Текст книги "Пенелопа и Одиссей. «Жди меня…»"

Автор книги: Наталья Павлищева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Сама себе царица…

– Царица…

Пенелопа вскинулась:

– Что?

– Актор…

Евринома сказала «Актор», а не «люди от Икария». Еще не успев сообразить, что для нее значит прибытие Актора одного, Пенелопа мысленно начала сопротивляться:

«Нет-нет, он просто постарался опередить остальных, чтобы принести радостную весть самому!»

Умом понимая, что Актор не рискнул бы отправляться в опасный обратный путь один, если есть возможность чуть позже плыть под защитой, она все равно уговаривала себя, что слуга не стал ждать корабли Икария, потому что те будут долго собираться. Мелькнула даже досада, что они не торопятся, а ей здесь так тяжело!

Утлое суденышко, на котором слуга плавал в Арголиду, уже ткнулось носом в песок, Актор спрыгнул прямо в воду и побежал наверх. Один…

Едва взглянув на старого раба, Пенелопа поняла, что вернулся ни с чем. Сердце упало.

– Что с отцом?

– Госпожа, дом пуст! Вернее, в нем живут другие люди. Расспрашивать у них было опасно, едва смог сбежать сам… Все, что удалось узнать: Икарий с семьей изгнан из Спарты. Проклятый Агамемнон постарался. Икарий не пожелал отправлять с микенским царем сыновей и отдать богатства на войну тоже не пожелал. Икарий слишком громко выступал против нападения на Троаду, микенский царь Агамемнон добился, чтобы его изгнали.

– Куда?

– Не знаю, твой отец не так глуп, чтобы бежать открыто, он исчез под покровом ночи.

– Знать бы, что живы…

Актор смотрел на нее почти со слезами, он понимал, каково царице получить известие об изгнании любимого отца. Если кто и был дружен с отцом, так это старшая дочь Пенелопа. Она разумней любого из сыновей Икария, именно в нее бывший соправитель Спарты вкладывал свои знания и учил практической смекалке. Пенелопа внимала, запоминала. Конечно, она уехала на Итаку вопреки воле отца, Икарий совсем не хотел отпускать дочь на далекий маленький остров на самом краю Эллады, но Пенелопа поступила по-своему. И вот теперь дочь далеко от отца, а ей очень нужна помощь.

Актор проклинал себя за то, что с риском для жизни не пробрался все же в имение и не расспросил кого-нибудь из соседей. Но если бы его схватили, то Пенелопа не узнала бы об изгнании отца и могла бы приплыть вместе с Телемахом прямо к недовольным спартанцам. Еще неизвестно, что хуже…

Пенелопа лежала, глядя в темноту. Хорошо, что темно, а у них нет масла для светильников. Никто не должен видеть ее горя. Еще вчера была хоть какая-то надежда, казалось, вот-вот приплывут корабли, посланные отцом, чтобы забрать их в Спарту, это будет означать конец бедам, там, дома, она спокойно дождется возвращения Одиссея.

Уплыть отсюда, от всех опасностей, снова увидеть стены родного дома, пройтись по саду, прижаться щекой к отцовскому плечу, заглянуть ему в глаза с тихой просьбой:

– Прости меня, если можешь!

Нет, она не собиралась жаловаться на вечно отсутствующего Одиссея или неприветливую строгую свекровь, на молчаливого Лаэрта, от которого не то что защиты, слова не дождешься, просто сказала бы, что лучше Спарты места нет. Этого отцу достаточно, он сразу понял бы, что дочь вернулась домой не только телом, но и душой.

Но это все было вчера, отныне у Пенелопы не осталось даже таких мечтаний. Она не сможет уплыть с маленьким Телемахом в Арголиду, не увидит белые стены родного дома, не пройдет по саду, вдыхая запахи цветущих деревьев… Прижмется ли когда-нибудь щекой к отцовскому плечу? Неизвестно…

У нее больше нет родного дома, у нее больше никакой защиты, кроме себя самой!

У несчастной Пенелопы было ощущение, что она долго бежала с закрытыми глазами, а когда открыла, увидела, что стоит перед огромной стеной, ни обойти, ни перепрыгнуть которую возможности нет. И не было никого, кто взял бы ее за руку и повел к скрытой калитке, кому можно уткнуться в колени и поплакать, кто подхватил хотя бы часть ее ноши. Рядом люди, но все они ждали ее действий, ее распоряжений, ее помощи…

Неужели нет выхода?

Защитников нет, а опасностей много…

Опасно даже не столько для нее самой, сколько для маленького Телемаха. Когда вернется Одиссей и вернется ли? За это время можно убить маленького Лаэртида и занять место отбывшего в Троаду царя. Царица – женщина, с ней никто считаться не станет.

Пенелопа вдруг разозлилась, она не просто царица и не просто женщина, она спартанка, а значит, много сильнее даже мужчин! Дело не в точности руки и глаза, желательно, чтобы об этом вообще никто не знал, чтобы не было лишних разговоров, дело в твердости духа. Кто это позволил спартанке раскисать из-за того, что ее дворец разграблен, а слуги убиты или угнаны? Сама она жива, жив и здоров маленький сын, значит, нужно бороться! Сколько можно ныть и жалеть себя?! Этим она будет заниматься потом, когда выпутается из положения, в котором оказалась. Помощи нет и не будет, будут только препятствия и беды, которые нужно преодолеть. И она преодолеет!

Мойры, плетущие нить судьбы, что-то перепутали и наплели Пенелопе мужские заботы? Если это не необходимость вонзать меч в горло врагу каждый день, то она выдержит! Когда-то Икарий учил дочь премудростям управления большим поместьем, словно чувствовал, что пригодится. Отец не может забрать ее к себе? Он не может помочь, потому что сам где-то в изгнании? Значит, дочь должна выпутаться сама, и не просто выпутаться, а встать на ноги!

Когда сон наконец смежил веки смертельно уставшей женщины, небо на востоке уже начало розоветь, обещая новый день, Гелиос готовил свою сверкающую колесницу, первые лучи от ее спиц прогнали ночную тьму где-то далеко за горизонтом.

До этого времени Пенелопа успела понять главное – она должна справиться со всеми напастями, которые приготовила ей Судьба! Она спартанка, а потому не станет обращаться за помощью ни к своей сестре Ифтиме, ни к сестре Одиссея Ктимене, ни даже к Антиклее и Лаэрту, те сами ждут помощи. И к Евпейту не будет!

Судьба распорядилась так, что она должна оставаться на этом острове? Значит, нужно стать настоящей царицей, хозяйкой этой пусть и небогатой земли. И плевать на недовольство свекрови или молчаливое бездействие свекра! Она станет правительницей, сумеет выбраться из нищеты, в которую оказалась в одночасье ввергнута, сумеет сделать свое царство богатым, а Телемаху передаст не только сокровища, привезенные в качестве приданого, но и много новых. У ее сына будет возможность одарить свою невесту множеством дорогих подарков, а ее отцу пригнать большое стадо тучных коров.

Сам будущий жених и муж сладко спал в большой корзине, которая заменила ему кроватку, не подозревая, какие грандиозные планы строит его мать.

А Пенелопа со вздохом подумала, что это ее ноша, и эту ношу она вынесет, не согнувшись и не потеряв себя! Жизнь изменилась, отныне Пенелопа знала, что никогда ни у кого не попросит помощи и не даст обидеть ни себя, ни своего сына. Сколько бы Одиссей ни отсутствовал – еще пару лет или действительно двадцать, как изрек оракул, она больше не позволит поставить себя на колени!

Прежняя нежная, беззаботная Пенелопа в ту ночь умерла, она умерла не тогда, когда от отчаянья всадила меч в горло врагу, а вот теперь, когда поняла, что нет спины, за которую можно было бы спрятаться, нет плеча, к которому можно прислониться. Сама, все сама. Родилась новая Пенелопа, настоящая спартанка и настоящая царица, с которой не сладить не только пиратам, но и хитрому Евпейту.

– Ничего, мы еще поборемся…

Дни беззаботной, сытой жизни ушли в прошлое, их не вернуть, даже восстановив дворец и подняв все хозяйство заново, она сама уже никогда не станет прежней. Итака стала ее полем битвы, и Пенелопа должна эту битву с Судьбой, с самой собой выиграть, причем надо сделать это так, чтобы все ахнули! Но в тот момент царице на всех было наплевать, предстояло решить, как жить самой.

Эвриклея осторожно заглянула хозяйке в лицо, что-то в нем появилось такое, что подсказывало старой няньке: царица пережила кризис, теперь можно ждать чего угодно. Хитрая женщина сумела-таки вытащить из Актора признание, что тот плавал в Арголиду и был в имении отца Пенелопы, но там никого не нашел. Где семья Икария – неизвестно.

Нянька быстро сообразила, что Пенелопа, видно, хотела вернуться к отцу и просила того прислать корабль с людьми, но если Икарий неизвестно где, то деваться молодой царице некуда. Однако и на Итаке жить негде. Сам дворец, конечно, можно подновить, а вот запасов еды у них нет. У Пенелопы есть сокровища приданого, но это все, что есть, они быстро будут потрачены, стоит тому же Евпейту понять, что царица пустила в ход последнее средство, как цены на продукты взлетят.

На Итаке каждый кусок хлеба и так дорог, потому что пахарей почти не осталось, много сильных молодых мужчин, которые должны были бы весной пахать поле и сеять, пасти коз и свиней, выделывать шкуры, лепить и обжигать посуду, рубить лес, делать мебель, уплыли с Одиссеем, а потом еще на следующих кораблях и пока не вернулись. Вернутся ли, никто не знает. Оставшимся женщинам тяжело, очень тяжело.

Но тяжелее всех сейчас царице, на ее шее не только сын, но и свекровь со свекром и немало слуг. Она не может пойти к кому-то в услужение, не может жить в хижине, не может кушать простые бобы…

Жалея молодую женщину, на которую свалилась такая беда, Эвриклея предложила то, что грозило рабам гибелью:

– Хозяйка может прогнать рабов, чтобы не кормить…

Конечно, саму Эвриклею с удовольствием взял бы к себе даже Евпейт, но она знала, что никогда не бросит семью Одиссея, даже если ей совсем не будут давать есть. Лучше умереть от голода рядом с теми, кого любишь, чем жировать с тем, кого ненавидишь. Но куда денется тот же Актор, его никто не возьмет…

– Что?! У меня каждый раб на счету, а ты предлагаешь прогнать! Перестань говорить глупости, лучше помоги мне понять, что у нас есть и что мы можем сделать.

Эвриклея удивилась изменившемуся не только тону Пенелопы, но и ее голосу. Молодая царица словно повзрослела за ночь лет на десять, теперь это была не красивая, избалованная женщина, а сильная и властная Хозяйка!

– Что хозяйка хочет знать?

– От Лаэрта и Антиклеи помощи ждать нечего, вот-вот придет время сева и посадки огорода, надо понять, что и где у нас есть. Кто знает?

– Раньше все о припасах знала Евринома, но теперь какой толк от ключницы, если закрома пусты?

– Меня не интересуют закрома, нам пора выращивать то, что будем есть зимой.

– Царица намерена нанять работников на поля или купить новых рабов? Сейчас можно не покупать, много рабов хозяева просто выгнали, потому что их нечем кормить.

– Это я знаю, но выгнали самых слабых, они не смогут работать. Но я не могу никого брать к себе и нанимать не могу. Некого, да и не на что.

– Что же мы будем делать?

– Работать сами! Отправь кого-то узнать, сколько свиней у Евмея. И предупреди строго-настрого: ни единой свиноматки не резать, все должны дать приплод.

Эвриклея хотела сказать, что работать некому, но быстро поняла, что недооценила свою хозяйку.

– До нового урожая придется провизию покупать, но очень экономно. Актор раньше славился умением ловить рыбу, пусть этим займется, пахарь из него никудышный. Созови-ка мне всех, кто остался.

Немного погодя рабы стояли, тревожно ожидая, что скажет хозяйка. На Итаке и правда немало рабов, которых хозяева прогнали со двора, не желая кормить бесполезные рты, оказаться в их числе никому не хотелось.

– Чем-то Итака прогневала богов, что наслали они такую напасть. Но что есть, то есть, печалиться некогда. Просто теперь всем придется работать за двоих…

– Если хозяйка позволит, я скажу…

– Говори, Долион.

– Сейчас в Итаке никто ничего не строит, потому нанять опытных работников, которые быстро восстановят дворец, нетрудно. Мы приведем все в порядок, будет лучше, чем прежний.

– Я не о том. Дворец будем восстанавливать позже. Сейчас надо подумать, что мы будем есть. Все запасы либо увезены, либо уничтожены.

– Но можно купить новые, на рынке нет прежнего изобилия, однако еда продается…

– Евринома, еда продается, а не дается даром, и чтобы купить, нужно золото. Нет, мы должны вырастить для себя все, что будем есть зимой.

Слуги с недоумением смотрели на хозяйку, она все время говорила «мы», что это значит?

– Не смотрите так! Я тоже буду работать, мои руки умеют не только прясть и ткать, а также метать пращу, но и жать тоже. Спартанки умеют все!

Сказано это было так, что никто не усомнился ни в одном слове.

Пенелопа распоряжалась и распоряжалась, она нашла работу всем, причем настолько толково, что слуги диву давались. Возмутилась только дочь Долиона Меланфо:

– Но мы слуги в доме, я никогда не брала в руки серп и не молотила! Для этого есть другие рабы.

– Других рабов сейчас нет! Можешь идти на все четыре стороны, я тебя не держу, все равно работница из тебя плохая, что в поле, что в доме. Долион, я запрещаю твоей дочери появляться рядом с нами, если она не будет работать, как все.

Сказано словно молотом по наковальне. Меланфо даже съежилась, ее отец Долион взмолился, прекрасно понимая, куда денется дочь, если ее прогнать:

– Царица, не гони Меланфо, она будет работать, как все.

– Сомневаюсь, но пусть попробует. Сколько у нас мулов, годных для пахоты? Сколько свиней даст приплод? Какой огород мы сможем посадить?

Она задавала и задавала вопросы, приводя в изумление слуг. Никто и не думал, что молодая женщина может так хорошо разбираться в организации хозяйства и в том, что и когда пора делать. Откуда Пенелопа знает, сколько человек нужно, чтобы выполнить ту или иную работу не только по дому (что неудивительно, этим в Элладе везде ведают женщины), но и в поле, в саду, в огороде?

Но еще больше все оказались поражены, когда Пенелопа вышла на работу сама и принялась убирать посеянную пшеницу вместе с немногочисленными оставшимися в живых рабынями. Царица-ткачиха – это нормально, царица-пряха тоже, царица, надзирающая за рабами по дому, следящая за приготовлением пищи, за стиркой, за детьми… Но царица с серпом в руках?!

Пенелопа так не считала. Пшеница созрела, если ее срочно не убрать, немало зерен останется лежать на земле, а это потери и голод зимой. Неужели лучше кичиться тем, что ты правительница, скрипя зубами от голода? Нет, она может работать, спасая свою жизнь и особенно жизнь сына, значит, будет работать! А мозоли и синяки на руках пройдут.

Жизнь не оставила ей выбора, и Пенелопа предпочла работать, чем тратить последнее золото или жить, голодая.

В разоренном дворце постепенно наводили порядок. Евпейт пришел, якобы чтобы предложить помощь, а в действительности чтобы посмотреть, как там спартанская гордячка, оценить, как скоро она запросит помощи или начнет тратить свое немалое приданое. Ради него, этого приданого, которое не удалось обнаружить пиратам, и затевал все Евпейт. В том, что станет править островом, он не сомневался, самый сильный, самый богатый, самый умный… куда там рыжему болтуну! Но Евпейту не хотелось рисковать и попусту тратить силы, лучше немного подождать, когда царица начнет нуждаться, уже начала, и станет послушной игрушкой в его руках.

Вот ради этого Евпейт и пришел во дворец. Но Пенелопы там не оказалось.

– Где царица?

– Там… – махнул рукой в сторону Долион, с трудом оторвавшись от дела.

– Что она там делает? Решила сама надзирать за работой рабов? – Голос Евпейта насмешлив. Видно, у Пенелопы и впрямь дела плохи, если она не стала нанимать опытного человека и сама приглядывает за работами. Но что может слабая женщина?

Пенелопа не тратила свои сокровища, о которых Евпейт знал только одно: они, несомненно, есть! Когда спартанка приплыла на Итаку, за ней прибыли корабли, тяжело груженные серебряными и золотыми изделиями, а также тонкими тканями, дорогой домашней утварью, украшениями. Украшения на Пенелопе бывали в праздники разные и очень красивые. Когда же она начнет продавать свои богатства?

Евпейту казалось, что он все рассчитал верно: налет пиратов уничтожил съестные запасы царицы, оставив ее без ничего, увезены почти все рабы, сожжено все во дворце, немало убитых… Одиссей далеко, о том, что Икарий изгнан из Спарты, Евпейт знал задолго до плаванья Актора (потому и подсказал пиратам, когда и кого грабить), Лаэрт настолько испуган, что будет тихо жить в своем домике за городом.

Евпейт надеялся, что молодая царица рискнет уплыть к отцу, захватив с собой основные сокровища. Устроить ей встречу по пути не составляло труда, у Пенелопы оставался всего один корабль. Однако она оказалась куда разумней, сначала отправила на разведку Актора. Когда и этот корабль уплыл, Евпейт дал знак пиратской шайке, что можно нападать – безопасно. Но спартанка и тут повела себя так, как не ведут женщины, – она сумела даже дать отпор нападавшим. Конечно, они все сожгли и разграбили, однако Евпейту пришлось со своей стороны выплатить им немалый куш за понесенный урон.

Евпейт не поверил никаким рассказам о чудовище, растерзавшем Ликета, но убеждать пиратов, что с ними так жестоко обошлась женщина, тоже не стал, пусть боятся соваться на Итаку, все же на острове не только царский дворец, вернее, его останки. Не то в следующий раз может прийти в голову пограбить и городских богатеев…

Теперь он с нетерпением ждал, когда же царица примется продавать свои богатства, чтобы на что-то жить до возвращения (будет ли оно?) Одиссея.

С какой стороны ни посмотри, Евпейту все выгодно. Он сам с удовольствием женился бы на молодой, красивой женщине и стал царем Итаки. Была, правда, загвоздка в собственной супруге, но уж это устранимо, как и маленький сын Одиссея Телемах. В царстве Аида места всем хватит…

Если бы Пенелопа просто убралась с Итаки к своему отцу в Спарту, тоже хорошо, в отсутствие царя и царицы не взять власть и вовсе глупо, Лаэрт не помеха…

Если бы увезла с собой сокровища – можно пограбить по пути…

Но Пенелопа счастливо избежала этих опасностей, оставалось следующее – тратить свои богатства. На Итаке не так много торговцев и вовсе нет богачей, способных купить дорогие украшения и вещицы Пенелопы. Да никто и не стал бы сейчас расходовать на это собственные сбережения. Мог разве что Евпейт, а он стал бы скупать задешево, а еду продавать дорого… Заполучить сначала ценности царицы, а потом ее саму – тоже неплохо.

Одиссея Евпейт не боялся, при возвращении от Трои беспокойному царю вполне можно устроить встречу подальше от Итаки, пираты с удовольствием поживятся тем, что награбит царь Итаки в Троаде (если награбит и вообще будет возвращаться).

Настоящим хозяином на острове давным-давно был Евпейт, а то, что царем назван Одиссей, так это временно. Хитрый Евпейт понимал, что итакийцы не простят, если он открыто возьмет власть, пока царь уплыл воевать, но прошло уже несколько лет, жители начали ворчать из-за упадка хозяйства, трудностей жизни без мужчин, без нормальной торговли, без хороших вестей…

Окинув взглядом поле, на котором женщины жали ячмень, Евпейт не увидел Пенелопы. Царица должна бы сидеть под навесом, чтобы не опалить солнцем свое нежное лицо, но никакого навеса не было и в помине. Однако в кустах на краю поля явно кто-то был; решив, что Пенелопа там, Евпейт пошел в эту сторону. Но там, на разостланной шкуре, молодая женщина кормила грудью ребенка, лежали остатки трапезы, заботливо прикрытые тканью, стоял большой сосуд, видно, с водой.

– А где царица?

И снова взмах в сторону поля:

– Вон там.

– Где там?!

– Третья слева.

Евпейт обомлел: Пенелопа жала! Царица, как простая рабыня, работала вместе со всеми! Волосы ее подвязаны большим куском ткани, чтобы не выгорели, и без того не слишком длинная туника подоткнута под пояс повыше, в руках серп.

Мужчина невольно залюбовался, у Пенелопы крепкое тело, ловкие движения, стройные ноги.

Но полюбоваться не пришлось, кормившая ребенка женщина громко крикнула:

– Эгей!

Пенелопа распрямилась, отвела рукой с серпом выбившуюся прядь со лба, поспешно одернула тунику и двинулась к Евпейту. На ее лице явно читалась досада. Потом Евпейт понял, что мальчишка, оставленный пасти гусей и заодно следить за приближением незваных гостей, отвлекся в кусты и не заметил чужака, а ведь должен был покричать это самое «Эгей!» куда раньше.

Его глаза твердо сказали: «Ты будешь моей!»

Ее так же твердо ответили: «Никогда!»

Евпейту вдруг стало почти весело. Он не просто хотел эту необычную женщину, но даже испытывал восторг от того, что Пенелопу придется завоевать. Женщина, которую завоевывают, куда желанней той, что получают покорной по договоренности с ее отцом или потому, что она рабыня. Тем более это завоевание не с мечом в руке у другого мужчины, когда радость обладания обагрена кровью, а потому недолга, а борьба с самой женщиной.

Евпейт всегда считал, что на земле нет женщин, за которых стоило бы бороться, он не верил в красоту Елены, зная, что любая красота вянет со временем, не верил, что женщина способна на что-то, кроме капризов и распоряжений в пределах женской половины и кладовых. И вот перед ним стояла та, что не испугалась взвалить на свои плечи груз, который немногие мужчины смогли бы потянуть. Такую женщину он встречал впервые. К тому же Пенелопа красива.

Что ж, за эту стоило побороться, а если вспомнить, что борьба предстояла с ней самой… ммм… тем сладостней будет миг обладания!

Пенелопа не поняла выражения восторга в глазах Евпейта: чему он радуется, тому, что вынудил царицу жать вместе с рабынями?

– Если нужна помощь, я всегда готов помочь моей царице.

«Конечно, в обмен на золото!» – мысленно ругнулась Пенелопа.

– У меня нет золота, Евпейт.

Она постаралась произнести это миролюбиво. Если бы только Пенелопа знала, как запело сердце у Евпейта от произнесенного ее устами его имени!

– Я не прошу никакой платы. Одиссей вернется с богатой добычей, тогда и отдашь.

Он говорил, не задумываясь, просто хотелось видеть ее лицо, фигуру, слышать ее голос. А Пенелопу каждое слово точно резало по горлу серпом. Но она понимала, что ссориться с Евпейтом нельзя. Пока нельзя, слаба и второго налета просто не выдержит. Врага лучше держать в неведении и в убеждении, что ты слаб, – это наставление отца Пенелопа помнила хорошо. Хотелось сказать, что бывает столь неоценимая помощь, что лучше бы ее не оказывали.

– Я буду помнить об этом и, если понадобится помощь, обязательно попрошу. Благодарю тебя, Евпейт.

«Будешь, будешь моей!» – снова сказали его глаза.

Пенелопа опустила свои, чтобы он не прочел почти проклятье, повернулась и отправилась на свое место в женском строю. Некоторое время Евпейт невольно любовался красивыми, уверенными движениями рук, потом легко вздохнул и отправился восвояси. Жизнь казалась куда более заманчивой, чем даже вчера, теперь его целью было не богатство, даже не власть над Итакой, а покорение вот этой женщины, строптивой, властной и умной красавицы… То, что у нее где-то там муж, а у него дома жена, не играло никакой роли, Евпейт прекрасно знал, как устраняют неугодных.

Евпейт шел, улыбаясь непонятно чему, внутри все почему-то пело и ликовало. Если бы ему кто-то сказал, что это влюбленность, Евпейт расхохотался бы прямо в лицо. Влюбляются только юноши, а у него сын – ровесник царицы. Но разве дело в возрасте? Она достойна его и не желает падать в руки, точно перезрелый плод. За такой добычей нужно побегать по горам и даже рисковать? Ничего, зато добыча достойна!..

Удивительно, но ему и в голову не приходило сожалеть о том, что по его воле и его стараниями она вынуждена жать вместе с рабынями, вместо того чтобы нежиться в довольствии. Если бы нашелся кто-то, кто сказал бы об этом, Евпейт только пожал плечами: попросила бы помощи, я бы всегда помог.

Но в том-то и дело, что никогда не попросит, лучше собьет руки в кровь, сломает спину и натрет мозоли на пальцах за тканьем, чем склонит перед ним голову. Евпейт не верил в такое упорство, не чувствовал себя виноватым и лишь восторгался предстоящей охотой на царицу Итаки.

Пенелопа – царица, только пока жив этот маленький гаденыш Телемах. Одиссей где-то далеко на востоке не в счет, с войны возвращаются не все, к тому же хитрый Евпейт тоже знал пророчество оракула о двадцати годах отсутствия. Царь, отсутствующий два года, не царь. Еще вчера Евпейт жаждал просто уничтожить царевича и взять власть в свои руки, отбросив царицу, как препятствие вроде Лаэрта. Теперь он хотел другого – получить эту власть вместе с женщиной, он хотел завоевать женщину и только потом уничтожить мальчишку.

Она, словно рыбка, попадет на его крючок, и он будет подтягивать ее к себе медленно-медленно, чтобы насладиться каждым движением ее сопротивления. Строптивые женщины куда слаще послушных! О, эта строптивость достойного противника! И от предвкушения борьбы – хитрой, пусть и долгой – радостно сжимается внутри. Он не будет торопить царицу, станет расставлять ей силки и даже позволять выпутываться из них – так интересней. А потом новая ловушка, и новая, и новая… Она умна, она оценит и хитрость этих ловушек, и ловкость Евпейта.

Он почему-то чувствовал, что Пенелопа догадалась о его роли в набеге, но мало волновался из-за этого. Дорога к его помощи открыта, приходи – проси. Евпейту даже нравилось, что она не бросилась просить сразу, даже словом не обмолвилась. «Если понадобится, попрошу…» Знал, что не попросит, сейчас не попросит, пока. Но никуда не денется: вырастить урожай, чтобы накормить множество голодных ртов, еще не все, все равно придется продавать свои безделушки. Кроме того, Евпейт не верил, что трудового порыва царицы хватит надолго. Стертые до волдырей руки, обожженная кожа, с трудом гнущаяся поясница… разве это царское?

Сквозь удовольствие проступила легкая досада на ненужную строптивость царицы. Тем более на глаза попалась собственная жена – оплывшая, дородная от постоянного сидения и лежания.

Пенелопа в своем углу лежала, свернувшись комочком, и размышляла. Сегодняшняя встреча совсем ей не нравилась. Евпейт и раньше вызывал какое-то неосознанное чувство тревоги, а теперь при одном его виде становилось не по себе.

Она не сомневалась, что пиратов навели, слишком уж уверенно рыскали те по окрестностям. Чтобы понять, кто именно это сделал, достаточно вспомнить, кто пострадал от набега меньше всего. Да, это Евпейт. Его дом и имущество разграблены мало, внешне это выглядело так, словно пираты просто не дошли до владений Евпейта, но в это может поверить лишь младенец.

Пенелопа вспомнила, что Евпейт ближе других стоит к трону Итаки. Невелико царство, не так уж заманчив трон, но это все равно лучше, чем просто зажиточный дом. Евпейт – самый сильный из горожан, самый богатый. Если не станет Одиссея и его наследника, именно Евпейт будет царем Итаки.

Значит, с этой стороны самая большая опасность. И эта опасность тем более велика, что она за спиной, всегда можно получить предательский удар сзади. Но доказать, что пиратов на остров навел Евпейт, она не сможет, значит, обвинять его нельзя, можно за клевету быть изгнанной.

Можно сколько угодно стараться и развивать свое хозяйство, посеять и посадить, собрать урожай, надавить оливкового масла, соткать много ткани, вырастить много овец, но явится очередной Фрасиник или Ликет, и все пойдет прахом. Она не надеялась на то, что страх перед чудовищем надолго удержит пиратов от нападений. А если кое-кто из местных им еще и подскажет, что никакого чудовища нет, то и вовсе все восстановленное попадет в руки грабителей.

Как защитить, если рабов можно только что не по пальцам пересчитать, а рабыни – это всего лишь женщины? В тайной кладовой у нее есть Акилина – знаменитый лук Одиссея, лук-убийца, но нет самого Одиссея, чтобы этот лук натянуть.

Пенелопа вдруг почувствовала настоятельную потребность хотя бы коснуться этого лука, словно тот мог подсказать решение. Поднялась, позвала Евриному, долго перебирала ключи, хотя прекрасно знала, какой именно от той самой кладовой, потом решительно шагнула вперед:

– Пойдем. Только постарайся, чтобы нас никто не видел.

Это прекрасно организованная кладовая, скрытая настолько, что даже пираты не смогли обнаружить. Одиссей не зря старался.

Евриному оставила за дверью, в кладовую оружия шагнула сама. Там почти пусто, Одиссей все забрал с собой. А вот Акилину не взял. Почему? И сам не смог объяснить, только сказал, чтобы, если не вернется, вышла замуж только за того, кто сумеет выстрелить из этого лука.

Выстрелить… Одиссей и сам редко брал Акилину в руки, помня, что это лук-убийца. Тетива снята и заботливо уложена в кожаный мешочек. Как надолго? Неужели Тиресий прав – на целых двадцать лет? Пенелопа прекрасно знала, что не только пустить стрелу из Акилины, но и просто надеть тетиву никто не мог. А Одиссей делал это, пусть с усилием, но почти смеясь.

Царица сняла лук со стены, погладила. Его касались руки рыжего упрямца. Акилина словно завибрировала под ее пальцами.

– Что ты хочешь, чтобы я натянула тетиву? Я не сильный мужчина, а всего лишь слабая женщина.

Налучье было гладким и теплым. Пенелопа еще и еще проводила пальцами, потом ладонью по поверхности, лаская лук, который держал ее муж. «Он слишком сильный… он все может…» Что «все»? Без промаха разить стрелами врагов? Тогда почему Одиссей не взял Акилину с собой в Трою? «Тебе нужней…»

– Чем ты мне можешь помочь? Я хорошо стреляю, но не смогу натянуть твою тетиву.

Пенелопа вдруг задумалась: а как это мог Одиссей? Почему знаменитый лук оказался в его руках? Одиссей не великий лучник, есть куда более меткие и сильные. «Зато он великий хитрец!» – мысленно рассмеялась Пенелопа.

Ей показалось или налучье стало почти горячим?!

– Ты… ты хочешь сказать, что все можно сделать хитростью? Что в действиях Одиссея была хитрость?

Акилина действительно был почти горячим.

Затаив дыхание, Пенелопа начала осторожно ощупывать налучье и вдруг заметила, что, если ее пальцы движутся в одном направлении, налучье становится теплее, а в другом – прохладней. Акилина сам подсказывал!

Царица перекинула лук, как положено, под ногу, чтобы надеть тетиву, все было обычным, Пенелопе не раз приходилось делать это со многими луками еще дома в Спарте, да и на Итаке тоже. И снова осторожно, пядь за пядью, она ощупывала лук, гладила, почти ласкала…

Женщина не знала, сколько прошло времени, прежде чем что-то случилось. Налучье пусть и с усилием, но согнулось под ее крепкой рукой, и крючок принял на себя петлю тетивы!

– Я натянула Акилину?!

Может, со временем что-то рассохлось или растянулось? Нет, тетива почти звенела, сам лук снова был просто теплым.

Чтобы снять тетиву, понадобилось снова погладить, приласкать Акилину.

Старательно спрятав тетиву, Пенелопа погладила лук и повесила его на место. Внутри все ликовало: она смогла натянуть Акилину! Хотелось кричать об этом на всю Итаку, нет, даже на всю Элладу, на всю Великую Зелень! Однако что-то заставило ее промолчать, словно еще не все сделала, не все узнала. Пенелопа чувствовала, что еще придет к Акилине, еще что-то поймет.