. За окном светало. И мне казалось, что вот-вот займется заря и в моей жизни, и надо так немного, всего лишь… – всего лишь уговорить Веру распрощаться со Школой.

– Вот карточка, – я протянул ей банковскую карту, которую мне дал Даниил Абдурахманович, – на ней достаточно, чтоб стать независимыми. Почему бы нам не использовать этот шанс?

– Он мой отец, – повторяла она, уронив от усталости и морального истощения голову на стол. – Я не могу предать его идеи. Я должна идти этим путем. Оставь меня тут, или поехали в Ташкент, Хиву… но нет… Я не убегу с тобой.

Золотистые глаза моей любимой были тусклы. Волосы расползались змеями по столешнице. Было ощущение, что из Веры вынули стержень. Я жалел ее. Я любил ее.

– Вера, ты не предашь Виктора Марленовича! Ты просто пойдешь своим путем! Почему ты так боишься не оправдать его ожидания?

– Ва-неч-ка, – навзрыд и по слогам произнесла она, – кто-нибудь спасал тебе жизнь?

Я подумал об Абдурахмановиче, который потушил мою пылающую башню.

– Ты не знаешь, – продолжала она. – После смерти мамы я почти год задыхалась. И он помогал. Это было не так просто, как кажется… И разве много он требует? Разве мы можем пожаловаться на жизнь? Что же тебя не устраивает? Тебе не приходилось задумываться, что ты просто неблагодарен?

– Но Школа – это ячейка опасной сети, – повторил я.

– Не надо. – Вера приподнялась на локте и поморщилась. – Прошу тебя.

И я замолчал. И не то чтобы лапы создателей Школы ее крепко держали. Вовсе нет. Вера сама не хотела их отпускать. А я, в свою очередь, никак не мог отпустить ее.

Что делать? Вера воспринимала Школу и идеи, связанные с ней, через отеческую призму и видела в моей критике, кажется, покушение на авторитет отца.

В этой связи мне показалось честным признаться в двойственном своем положении; в том, что нередко меня посещает желание отомстить за «киноцефалию». Вере не было нужды расшифровывать драматизм данного комплекса ощущений. Увы, она не раз сама жалела о том, что произошло на капище. В ответ она прижалась к моей груди, погладила выбритый череп (с той части, которая не пострадала от ожога, я сбрил волосы) и сказала неожиданную вещь:

– Знаю-знаю, любимый. И я не раз думала, что, не будь наши отношения такими шаткими, противоречивыми… Будь они хоть чуточку более устойчивыми, у нас бы не было отношений.

– Как это понимать? – отстранился я, пытаясь поймать ее золотые глаза под цветными ресницами.

– Я не создана для отношений, – выдохнула она.

Я вдруг ощутил неожиданную правдивость ее слов. В рассветный час, когда сознание полнилось контрастами, то затуманиваясь, то освещаясь, когда болела кожа головы, заявление это прозвучало откровением.

– Но, может, я создана для тебя, – добавила задумчиво она, снова приближаясь ко мне.

– Есть мужчины, не созданные для отношений. Но женщин, не созданных для отношений, нет, – заявил я и по ухмылке Веры понял, что она скажет следом: «Темнота ты, Ванечка».

И как-то она умела заговорить меня, усыпить тревоги, заманить. «В этот миг мы вместе. Разве этого мало?» – казалось, говорила она. И я снова мог сделать выбор в нашу пользу. И снова последовать за ней.

Почему же ты не создана для отношений, моя фея, моя взбалмошная амазонка? Я докажу тебе обратное. Моя дорогая девочка, свое счастье надо завоевать. И я повоюю. А ты созерцай. Я люблю, когда ты созерцаешь. Такому самосозерцанию позавидовал бы сам Нарцисс, потому что, кажется, ты наслаждаешься сквозь саму себя чем-то большим, и так естественно, словно это и есть загадка твоего бытия.

Не знаю, почему. Может, от передряг, может, от неуверенности в дальнейшем здравии, я позволил себе сентиментальность: на борту читал стишки, цитировал Тритемия (аббат был особенно опасным признаком), а когда мы прилетели в Ташкент, накупил клубники, роз и выбрал Вере национальный костюм, в который попросил нарядиться. К моменту покупки шелковых шаровар и тюбетейки загноились обожжённые участки кожи, и я с разочарованием осознал, что двигал мной не лиризм, а стоящее за ним малодушие – успев заглянуть в документы, я почти уверился, что я – ходячий гноящийся труп.

Но прежде, чем перейду к содержимому документов, расскажу о том, как мы устроились, не затрагивая первых дней в гостинице. Школа (в лице Виктора Марленовича и благодаря ему) приветствовала наш переезд. Я взял клятву с Веры, что она никому не расскажет о том, что я получил документы. А что в них, я ей не сообщал.

Ей предложили подготовить небольшую миссию «Естественного акушерства», для руководства которой Школа хотела пригласить из Петербурга светоча гинекологии и духовного родовспоможения – некую Арсеньеву Антонину Игнатьевну.

А мне дали задание адаптировать пять основных книг Школы под читателя: заменить примеры, лирическим отступлениям придать местный колорит. Работка не срочная, не сложная и не пыльная. Видно, Школа только примеривалась к Азии. И я готов был биться об заклад, что одним из главных глашатаев «азиатского расширения» был сам Марленович, который жаждал видеть свою дочь и воспитанницу пионером. Казалось, именно под нее он выбивал Узбекистан. Или же… Или же действительно хотел осечь ее, заслав подальше.

Надо сказать, Узбекистан после прочтения бумаг не казался местом, находящимся на периферии мировой политики.

У меня в руках был бесценный пакет внутренних документов международной экологической организации PWW, входящей в тройку лидеров и имеющей, в отличие от многих остальных, добрую славу. Среди материалов: стратегия развития на год и на пять лет, бухгалтерские отчеты, несколько служебных записок. Все они ясно подтверждали невероятное: более половины средств, которые организация честно вкладывала в экологические проекты, поступали от продажи… афганского мака, который тек через Таджикистан и Узбекистан в Европу и Россию.

При этом в стратегии не единожды подчеркивалась необходимость открытия новых рынков сбыта опиатов, которые убивали нескольких зайцев единым выстрелом: боролись с перенаселением и, принося суперприбыль, позволяли расширять экологическую деятельность, способствовали росту экологической ответственности общества.

Поверьте, одно дело – умозрительно размышлять о фундаментальной жестокости того, что обычный человек зовет политикой, совсем другое – держать подобные свидетельства в руках, ощущая во рту вкус недавно съеденного помидора из магазинчика, в который ходишь.

Окончательно привел меня в замешательство анонимный доклад «об экофашизме будущего». Суть его в том, что катастрофа перенаселения и истощения ресурсов неминуема. И это – несмотря на сдерживающие факторы (им было посвящено в докладе пятьдесят страниц в духе панегирика осознанности человека): распространения наркотиков, выведения вируса СПИДа, декларация моды на гомосексуализм, движение чайлдфри, антипрививочная пропаганда, внедрение на рынок ГМО-продукции. Катастрофа неминуема, несмотря на рост экологической грамотности, интернациональную природоохранную деятельность. Доклад содержал расчеты и графики.

«Время будет требовать мощной объединяющей идеологии экофашизма», – писал автор. Идеология эта была раскрыта буквально на нескольких страницах. Я почему-то оказался ею заворожен: перечитывал и жадно хотел продолжения. Я был плотоядно удовлетворен и обласкан этой агонией цивилизации, которая вдруг осознает себя огромной раковой опухолью на всепрощающем теле планеты (и мне некогда было рефлексировать, почему я так кровожаден).

Далее автор сухо наметил линии цивилизационных разломов и выдвинул ряд направлений, способствующих интеграционным процессам в Европе, части Азии и Северной Америке и успешному установлению режима в момент необходимости. Среди направлений, разумеется, был великий и ужасный, единый и многоликий, неуловимый и прозрачный нью-эйдж. «Большим духовным завоеванием человека прошлого стало то, что он признал себя рабом. Овцой, направляемой Пастухом. Так было две тысячи лет назад. Следующим его достижением должно стать понимание собственной преступности и преступности всего человечества в его лице и совершение Жертвы. Человек будущего должен пожертвовать собой ради Планеты. Он должен устыдиться того, что он один из миллиарда паразитов, сжирающих Землю. Он должен признать себя преступником, изнасиловавшим мать. Однако образы эти необходимо транслировать, как транслируют двадцать пятый кадр. Комплекс вины должен развиваться в подполе, скрытно. И все религии и явления, способствующие мягкому и добровольному укреплению чувства вины и веры в очистительную силу Жертвы, должны войти в авангард».

Почему-то заползло подозрение, что автором доклада (на нем, кстати, не было никаких шифров организации) мог быть Даниил Абдурахманович, который таким образом осмыслил факты из документов. Да и разве его самого нельзя было уличить в экофашизме? И за кем правда? За тем, кто спасает Землю в ущерб человеку? Или за тем, кто спасает человека в ущерб планете? Можно ли при таком масштабе задачи сохранить чистоту средств? Голова моя гудела и пухла. Кожа пульсировала.

В свете таких неутешительных прогнозов (озаботившись точностью графиков, я стал рыть интернет и пересчитывать, и, похоже, ошибки не было), я иначе взглянул на темного зверя под именем «нью-эйдж». А Школа, сектантство мне представились теперь едва ли не оправданными.

Неделю после я болел. Во рту стоял привкус соды и лечебной мази, меня рвало, – разбушевалась психосоматика. Я чувствовал себя в тупике и, по правде, клял тот час, когда ко мне попали бумаги. Однако один душевный бонус у них был: они примирили меня со Школой, хотя и полностью лишили спокойствия.

Что и говорить, теперь все мои сны были о преследовании: за мной гнались бешеные жеребцы, свиньи и призраки. Все чаще я стал оборачиваться, вздрагивать от чужого кашля. Нервная система расстраивалась.

Вера же была слишком занята новым проектом. Казалось, она не соврала, когда сболтнула, что не создана для отношений. Все больше мне казалось, что ей нужна только оболочка – нежные слова и ласка, привычные диалоги заботы. Глубины же эта страсть не достигала или перестала достигать. Внутри Веры жило как будто другое очень сильное стремление, и оно однозначно охватывало две вещи: отчима и становление в Школе.

И, надо сказать, дела Веры шли в гору. Когда через три месяца наконец прилетела Арсеньева, моя любимая предоставила ей уже готовый центр, в котором работа набирала обороты и пятнадцать акушерок едва справлялись с загрузкой. Вера заключила контракты с роддомами, а также продвигала модели домашних родов и в воде. В центре трижды приняли роды в бассейне.

Курс по подготовке к родам особой популярностью не пользовался, и его закрыли. Однако выездные миссии в аулы, которые проходили всегда с ее участием (надо сказать, она их продумывала вплоть до таких нюансов, как цветовая гамма одежды миссионерок, порядок их выступлений), встречали более чем радушный прием. Вера привнесла много из алматинского «Центра Богини».

Чему акушерки и Вера учили беременных узбечек? Начиналось все четко: признаки, три родовых этапа. Объяснялось, что такое лотосовые роды, как им способствовать. Далее шел блок о матке. Об этом органе повествовалось в двух ракурсах – с точки зрения анатомии и с точки зрения метафизики. Что касается последней, она заходила прекрасно, так как поднимала социальный статус женщин, а также заставляла ощутить колоссальные ресурсы внутри (магические в том числе). Вера оказалась искусным составителем лекций. «Женское молоко дает ребенку здоровье и духовность», – с этих слов начинался экскурс по грудному вскармливанию, которое, разумеется, не есть лишь питание новорожденного молоком, но и привнесение частиц собственной души. Если использовать психологическую терминологию, через архетип Деметры они плавно подбирались к Гестии (Афродита была в этом обществе маргинализирована, и Вера существенно сократила свои отступления «об энергии любви»).

Однако центр испытывал серьезные медицинские трудности: если естественные роды заходили в тупик, акушеры должны были передать рожениц врачам. Врачей и оборудования, отделений реанимации в роддомах, карет экстренной помощи не хватало. С другой стороны, и без их лекций не так далеко от Ташкента были распространены услуги повивальных бабок (они ближе к доулам, нежели к акушерам, так как в большинстве не имеют образования).

Через полгода Виктор Марленович вызвал Веру в Санкт-Петербург. Замечу коротко, что все это время мы жили спокойно в том плане, что меня не преследовали ни искатели документов, ни экстремисты, и я был затерян с книжонками Школы в самом центре Ташкента. Перед отъездом Веры у нас произошел инцидент: я хотел поехать с ней, а она всеми силами от этого открещивалась. Это выбило из колеи.

– В чем проблема? – спрашивал я. – Марленович же знает, что мы вместе.

– Зачем без причины ему перечить? Он просил, чтобы приехала я одна! – нервно сказала Вера, а потом просто выбежала из квартиры.

Вера уехала. Я остался в Ташкенте. Из дома в те дни я выбирался редко. На третий, кажется, день я вышел в магазин и по дороге вспомнил, что забыл кошелек. Когда я вернулся, то увидел открытую дверь. Я рванул к сейфу – он был взломан и пуст. Не могу передать, какая ужасная догадка ранила меня. Я выбежал в подъезд. Еще не отойдя от страха первой догадки, вдруг открыл вторую: из шахты лифта слышались ругательства и крики.

Когда я понял, что произошло, по лбу полилась струйка холодного пота: лифт сорвался. Он сорвался, когда в него вошел похититель. Второй лифт функционировал. Я чувствовал, что за этой случайностью что-то стоит, я буквально ощущал архитектонику невидимого, но пока еще не мог ни сформулировать, ни должным образом обдумать.

– Сейчас тебя достанут, – орал я в шахту, – на моей стороне силы, слышишь?

До меня доносились ругательства, по которым становилось ясно, что человек страдал не только от увечья, но и от приступов клаустрофобии. Через полчаса я уловил молитвы. Лифтеры вытащили этого несчастного, когда он уже был без сознания. И ни у кого не возникло вопросов, почему я требовал зеленую папку – мужики смахнули с нее пыль и подали. И руки, протягивающие зеленую папку, были узловаты, темны и натружены. И, принимая папку, я не знал, сновижу я или бодрствую. И что это за мир? Что все-таки происходит?

И еще было множество вопросов. Самый главный – насчет Веры. Я вернул бумаги в сейф и сел ей писать. Но дальше «Как ты могла?!» дело не двигалось. Казалось, мне нужно было сказать столько всего, а говорить было нечего. «А вдруг ты надумал? Оболгал ее?» – спрашивал я себя.

Всю ночь я метался по квартире, то принимая ее сторону, то убеждая себя в том, что таких совпадений не бывает.

Зная, что Абдурахманович встает рано, в пять я ему позвонил.

– Что делать?! – взмолился я, и был в моей мольбе, конечно, гнев.

– Ты хранитель, Ваня, – ответил он спокойно, не спросив, что с моим голосом и почему я звоню в такую рань, – утихомирь душу и спроси себя.

Я бросил трубку, закрыл глаза. «Ненавижу тебя, старик», – прошептал я, и как будто щелкнуло что-то в голове. Я взял документы, сумку с вещами и поехал в аэропорт. Я не знал, куда. Я не знал, к кому. Кто я? Кто мои противники? Что за сила меня охраняет? Что за энергия питает?

Полная фрустрация пробудила во мне то ли темное наплевательство, то ли слепую веру в Провидение. «Первые три регистрации на вылет – мои», – подумал я.

Ближайший рейс с открытой регистрацией из Ташкента был не в Москву, а в Санкт-Петербург. Из Питера – в Архангельск. А из Архангельска ближайшая регистрация – на Соловки.

Глава 4

Соловецкий аэродром был сооружен из могильных плит и освещен солнцем. Таким, кажется, был и мой путь.

С берега, на который я вышел, можно было бы рисовать «покинутость», если бы не чувство сферичности. Ковер из ламинарий, раковин, на котором рассредоточились валуны и скалы, сизое стекло моря и неба, оторванные клешни и кривые северные березки сомкнулись в невидимый круг. И в этом круге была длительность – в нем шел долгий полярный день. Терпкий дух гниения, йода, соли усиливали это круглое чувство. Похоже, в виде отдельных штрихов и оттенков тут обитало что-то запредельное. И я хватал его, зная, что вскоре бережно оставлю и пойду прочь.

В некоторых местах перелески подступали к воде, и я садился на мшистые шапки и смотрел на воду – в том освещении она была белесой. Беспокойство волн казалось наносным. И вдруг так же кругло, как берег, я увидел свое состояние – полной растерянности при обладании чем-то ценным. На меня обрушилось ощущение повторяемости этого опыта, как будто из глубин выплывали миллионы снимков моих растерянных предков, несущих какой-то огонек. «Но что мне до этого?!» – швырял я камни в воду.

Меня одолело мучительное чувство преемственности, точно я был звеном этой растянувшейся на миллиарды человек и миллионы лет вереницы, из которой не так-то просто крикнуть: «Я!» Есть ли «я» у звена цепи?

Я скинул одежду и прыгнул в море. Вода обожгла холодом. Я хотел кричать: «Ненавижу тебя, старик! Ты меня лишил любви! Ты меня сделал звеном!», но дыхание спирало, и я только зло выплевывал воду и продвигался. Сквозь шум волн и одышки я различил пиликанье телефона на берегу. Я знал, что это Вера. Она ищет меня. Или же документы? Ледяные волны делали свое дело – наполняли меня жесткостью и решимостью. А телефон все звонил. И этот звук казался тут несообразным, чуждым суровому пейзажу, и потому так упоительно и зло хотелось его.

Когда я добрался до берега и мокрыми руками схватил трубку, то услышал почти рыдающий голос: «Где ты? Что произошло?».

– А что, у тебя есть повод волноваться? – спросил я и в нескольких предложениях объяснил, что между нами все кончено и я не позволю вести двойную игру.

Она не оправдывалась. А может, я слишком быстро положил трубку, не оставив ей шанса. Я скажу: «Мне стало больно», но разве это передаст происходящее?

Я переоделся и пошел в поселок. Нужно было найти ночлег и еду.

Гостиница на острове была забита, а монастырская трапезная и единственная булочная закрыты. Я вошел через Святые врата, обращенные к причалу, прошел по длинному и сумрачному ходу, где толщина стен достигала шести метров, во двор монастыря.

Мне предложили остановиться в паломнической. Среди паломников было много верующих, прибывших на Соловки с духовными целями, однако были и светские лица. Около них имелись свободные настилы.

Я рассматривал высокий свод, его черты несли в себе информацию, постичь которую я пока был не в силах. Удивительно, конечно, что линия может вмещать духовное! Как-то незаметно для самого себя я стал молиться.

– Направь меня, Господи, излечи, помоги, – повторял я, пока не услышал замечания в адрес моих соседей – двоих мужчин.

«Тише», – попросили их. И вдруг я осознал, что все это время они говорили об экологии и, судя по всему, были с ней связаны. Сердце забилось ускоренно. Может, мою тайну надо передать таким вот обычным людям? Мысль наэлектризовывала. А к середине ночи прилетел образ Веры, и я мучился от вожделения, боли, нелепой надежды.

Все-таки я не исключал того варианта, что Виктор Марленович сам узнал что-то об Абдурахмановиче и вызвал ее, чтоб припереть к стенке.

Наверное, ближе к утру я провалился в сон. Когда проснулся, соседей уже не было. Я помчался в монастырскую трапезную, но экологов не нашел.

Однако идея о том, что тайна должна быть передана обычным людям, продолжала развиваться в моей голове.

Через два дня на лестнице, ведущей на вершину Секирной горы, угол наклона которой содержал в себе какой-то максимум, я встретил тех двоих мужчин. Узость и крутизна лестницы облегчили мне задачу: в таких пространствах невозможно разойтись молча. И мы разговорились.

Один из них действительно был экологом. Десять лет он посвятил исследованию уничтожения химического арсенала и нажил за это время немало проблем. Он называл Россию, утаивающую от международного сообщества действительные размеры устаревшего оружия массового поражения, химическим могильником. И хотя надежды на то, что вопль его единомышленников будет услышан, уже не было, все же он продолжал «патовое» дело.

– Оно было химическим оружием, а стало биологическим – против населения. Бочкам уже по полвека. Разрушаются. А ужасающие условия хранения?! Поверьте, двести шестьдесят тысяч тонн иприта, зарина и зомана – это очень много. В свое время пятая часть от этой цифры шокировала общественность, что даже деньги пообещали америкосы, французы. Это колоссальный ущерб здоровью нации. А как поступали? В Балтике топили. Иногда песком присыпали. Коррозия, говорю, бочек, а в воде, кстати, и того быстрее, – говорил он с горечью, иногда посматривая на своего компаньона, который задумчиво кивал и иногда разглаживал двумя пальцами вихрастые брови, словно показывая неразрешимость дилеммы.

– Ну а до мировой общественности энтузиастам не удается достучаться? – спросил я.

На лице у компаньона (его звали Александром) промелькнуло выражение, которое можно было бы расшифровать «наивный мальчик», но заговорил он, точно поймав себя на высокомерности, на редкость уважительно:

– Понимаете ли, Иван, может, наши граждане и не знают масштабов бедствия… А Всемирная организация по запрещению химического оружия прекрасно все знает. Но кто готов дать деньги на уничтожение подобного наследия? И еще, заметьте, ведь вся экология со всеми потрохами – во власти политики. Что же им делать? Раздувать скандал вокруг тех арсеналов, что Россия утаила? В нынешней обстановке так и до третьей мировой можно доиграться.

– Однако! – воскликнул Владимир, который, хоть и говорил, что дело патовое, вдруг обнаружил самую живую и пламенную надежду. – Мы с вами обсуждали уже! Некогда революционные процессы захватили наш континент. Неужели невозможен вариант экологической революции?

В этот момент у меня промелькнули в голове описания «экофашизма» из доклада.

– Неужели люди не смогут подняться против правительств в борьбе за ту землю, на которой живут, то бишь за планету? – продолжил Владимир.

– Да могут, конечно, – вздохнул Александр, – но не поднимутся. Современный человек – конформист, а не борец.

К моменту этого разговора я уже нашел международный документ, который позволял бы мне обсуждать интересующую тему, не рассказывая о той папке, что была у меня, и не рождая ни в ком подозрения. Этим документом была «Глобальная хартия зеленых», согласованная в Австралии в начале двухтысячного года. Если внимательно ее читать, то можно увидеть мир наизнанку. Ровно наизнанку, и никак иначе. Но я не буду о ней долго распространяться. Меня она интересовала в единственном ключе: в ней содержался намек на некоторый контроль человечества во имя здоровья экосистемы. И я попросил своих новых знакомых высказаться на сей счет.

– Как вы считаете, возможно ли сократить человечество ради здравия планеты? – спросил я.

– Вот и он так же считает! Но в хартии нет этого! – рассмеялся Владимир.

Александр стал критически качать головой:

– Недавно мы с игуменом обсуждали очень схожую тему. Он тоже уверен, что на повестке стоит вопрос сокращения человечества. А Церковь и предохранение от беременности разрешает только лишь с поправками и оговорками. Но игумен, кажется, вообще иных взглядов. Странных.

– В хартии, о которой вы вспомнили, речь идет не о сокращении человечества, не об убийстве! Нет. Только лишь о разумном демографическом контроле, – с терпеливой улыбкой пояснял мне Владимир. – И вообще, это кабинетный пыльный документ. Этих хартий и конвенций, где все клянутся, завались. Думаете, кто-то намерен принимать его во внимание? Следовать его пунктам? Не смешите, умоляю!

– Думаю, что хартия не такая уж бессмысленная бумажка. – И пока я это говорил, Владимир сказал: «Кабы не бессмысленная…», меж тем я продолжал: – Ну а вы не допускаете, что игумен владеет более полной картиной, поэтому настаивает на том, что хартия подразумевает именно радикальное, а не разумное? – спросил я.

И они почти дуэтом ответили:

– Нет!

– А можно я задам вам один абстрактный вопрос? – спросил я в то время, как мы подошли к тому месту, где, по сведениям Александра, проводились расстрелы узников СЛОНа. – Скажите, если бы у вас в руках оказался документ, который почти что напрямую гласит, скажем, что человечество нужно сократить значительно, то… – Я не успел договорить – меня прервал Александр.

– О, басни! – засмеялся он.

– Подождите! – попросил я. – Я не настаиваю, я только лишь прошу вообразить эту ситуацию. Вот вы видите, к примеру, черным по белому, четко и ясно написано: расстрелять столько-то тысяч. – Я жестом показал на осины и ели, которые стояли так безмолвно и идиллически, словно ни одной капли крови в этих местах не проливалось. – Только вот не расстрелять, а более тонко, почти ласково, почти гуманно – изничтожить. «Зачем?» – спросите вы? А я отвечу: чтоб предотвратить многие катаклизмы, сократить нагрузку на экосистему. Только представьте! – опять напомнил я об абстрактности вопроса, предупредив очередной скептический выплеск экологов. – Но только не из жестокости! А из рационального стремления предупредить катаклизм! Как бы вы тогда посмотрели на эту хартию? Не показалось бы вам, что и она подразумевала радикальное сокращение человечества?

– Я знаю, что человек всю историю плевал и чихал на планету, это да. Плюет и сейчас, хотя сам висит на волоске над пропастью. Но вот чтоб дойти до самоуничтожения… Знаете ли! Это уж ахинея какая-то, простите!

– Да эти-то люди, которые пишут документы, в целости будут. Они второсортных, по их взгляду, подведут под уничтожение, – пояснял я.

– Нет, – ответил Владимир, – я тоже поверить не могу!

– Да я же вас не поверить прошу, а вообразить и дать мне ответ! – Я разозлился тому, как они переворачивали смыслы.

Чем больше я понимал, что обычный человек в своем простодушии ни за что не поверит жестокой дальновидности некоторых кругов, тем темнее становилось на душе. Простой человек ни за что не поверит, что вопрос о «мягком» уничтожении миллиардов людей не только стоит на повестке, но и реализуется. Я попрощался и пошел с горы в поселок.

Секирка сгущала мрак. Даже странно, как это получалось. Глянешь кругом – покой и грезы: опушки мшистые, ручейки с кварцевыми искорками, мраморными осколками, озера с песчаными берегами; а через эту пастораль как будто стон слышится. И чем светлее кругом, тем необычнее, явственнее различаешь: что-то не то.

«Тогда тоже были времена непростые, причем не только для России, но и для мира в целом – мировой финансовый кризис. Вот и появился СЛОН – Соловецкий лагерь особого назначения. И ведь многие считали его благом или как минимум неизбежной жертвой во имя цели», – размышлял я, возвращаясь к нашей эпохе, которая (здесь это особенно мнилось) вот-вот чего-то потребует, и история сделает очередной оборот по спирали.

Теперь мне во что бы то ни стало хотелось встретиться с игуменом, у которого была своя «странная», как выразились экологи, точка зрения. Мое желание нарастало, словно кто-то подбрасывал поленьев в топку. Шаг, еще шаг, раз, два, три – и желание уже гудит. И жарче воздух. Я даже готов был вынюхивать какие-то эгрегориальные волны, покушающиеся на свободу моей воли, или же воздействие незримых негативных полей над солнечной и окровавленной Секиркой, в которой и святость, и ад – все кипело в одном котле.

Зачем тебе игумен, Ваня?

Признаться, я не планировал вручать «тайну» церкви, ибо она, да простят меня, тоже была лагерем. А мне как будто казалось (и наивность этой мысли я осознавал сполна, но в том-то и загадка, что только этой наивностью расчета, этим иррациональным, всемогущим, великорусским «авось» я и был жив), что произойдет все само собой. И в тревожный час прозвенит колокол, и все тайное развенчается и послужит общему благу.

Так что же меня тянуло к игумену? Почему мне хотелось, чтоб игумен соловецкий знал все? Чтобы он догадывался, что могла существовать папка, наподобие моей (ведь если она была, значит, была и подобная ей). Мне было важно обнаружить в церкви деятельное и компетентное начало. И все-таки эти мотивы были бледны, по сравнению с чем-то огромным и личным, чем-то неведомым.