Текст книги "В споре со временем"
Автор книги: Наталья Решетовская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Для нас эти открытки – ещё и весточки в промежутках между редкими письмами.
"Посылки ваши для меня – источник жизни",– писал мне Саня в декабре 50-го года. Он был очень благодарен тёте Нине и считал себя "в неоплатном долгу" перед ней. И в то же время он верит и чувствует, что тётя Нина всё для него делает с искренней заботой и любовью. А потому он без стеснения пишет ей, что ему "особенно хочется мучного и сладкого", что "сухофруктов больше не надо", а махорку лучше бы присылать не No 3, а No 2 или No 1 – No 3 уж очень лёгок".
В дальнейшем тётя Нина так изучит Санин вкус, что будет угождать ему даже куревом. "Курево Вы прислали чудесное, как будто сами курите", "...особенно хороша саратовская махорка".
Саня не скрывает своей радости, когда получает что-нибудь домашнее сладенькое. "Всякие сладкие изделия, которые Вы мне присылаете,объедение",– пишет он тёте Нине.
Потом понадобятся Сане ещё и защитные очки от пыли, и коробочки деревянные или пластмассовые (железной и стеклянной посуды держать нельзя), и бумага, тетради, блокнот и мешок, и овсяные хлопья (чтоб варить скорей) вместо крупы, и тапочки... И всё это, как в сказке, к нему является. "Вы заботитесь обо мне как родная мать",– пишет Саня тёте Нине.
В лагерном клубе есть библиотека. Саня читает центральные газеты, только с большим опозданием: "им сюда много суток пути от Москвы". Радио совсем не слышит. А значит, и музыки лишён. Скучает по ней. "Прочтёшь программу радиовещания в газете и только сердце заноет",– пишет он мне. Здесь, в библиотеке, знакомится Саня с теми, кто часто посещает читальный зал. Некоторые становятся его друзьями.
Вот зима (первая "экибастузская"!) кончается... Уже бывают хорошие весенние дни, перемежающиеся, правда, с морозами.
Лицо у Сани худое, но свежее и с румянцем – "таково благодетельное влияние тех степных морозных ветров"...
* * *
Инициатором открытия Рязанского отделения Менделеевского общества был заведующий кафедрой общей химии вновь открывшегося в том году в Рязани медицинского института имени академика Павлова – профессор Виленский, который хорошо знает моего Николая Ивановича Кобозева. Доцент кафедры физической химии В. С. С-в охотно берётся ему помочь.
Рязанский медицинский институт был создан на базе 3-го Московского мединститута. Поэтому научные кадры в нём были очень сильные.
Теперь в Рязани уже три вуза и четыре кафедры химии. Химиков вполне достаточно, чтобы организовать Менделеевское общество!
Через некоторое время Рязанское отделение Менделеевского общества было открыто. Председателем избирается профессор Виленский, ответственным секретарём – доцент С-в. Заседания проводятся в помещении медицинского института. Химики города всё больше знакомятся между собой. Постепенно и больше узнают друг о друге. У доцента С-ва недавно умерла жена. Поэтому он и переменил место жительства. Его ближайшие сотрудники очень озабочены его судьбой...
В феврале 51-го года мы с мамой переехали в дом на Касимовском переулке (здесь-то и будет написан в своё время "Один день Ивана Денисовича"!), получив две смежные комнаты в трёхкомнатной квартире.
Не за горами день рождения. Решено, что в этот самый день мы отпразднуем и наше новоселье. К нам пришли декан с женой, моя ассистентка с мужем, одна женщина-врач тоже с мужем, да Ольга Николаевна Улащик, преподавательница английского языка, с которой мы рядом жили в здании института, а теперь обе переехали в дом на Касимовском.
Самой жизнерадостной из всех присутствующих была женщина-врач. Вовсю старалась всех веселить. Но нельзя было не заметить, что меня ничто не веселило, что в тот вечер я была очень грустна. На работе никто не привык меня такой видеть и потому это особенно бросилось всем в глаза. А я ничего не могла с собою поделать...
Даже письма от Сани не получила я к этому дню. Он поздравил меня с днём рождения ещё в декабрьском письме, когда поздравлял с Новым годом и с новым полустолетием. Ещё в первом письме из Экибастуза Саня советовал мне, когда станет особенно тоскливо без его писем, перечитывать его старые, а больше всего то, которое он прислал мне в день моего тридцатилетия и где писал, что и в 60 лет будет любить меня "так же, как полюбил в восемнадцать". И чтобы утром 26-го февраля мне показалось, что он "только-только произнёс их, склонясь над моей подушкой". Конечно, счастье это сознавать. Но...
Невольно вспоминались мне мои дни рождения в Москве, что отмечались в общежитии на Стромынке. Почему же тогда не было этой бесконечной грусти?.. Почему тогда не чувствовала я себя такой несчастной?.. Неизменно оживлялась?.. Радовалась всем знакам внимания, которые мне оказывали мои подруги по общежитию?.. С нетерпением ждала прихода Лидочки с Кириллом?.. И искренне смеялась его остротам?..
Может быть, оттого и так грустно, что нет со мной моих стромынкинских девушек с их тоже неустроенной судьбой?.. Мы успели привязаться друг к другу, хотя это был только перекрёсток. На нём мы встретились, чтоб неизбежно разойтись... Каждая должна найти свою гавань, свою пристань, свой уголок на земле, своё пристанище... А пока у каждой была своя неустроенность. И потому, живя среди них, я привыкла к ощущению, что всё сижу и сижу "на какой-то пересадке и никак не доберусь до конечной станции"...
Всего этого не стало. Но зато я видела вокруг благополучие многих семей. И тогда вдруг я почувствовала то, чего не чувствовала все эти годы,своё невероятное одиночество в окружении людей!.. Одиночество на людной улице или в людном зале... Тут-то и был, вероятно, самый трудный и самый переломный период моей жизни. Вероятно, легче бы мне было, если б можно было вот здесь же, сейчас же во всеуслышанье сказать, крикнуть, что у меня есть свой любимый, которого я жду и буду ждать, только помогите мне его дождаться!..
Но я должна была молчать...
Я написала Сане письмо. Я очень хочу к нему приехать. Уже год, как мы не видели друг друга. Я очень-очень хочу этого... Я не могу без этого... Ну, летом... Ведь у меня двухмесячный отпуск...
В марте пришёл ответ. "Дорогая моя девочка! – писал мне Саня.Приезжать ко мне совершенно бесполезно, ибо свидание абсолютно невозможно". Он писал, что "только на третье лето мы сможем увидеться", что "незачем думать о будущем, потому что это только расслабляет", что "надо искать смысла существования в сегодняшнем дне".
Наступила для Сани седьмая тюремная весна.
Пока шла тяжёлая зима, было, кажется, даже легче, потому что у Сани была конкретная близкая очень важная цель в жизни – пережить во что бы то ни стало эту зиму. И он очень удачно пережил эту зиму, даже насморка серьёзного не было, освобождение от врача брал всего на один день в декабре – по непонятной причине повысилась температура, а ничего не болело. А вот прошла зима "и не стало этой конкретной близкой цели". И снова почувствовал Саня то, о чём зимой не думалось, что "до конца срока по-прежнему далеко, жить по-прежнему тяжело".
* * *
В связи с делами рязанского отделения Менделеевского общества, возможно, иногда просто под этим предлогом доцент С-в довольно часто навещал мою кафедру.
Как-то он зашёл ко мне в институт, когда я уже собиралась идти домой. Предложил меня проводить. Я пригласила его зайти с нами пообедать. Они с моей мамой почувствовали друг к другу большую симпатию. Мама предложила ему заходить к нам. И он стал иногда приходить, порой – в моё отсутствие.
Я считала С-ва бездетным вдовцом. Маме он рассказал, что у него есть два сына. Мама относилась к В. С. с большой теплотой. Она боялась моего неизвестного будущего с Саней.
Когда В. С. предложил мне стать его женой, я сказала, что это абсолютно невозможно. Спустя некоторое время я объяснила ему, почему. В. С. всё же не отступился.
Позже Александр Исаевич посчитает этого человека "негодяем за то, что он соблазнял к женитьбе жену живого мужа". А ещё позже сам не остановится перед тем, чтобы при живой жене соблазнять женитьбой другую женщину...
Мы с В. С. стали чаще видеться. У нас были общие интересы по работе ведь мы оба были физико-химиками. В. С. был старше меня на десять лет. Я получала от него немало полезных советов, стала ощущать в нём какую-то, может быть, первую в своей жизни настоящую мужскую опору: ведь я росла без отца, а с Саней мы были однолетки.
Летом того же 51-го года В. С. проявил такую напористость, что приехал в Ростов, где я была в то время, уговаривал маму повлиять на меня, а меня поехать с ним к его родным. Вместо того я уехала в Кисловодск, к тёте Жене.
У моей двоюродной сестры Нади только-только родилась Мариночка, смешной такой несмышлёныш... А Таниной Галке уже 6 лет, мотается на велосипеде... А у меня так никого никогда и не будет?.. Наше будущее с Саней казалось таким сверхдалёким... Он сам уже не воспринимался мной как живой человек во плоти и крови... Призрак... Скоро полтора года, как мы не виделись. Следующее письмо придёт только осенью или зимой. Короткие открытки на имя тёти Нины о получении посылок, будто отзвуки с другой планеты...
Прежние Санины письма, проникнутые всегда любовью, восхищением и преданностью, были для меня тем же, что угольки для горящего камина. А свидания – что сухие поленья, дающие яркую вспышку. И вот ни поленьев, ни угольков... Камин медленно угасал... Далёкий любимый образ стал расплываться... Могу сравнить это с состоянием человека, получившего наркоз: всё реальное от него куда-то уходит, рассеивается, тает, пока не наступит забытьё...
А когда я получила в Кисловодске письмо от В. С., то почувствовала, что получила письмо от реального человека...
А Санино сердце ощутило что-то неладное в моём июльском письме к нему, написанном из того же Кисловодска. "Похоже было,– писал он мне позже,– что ты через силу его начала, но какая-то большая недоговорённость сковала твой язык, и ты через несколько строчек оборвала".
* * *
С начала лета Саня, как он позже писал нам, работает "не физически". Лишь через много лет я узнала, что это значило. Один бывший "зэк" поздравил с выходом "Ивана Денисовича" своего "бригадира 104-й бригады".
С бригадирской должностью своей Саня справляется, она кажется ему необременительной. Чувствует себя здоровым и бодрым.
Бригада у него – интернациональная. Кроме русских, в бригаде украинцы, латыши, эстонцы, даже поляк и венгр.
Этот венгр познакомил как-то Саню со своим земляком, Яношем Рожашом. Представил его Яношу как "своего бригадира Сашу".
Янош очень по душе пришёлся Сане. Постепенно Саня узнал короткую биографию Яноша, тогда совсем молодого человека, почти юноши, потому, вероятно, и быстро научившегося довольно хорошо говорить по-русски.
Когда на незнакомом русском языке Рожашу прочли приговор, ему было только 18 лет. И хоть надолго оторвали Яноша от его родины, не было у него никакой озлобленности. Он всегда считал себя "просто жертвой войны".
Окружённый русскими, Янош всё больше к ним привязывался. А особенно полюбил и оценил русских после того, как посчитал себя обязанным жизнью одной медицинской сестре.
Когда в трудные послевоенные годы Янош был на лесоповале, то стал, было, "доходить". Положили его в стационар. Их выхаживали там две медицинские сестры. Особенно самоотверженной была сестра Дуся, по-матерински относившаяся к Яношу. Даже паёк свой продавала в деревне, чтобы раздобыть для него молока. "Жаль, что она никогда не узнает, что я не забыл ее",– писал мне Янош Рожаш спустя уже много лет.
Русские люди, русская литература и поэзия, русские песни становятся ему всё ближе и родней. Он запоминает одну за другой русские песни, стихи русских поэтов. Любимым поэтом Яноша стал Лермонтов.
В 1953 году Янош был реабилитирован и в конце того же года уехал на родину, в Венгрию, где стал работать бухгалтером. Через год женился. Сейчас у него два сына и дочь. Казалось бы, всё есть для счастья. ан нет... Не хватает Яношу его второй родины, России. Не хватает ему тех далёких друзей, с которыми делил он когда-то "судьбу горькую, но молодую". И он у себя дома создал уголок, который называет "маленькой Россией", где у него хранятся пластинки с русскими песнями, русские книги. Произведений русских классиков – "полный полк" в его библиотеке.
По работе Яношу частенько приходится выезжать в деревню. Если погода хороша – из одной деревни в другую идёт пешком. И любит при этом петь песни: то венгерские, то русские, то украинские... "Я один,– пишет он,– не слышит меня никто, только птицы небесные, да кусты придорожные". Из русских песен он очень любит напевать "Вот мчится тройка почтовая..." Но когда запоёт по-русски, становится больно, что не увидеть ему его бывших русских друзей, которых полюбил "за доброе сердце". Растерялись все.
С какой бы радостью писал и писал Янош Солженицыну, но Александру Исаевичу было некогда, всё больше и больше дорожил он временем. И я старалась, как могла, как-то заменить Яношу его Сашу. Мы с ним обмениваемся письмами, фотографиями.
С большим интересом следит Янош за жизнью своей второй родины. Он читает советские газеты и журналы. А когда в 66-м году на страницах "Правды" читал материалы XXIII съезда партии, то с особым вниманием прочёл то, что первый секретарь ЦК Казахстана Д. А. Кунаев говорил о городе Экибастузе. Яношу вспомнились "ряды зелёных палаток, над которыми уныло барабанил дождь. Потом выстроили дома. Сперва деревянные, потом каменные. Задымили трубы заводские, укатились первые эшелоны". И он горд, что "был одним из первых строителей города, о котором столько упоминали на трибуне партсъезда".
Второе из разрешённых писем за 51-й год, написанное нам Саней в ноябре, не дошло. И получилось так, будто он не писал нам целый год: от марта 51-го до марта 52-го.
Хотя времени, свободного от работы, было мало, Саня успевал всё же и читать не так уж мало. Когда спустя два года подвёл итоги, то оказалось, что он прочёл "стихи Баратынского, прозу Герцена, "Северное сияние" Марич, "Лунный камень" Коллинза, "Обрыв", "Обломов", немного Чехова, Островского пяток пьес, чуть-чуть Щедрина". Да ещё каждодневно читал своего любимого Даля.
О том, что настроение остаётся у Сани умиротворённым, говорят и его стихи того времени "Право узника". В них он призывает:
"Будь из всех наших прав не былых – наималым
Затаённое право на равную месть".
Ныне он придерживается, по-видимому, другой философии...
Вторая "экибастузская" зима была совсем не похожа на предыдущую, была просто изумительная – "тёплая, бесснежная, чудо какое-то". Ни одного бурана не было. И так – до февраля, который "надавил 30-градусными морозами".
Небольшая опухоль (она была у Сани и раньше, но не привлекала внимания) начала в январе очень быстро, со дня на день, расти. Ничего другого не оставалось, как её удалить.
Всякий человек перед операцией волнуется. Сане тоже неспокойно. Да ещё не на воле! Не выберешь, к какому доктору обратиться, в какую больницу лечь... На что надеяться?.. На что положиться?.. На судьбу?.. Вот он давно уже в неё верит. А что такое судьба?.. Его мама всегда на Бога надеялась и его так учила в детстве. Почему он отошёл от этого?.. Может быть, из-за того, что уже в школе убедился, что существование Бога не докажешь... Как и то, что его нет, впрочем, тоже... На судьбу можно лишь надеяться... Богу же можно ещё и помолиться...
В последних числах января Саня лёг в больницу. Оперировали его 12 февраля, под местной анестезией. Врачи разъяснили ему, что "опухоль не имела спаек с окружающими тканями, сохраняла до самого момента операции подвижность и капсуловидную замкнутость и поэтому не могла дать метастазов". Так писал сам Саня. "Поэтому оснований для дальнейших беспокойств, как уверяют врачи, нет".
Очень кстати через несколько дней после операции пришла посылка. Уже можно было есть всё без ограничений, а для поправки в самый раз.
Через две недели Саня выписался из больницы.
И вот в марте он пишет нам, что выглядит хорошо, несмотря на перенесённую операцию, и чувствует себя крепко.
К этому времени он получил от тёти Нины те учебники, которые незадолго до того просил ему прислать. Собирается заняться подготовкой к учительской деятельности... Просил он арифметику и геометрию. Да не просто какой-нибудь курс геометрии, а "лучше не стабильный" (стабильного он ничего не любит!), да издания более раннего, "где в тексте много задач на построение".
Человек с высшим математическим образованием, который и в "шарашке" ею занимался, наверняка математику не забыл и легко сможет преподавать её в сельской, как он уверен, школе! Но Солженицыну хочется уже для себя, для какого-то внутреннего удовлетворения даже в сельской школе выступить чуть ли не реформатором методики преподавания математики! Вести её на самом высшем уровне!
Что ждёт Саню через год – неизвестно. Будущее в полном тумане.
Кое-что в лагере теперь изменилось. Режим стал помягче. И с питанием лучше стало. И кино стали чаще показывать.
Многих теперь в лагере не досчитаешься. Уехали с этапом Дмитрий Панин, Павел Гай и другие.
Работа теперь у Сани другая. Стал было учиться столярному делу. "Хорошо бы ещё этой специальностью овладеть",– мечтается Сане. И клянёт своё воспитание "интеллигента-белоручки". Сколько оно досадило ему в жизни! "Вырастает тридцатилетний оболтус,– жалуется он нам,– прочитывает тысячи книг, а не может наточить топора или насадить ручки на молоток".
Но не судьба овладеть Сане столярным делом! Вскоре он уже – рабочий в литейном цеху. Вот об этом даже память осталась: алюминиевая ложка. Ему была она дорога. Потому что он сам отливал её в песке из алюминиевого провода.
Идёт последний лагерный Санин год... Как тяжёл он оказался! "Невыразимо медленно тянутся недели и месяцы". И оставшийся срок всё ещё кажется "очень и очень большим".
* * *
Когда в конце августа 51-го года к началу учебного года мы с мамой вернулись в Рязань, нас встретил В. С. В ожидавшем нас такси лежал букет цветов. В ту осень к В. С. приехал его старший сын – живой, смышлёный мальчуган.
Виделись мы с В. С. очень часто: и дома, и на кафедре. Стали вести совместную научную работу. Но всю зиму была ещё неопределённость. На чашу и без того колеблющихся весов легло ещё одно обстоятельство... Однажды начальница спецчасти института вызвала меня и сказала, что директор просит меня заполнить... вот эту анкету. Такую же, какую мне осенью 48-го пришлось заполнять в Москве.
Пришлось сказать, что у меня брак с бывшим мужем находится в процессе расторжения. Сведения о Сане я, как и тогда, написала в графе о бывшем муже. Значит, брак надо расторгать. Теперь это уже неизбежно!
В то время необходимы были публикации в газете. Не желая, чтобы в Рязани всё стало известно, я поехала в Москву и, притворившись москвичкой, возобновила в Московском городском суде дело о разводе с Солженицыным А. И. Адрес я указала Туркиных.
На полную перестройку своей жизни я решилась весной 52-го года. О регистрации наших с В. С. отношений речи не было, потому что у меня не был расторгнут брак с Саней. Просто с какого-то времени мы назвались для всех мужем и женой. Так оно осталось и после получения мной официального развода с Саней.
Написанное Саней в ноябре 51-го года письмо не дошло. Но теперь не только он, но и я ему уже не писала. Не могла писать. Послала только поздравление ко дню рождения, пожелав ему "счастья в его жизни".
У меня не хватало мужества писать Сане о своих колебаниях, пока я ещё не решилась. Но и когда решилась – всё ещё медлила. Вероятно, это было малодушием, которому я искала оправдание в том, что в его лагере всё равно нет женщин, а потому в его судьбе ничто не может в этом смысле измениться... Быть может, так, постепенно, сперва только заподозрив недоброе, он легче примет то, что произошло...
И я всё молчала, хотя понимала и знала, что Саню это не может не беспокоить. В конце концов, он настойчиво попросил тётю Нину "рассеять неясность". По моей просьбе тётя Нина в сентябре 52-го года написала Сане: "Наташа просила Вам передать, что Вы можете устраивать свою жизнь независимо от неё".
Не буду себя ни оправдывать, ни винить. Я не смогла через все годы испытаний пронести свою "святость". Я стала жить реальной жизнью.
Объяснение тёти Нины Саню не удовлетворило и он попросил меня написать всё, как оно есть. Неужели же наше супружество может кончиться "такой незначащей загадочной фразой"?.. Он заверял меня, что в любом случае, что бы ни случилось, он ни в чём не смеет упрекать меня, потому что виноват передо мною только он, он принёс мне "так мало радости", он всегда будет "моим должником"...
Я написала Сане, что у меня есть семья и что это настоящее...
На этом наша переписка на некоторое время оборвалась...
* * *
Если бы Солженицын встретился с Шуховым не в 50-м году, а лет на пять раньше, мало бы нашлось между ними сходного, хоть и тогда было бы. Ведь мужичок себе на уме, Шухов где-то пересекается с интеллигентом себе на уме Солженицыным! И экономия своих духовных и физических сил, и в общем-то рационалистическое отношение к жизни, расчётливость и бережливость. Поговорку "запасливый лучше богатого" Солженицын вполне и к себе мог бы применить!..
Но в том бы они резко отличались, что Шухов, несмотря на всю свою хитрецу и оборотистость, "как человек робкий", не умел "шуметь и качать права", как с успехом делал это Солженицын в "шарашке" и Нержин в "Круге первом". То пять граммов подболточной муки, то польские злотые вытребовал, дойдя до Верховного Совета... То Даля не дал отобрать, то Есенина вытребовал у администрации вместе с моей надписью на нём: "Так и всё утерянное к тебе вернётся!" – больно хорошо в законах разбирался...
А теперь и философия жизни у них общая стала. Будь что будет! Ни страха, ни беспокойства перед тем, чему суждено быть... В повести есть и другие простые люди: бригадир Тюрин, помбригадира Павло, но именно Иван Денисович ближе всех к самому Солженицыну, а потому и выбран в главные герои. По духовному настрою, по отношению к жизни, по оценке людей и событий Шухов гораздо ближе к интеллигенту Солженицыну, чем звонкий капитан Буйновский, чем интеллигент Цезарь Маркович.
Казалось бы, в задумке автора Шухов – самый рядовой из рядовых! Он и на фронте рядовой, он и в колхозе был рядовым, и здесь в бригаде, хотя он и хороший мастер, всё же только рядовой! И автором это всё время подчёркивается. А вдуматься – так Шухов увидится далеко не рядовым... И в этом – снова сходство между ними.
ГЛАВА VI
Сельский учитель
Когда из Экибастуза, отбыв свой срок, Саня ехал в Кок-Терек, районный центр в Казахстане, то проезжал Талды-Курган – место нашей с мамой эвакуации в 1942-1944 гг. Теперь конец февраля 53-го года. Меня давно там не было. И вообще меня у него тогда не было.
В первых числах марта он получил удостоверение ссыльного.
Лагерная жизнь Солженицына кончилась. Ссыльная ещё не началась. И как её начинать?..
Ему не сразу разрешили учительствовать. Какое-то время пришлось поработать экономистом-плановиком в райпотребсоюзе. Всё же ещё до конца учебного года Саня стал преподавателем, принимал выпускные экзамены.
Учебная нагрузка навалилась на него сразу большая. Саня дорожит тем, что у него за последние годы успокоились нервы, появились добродушие и уступчивость, и немножко побаивается, чтобы суматошная школьная жизнь не вызвала обратных изменений...
Налаживать по-настоящему быт как-то не хочется. Может, ему совсем недолго быть в ссылке?.. Сталин-то умер... И Саня чувствует себя, как на пересадочной станции: "в любую минуту взял чемодан, надел рюкзак – и садись на поезд".
Саня знакомится и быстро сходится с пожилыми супругами Зубовыми, тоже ссыльными. Довольно ясно предстают они в повести "Раковый корпус" под фамилией Кадминых. Но только Зубовы духовно богаче. Николай Иванович, врач-гинеколог,– большой эрудит. Чего только он не знает: и языки, и историю, и архитектуру и многое другое. А Елена Александровна тонко чувствует литературу, поэзию...
Зубовы обладают прекрасным свойством – радоваться малому. В их доме не услышишь нытья и жалоб...
Начинается новый учебный год. Подвёртывается случай снять отдельную хатку. Ну что же, работа в школе надёжная. Надо же как-то наладить свой быт. А раз будет отдельная хата – он сможет ещё и безбоязненно писать столько, сколько захочет...
При домике есть огород. Сразу за "забором" из колючих веток джингиля начинается степь, на горизонте синеют Чу-Илийские горы... По его улице не ездят вовсе; ничего на ней нет, "кроме глухой полевой тропинки", а потому "тишина изумительная".
Квартирка (комната, кухня, коридор) хоть и с земляным полом, но чисто выбеленная, светленькая. В комнате два окна: на юг и на запад, в кухне одно, на юг.
Обстановка хоть и убогая, но на первых порах и это сойдёт. "Кровать" из трёх ящиков с матрацем и подушкой, набитыми стружками. На топчане сложены книги, стоит чемодан, который пока служит столом. Из большого ящика Саня сколотил себе "посудный шкаф" с фанерными полками. Скоро появляется уже и настоящий стол. А табуретка вместо стула к нему есть.
Мечтается о радиоприёмнике, чтобы была музыка. Зарплата у него будет выражаться четырехзначным числом, так что можно себе позволить и эту роскошь!
Не хватает только одного – хозяйки в этом домике.
Здесь, в Кок-Тереке, он считается совсем не плохим женихом. Есть и вполне симпатичные миленькие девушки и из учительниц, да и другие...
* * *
Я знала от тёти Нины, что Саня освободился, вышел из лагеря. Знала и место его ссылки.
Конечно, моей мечтой было, чтобы Санина личная жизнь устроилась. Только тогда могло бы прийти ко мне полное успокоение. Но должны ли мы с ним, сможем ли совсем забыть друг друга?
И где-то в конце августа я написала Сане письмо, письмо-просьбу. Это письмо вошло в нашу семейную историю под названием "письма о параллельных лестницах". Я просила Саню о дружеской переписке между нами, о каком-то духовном общении, о жизненном восхождении "по параллельным лестницам".
Получив это письмо, Саня, как он написал мне, испытал сначала радостное изумление. Оно как бы подтверждало то, что ему сказал ещё в лагере один человек, знакомый с графологией, которому Саня показал моё последнее письмо. Испытываемое мной "душевное крушение", сознание того, что "не состоялась необыкновенная жизнь" и... прежняя любовь к Сане.
Саня примет меня с прежней любовью, если я вернусь к нему, бросив "всё, что наделала за эти два года". Если же этого не произойдёт, то переписке нашей всё равно долго не продержаться. Отдаю ли я себе отчёт, что мне придётся жить "двойной жизнью"? А если он женится, хотя бы даже "просто из практических соображений", то "переписке нашей всё равно не существовать".
Он заверяет меня, что, каково бы ни было моё решение, не обидится и не рассердится на меня, как не обижался и раньше. "Я знаю, как я бывал в жизни слаб,– пишет он мне,– видел, как другие, и легко могу понять и оправдать и твою слабость. Тот Санчик, которого ты когда-то знала и совершенно незаслуженно любила,– тот бы тебе этого не простил. А теперешний даже не знает – есть ли тут что прощать. Наверно, я виновен перед тобой больше. И во всяком случае, я тебе жизни не спасал, а ты мне спасла, и больше, чем жизнь".
Не пришли мне Саня такого ультимативного письма, потянись бы между нами переписка, может быть, всё произошло бы совсем-совсем иначе... На этом наша переписка с Саней снова оборвалась.
И почти тотчас же к Сане пришла болезнь. Перебегающие боли в области желудка. Аппетита нет. Всё больше худеет. То ли гастрит, то ли язва. Николай Иванович пытается его лечить, но всё бесполезно. Нужны анализы, нужны врачи-специалисты.
Ему разрешают выехать в Джамбул, областной центр, для консультации с врачами.
Настроение у Сани подавленное. И он пишет одной моей подруге, тогда одинокой, с которой некоторое время до этого начал переписываться. Он горячо просит её в случае его смерти приехать сюда, в Кок-Терек, и распорядиться остатками его имущества. (Под "имуществом" он подразумевал свои произведения).
В Джамбуле Саня прошёл все анализы. Сделан ему рентген. Нет, это – не язва и вообще не желудочное заболевание. Это – опухоль величиной с большой кулак, которая выросла из задней стенки брюшной полости. Она давит на желудок и вызывает боли. Очень может быть, что опухоль эта, увы... злокачественная.
Связана ли она с той, которую ему удалили в Экибастузе? Но та опухоль до последнего момента ещё сохраняла подвижность, и врачи были уверены, что она не дала метастазов. А может быть, всё-таки... дала?..
Одни врачи склонны думать, что это метастаз старой опухоли: совпадает и период роста опухоли и лимфатические пути распространения метастаза. Другие считают, что эта опухоль – самостоятельная, малорастущая, даже застарелая и вовсе не злокачественная. Кому же верить? Во всяком случае, надо быть готовым к худшему!
В Джамбуле он услышал об иссык-кульском корне. Ему удалось его немного достать. Попробует попринимать...
Первые дни после возвращения из Джамбула, в начале декабря, Саня чувствует себя хорошо. Вернулся аппетит. Но он не тешит себя иллюзиями. Смерть кажется ему почти что неизбежной. Утешение он видит в том, что не верит в полноту нашей смерти: "какая-то духовная субстанция остаётся".
В Джамбуле ему дали направление в Ташкентский онкологический диспансер. Пожалуй, придётся съездить туда на зимние каникулы! Но на что соглашаться: на операцию ли, на рентгено– или радиотерапию? Или, вернее... иссык-кульский корешок?..
Разрешение на выезд в Ташкент получено. Состояние – приличное. Снова пьёт Саня иссык-куль. С ним он и едет в канун Нового 54-го года в Ташкент.
Ташкент. На следующий день – на приёме в онкодиспансере. Врач считает, что это – метастаз. Операция – маловероятна. Нужна рентгенотерапия. И она даёт направление в "лучевое" отделение клиники.
На следующий день, 4 января, Саню положили в клинику – больница ТашМИ*, 13-й корпус.
* ТашМИ – Ташкентский медицинский институт.
Уже через день расчертили Сане живот на четыре квадрата и стали их по очереди облучать. Через день, а потом и каждый день. Одновременно ему стали давать какие-то таблетки.
Заведующая лучевым отделением Лидия Александровна Дунаева, лечащий врач Ирина Емельяновна Мейке уверяют Солженицына, что рентгеном разрушат ему опухоль, а таблетки – в помощь!..
Полтора месяца пробыл Саня в онкодиспансере. 55 сеансов рентгена. 12000 эр. Опухоль, хоть и не до конца, но в значительной степени разрушена. Ему велено приехать сюда снова к 1-му июня. Это уже неплохой признак, иным велят явиться через месяц и даже через две недели. А всё-таки не оставляет сомнение: возвращена ему жизнь или только поманили ею? Отпраздновал свой выход из 13-го корпуса походом в театр на балет Дриго "Эсмеральда".
