Текст книги "Екатерина Великая. Первая любовь Императрицы"
Автор книги: Наталья Павлищева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Швайн (свинья)!
Петр глупый мальчишка, выкрикнул – и забыл, а она нет. Все годы, что потом жила рядом с мужем, помнила, что вполне может отправить пусть не в крепость, но в монастырь, и подальше. Русские цари отправляли неугодных жен в далекие обители, что равносильно тюрьме.
Нет уж, она не даст повода себя в чем-то обвинить, кроме разве отсутствия наследника. Но об этом думать пока не хотелось.
Неизвестно, донесли ли императрице о произошедшем, но весной она вдруг отправила Молодой двор в Ораниенбаум, как советовал Бестужев.
– Может, хоть соловьи помогут…
Канцлер хмыкнул: какие соловьи! Он-то знал о содержимом комода. Совершенно неразвитый физически князь, перенесший такое множество болезней, влияющих на мужские способности, много пьющий, едва ли вообще когда-то даст потомство, зря Елизавета Петровна надеется… Но сейчас другой наследник ни к чему, потому пусть потешатся молодые в Ораниенбауме, а там видно будет. Бестужев был против Екатерины, но, поняв, что от Петра толку не будет, смирился – с таким мужем любая жена без толку.
Ораниенбаум показался Екатерине концом света, дальше была только пресловутая Сибирь, про которую говаривали, что оттуда не возвращаются. Глядя, как рослые мужики таскают на подводы мебель, то и дело что-то цепляя, царапая, ломая, она усмехнулась: не Сибирь, значит, надежда вернуться есть. Но почему при таком богатстве не завести мебель в каждом дворце, а не перетаскивать ее с места на место, каждый раз что-то портя?
Ораниенбаум начинал строить Меншиков, когда Петр I подарил ему земли напротив Кронштадта. На берегу залива вырос большущий дворец, разбили великолепный парк, придумали массу затей вроде оранжерей с померанцевыми деревьями, по имени которых и названо место. Прорыли канал, по которому суда могли подойти прямо ко дворцу…
Дворец большой, но зимой там никто не жил, весной старые печи немилосердно дымили, пахло сыростью, которая никак не желала покидать дворцовые комнаты. Тогда в Ораниенбауме еще не было ни знаменитого Китайского дворца, ни роскошных интерьеров Голубой и Розовой гостиных, ни Стеклярусного кабинета, ни огромной Катальной горки, ни даже Петерштадта, но все равно Большой дворец хорош. А еще прекрасней окрестности, вековой лес, где замечательная охота, высокие прямые сосны, море вдали…
Здесь был удивительный парк, в нем сумели сохранить лучшие образцы елей, сосен, берез, подсадив дубы, липы, клены, лиственницы… Такая смесь создавала совсем иное ощущение, чем регулярные парки в Берлине или Гамбурге, где бывала Екатерина в детстве, да и Петергоф оказался не похож… В пруду, созданном на речке Карости при помощи хитроумных запруд, и в самой речке в изобилии плескалась рыба, причем рыба недурная – осетры да форель.
Конечно, фонтаны не работали, скульптуры были весьма грязны из-за дождей и ветра, везде запустение. Но устранить эти недостатки большого ума и времени не требовалось, зато какое замечательное место…
Вместе с Ораниенбаумом императрица «подарила» молодым и того, кто мог его преобразовать согласно модным веяниям – совершенно замечательного архитектора Бартоломео Растрелли, который создавал шедевры и ей самой. Смеялась:
– От сердца отрываю, но с вами отправляю, чтобы мастер посмотрел да свое веское слово сказал.
Это был царский подарок – отпустить в дальний Ораниенбаум знаменитого своими работами художника, у которого дела и в Царском Селе по горло, и в самом Петербурге. Именно Растрелли задал тон городу на Неве, создав в нем первые достойные поклонения и почитания в веках дворцы.
Мастер посмотрел и слово сказал, в Ораниенбауме тоже началось строительство, хотя, конечно, не в таких объемах. Но там и Меншиковский-то дворец был не обжит еще, Александр Данилович до конца не достроил, когда в ссылку был сослан, а дальше никто не занимался.
Гуляли по парку, катались в лодках на прудах, но чаще всего Екатерина читала, присев с книгой в хорошую погоду на террасе, а в дождь перед окном, а Петр муштровал своих солдат, вызывая восторг у фрейлин, которым казалось, что его грубые замашки и жестокость и есть признак мужественности. Здесь не было той компании, какая когда-то образовалась в Москве, нынешние фрейлины смотрели великому князю в рот, восторгаясь любой его глупостью, во всем потакали и постоянно хихикали. Екатерина смеялась сама с собой: императрица нарочно выбрала такое сопровождение, чтобы Петр выглядел на их фоне умней? Возможно, так и было, но самой княгине оказалось невыносимо скучно. Выручали все те же книги. Потом она записала в дневнике, что ее учителями были несчастье с уединением.
В один из вечеров Петр принялся привычно разглагольствовать, что́ намерен сделать в Ораниенбауме. Екатерина читала, лежа в постели. Великий князь расхаживал по спальне в шлафроке, размахивая руками, глаза его блестели от собственной придумки. Что-то уж очень разошелся… Екатерина прислушалась.
Петр задумал поставить вместо старой деревянной новую каменную крепость по всем правилам. Ясно: чем бы дитя ни тешилось…
– А кто будет в крепости жить?
– Помните, я говорил о капуцинском монастыре? – Петр обернулся так резко, что шлафрок распахнулся, на мгновение обнажив тощие ноги, князь смущенно запахнулся и продолжил: – Там будем жить мы по законам обители.
– Помню: возить воду в бочке…
Он не заметил легкой насмешки в голосе, согласился почти радостно:
– Да! Ходить в монашеской одежде…
– А к чему тогда крепость?
Спросила и тут же обругала сама себя; он же мог ввести монашеский устав и во дворце, лучше уж крепость: пока ее построят… Может, надоест к тому времени?
– Крепость должна быть! Крепостей вообще должно быть как можно больше! Россия убогая страна, здесь нет крепостей. Я исправлю эту ошибку, построю их на каждом пригорке, на каждой реке, все будут жить в крепостях, тогда страна станет сильной.
– Но в России слишком много пригорков…
– Вечно вы спорите! Не рассуждайте о том, чего не понимаете. Читайте вон свои глупые книжки и молчите.
Он улегся на свою половину кровати, отвернулся, сердито сопя. Екатерина опустила «глупую» книжку – «Философские письма» Вольтера – и задумалась. Они никогда с Петром не поймут друг друга, он думает только вот такими категориями – крепостями и муштрой, она стала размышлять над философскими вопросами. Может, крепости и нужны, но ведь для будущего правителя нужны не они одни – как Петр собирается править?
До правления еще очень далеко, может, остепенится и станет разумней? А пока пусть строит крепости, только ее не трогает. Нет, нельзя не трогать, им нужен наследник; пока не родится сын, Елизавета Петровна будет следить при помощи своих шпионов за каждым шагом, каждый шаг регламентировать и направлять. А как родить, если муж вот так после нескольких тирад укладывается и засыпает, и никакие соловьи за окном его не тревожат. Она вчера сказала про соловьев, мол, сходить бы послушать… Фыркнул:
– Глупости ваши соловьи!
Может, и глупости, но наследник-то нужен.
У Екатерины прошло раздражение на мужа, которое было, когда воевала с его откровенным пьянством, она успокоилась и убедила сама себя, что будет терпеливой, даже ласковой до тех пор, пока не родит сына. Они жили уже не первый год, но муж не делал даже поползновений хотя бы обнять ее.
Нехороша собой? Глупа? Вздорна? Дичится? На любой из этих вопросов она могла возразить. Пусть не первая красавица и до Елизаветы Петровны в молодости ей далеко – та настоящая русская красавица, – но ведь и не дурнушка же! Принцесса Курляндская кривобока и горбата, у нее плохие зубы, глупая улыбка и красные руки, но великий князь без ума от этакой «красы». Любой из фрейлин и возлюбленных ее мужа в разумности и начитанности далеко до Екатерины, ее терпению может позавидовать кто угодно, как и живости и общительности тоже.
Так в чем же дело, почему Петр флиртует с горбатой глупой уродиной, но засыпает, как только ложится рядом с красивой умной женой? Сколько это будет продолжаться? Чем нужно его привлечь, неужели придется глупо хихикать, раскрыв рот смотреть на то, как он дубиной лупцует солдат, недостаточно хорошо вытягивающих ноги при прохождении строем, или искривить себе спину, сгорбившись? А может, научиться ругаться, как фельдфебель на плацу, курить трубку и пить водку?
Она не знала, что следующая многолетняя любовница Петра так и сделает – Елизавета Воронцова (снова горбатая и косоглазая!) действительно будет курить трубку, пить водку и ругаться матом. И едва не погубит саму Екатерину.
За окном заливались соловьи, нежным светом раскрашивалась белая петербургская ночь, а рядом с красивой разумной женой храпел некрасивый странный муж. Вернее, женой и мужем они были только по названию, шел уже не первый год их совместной жизни, но свою мужественность Петр не только не смог доказать, но и не пробовал это сделать.
Нет, не получалась у Екатерины первая любовь с Петром. На ее счастье, сердце еще спало…
Несколько раз за лето и осень приезжала государыня, смотрела, слушала, качала головой и уезжала… А что она могла поделать?
Екатерина и Петр выезжали в Петербург нечасто.
В начале мая Петр вернулся из Зимнего дворца, где Елизавета Петровна давала обед в честь гвардии. Князь так кичился перед супругой, что ей не оказана честь быть на сем обеде, потому что она никто, а он – подполковник! Петр даже не был по своему обычаю пьян, видно, от самодовольства даже вино не взяло. Зато полночи возбужденно бегал по спальне и рассказывал, как проходил сам обед, но главное, кто и где сидел.
Екатерина терпеливо таращила глаза, она с первых минут поняла, что главной гордостью уже не перед супругой, а перед остальными для Петра было то, что он сидел рядом с императрицей под номером первым, как подполковник лейб-гвардии Ее Императорского Величества Преображенского полка. Сама Елизавета Петровна была во всех гвардейских полках полковником и мундиры, то один, то другой, надевала часто.
– Да! Стол стоял в форме короны, и даже Алексей Разумовский сидел нумером четвертым!
Пока Петр повторял и повторял, Екатерина, стараясь не пропустить сути его разглагольствований, чтобы не попасть впросак, если вдруг что-то спросит (ей даже самой удавалось переспрашивать: «А Бутурлин где сидел? А Кирилл Разумовский?», что доставляло Петру истинное удовольствие, потому что они сидели дальше), вспоминала обеды, на которых присутствовала сама. Такое бывало часто и доставляло ей немало удовольствия.
– А из пушек палили?
Могла бы не спрашивать, и так слышно, но это ради Петра, тот в упоении принялся размахивать руками:
– А как же?! При каждом тосте!
Она смотрела на мужа и думала, что он, в сущности, просто ребенок, для которого присутствие за обедом рядом с государыней, но «выше» по положению многих заслуженных генералов и полковников – просто подарок судьбы.
Петр был прав, каждый тост, который провозглашался за парадным столом, а главными были за здравие государыни-императрицы, сопровождался орудийным залпом батареи, стоявшей на площади у дворца. Тосты произносились обер-гофмаршалом, и пить полагалось быстро и до дна. Пили привозные напитки, водку с редькой Елизавета Петровна потребляла только в своих покоях и за компанию с особо приближенными.
Вообще столы представляли собой потрясающее зрелище. Императрица погулять любила, и застолья у нее бывали роскошные. Екатерина вспомнила обед на четыре сотни человек в день тезоименитства Елизаветы Петровны. Сама княгиня была изумлена обилием украшений не столько на гостях, сколько на парадном столе, если это сооружение вообще можно было назвать столом.
Огромная деревянная змея, извиваясь, едва не скрывалась вдали парадной залы. С дальнего ее конца сидевшая за отдельным столом на возвышении под балдахином Елизавета Петровна казалась маленькой-маленькой. Екатерина тогда подумала, что едва ли в том конце слышат произносимое рядом с императрицей, только по крикам «Виват!» менее знатные гости понимали, что провозглашен тост и следует опустошить свой бокал.
Роскошные скатерти, немыслимое количество искусственных цветов, которые трудно отличить от настоящих, парадные красивые сервизы, позолоченные свечи, даже фонтаны на столах… Сами столы сплошь уставлены холодными закусками, фруктами и «конфектами», которые так любила государыня. Готовили их французские кондитеры. Иногда из сластей создавали целые живописные картины, а уж фигурок из марципана было великое множество!
Вин и напитков было немыслимое количество, все привезенные из Франции, Голландии, Венгрии, Англии…
А Петр все рассказывал и рассказывал, его глаза блестели, лицо ожило, князь стал даже симпатичным, и Екатерина невольно залюбовалась им. Заметив этот взгляд жены, Петр остановился:
– Что?
– Продолжайте, Ваше Высочество, вы так красиво говорили и… так хороши…
Ему бы воспользоваться минутой, ведь могло родиться хорошее чувство приязни, от которого и до любви, пусть не страстной, но хотя бы спокойной, недалеко, а он смутился окончательно, фыркнул:
– Ну вот еще!
Глядя на закрывшуюся за убежавшим мужем дверь, Екатерина досадовала на себя: ведь так хорошо все было, чем же она спугнула, ведь только сказала, что хорошо рассказывает…
Вернулся Петр поздно, был привычно пьян, видно, добрал то, чего не хватило во дворце, и заснул, едва коснувшись головой подушки. Жизнь вернулась на круги своя…
А жаль.
Императрица все чаще злилась на Екатерину, а если Елизавета Петровна на кого-то злилась, то покоя не давала. Великая княгиня никак не давала повода обвинить ее в чем-то уж совсем недостойном, а потому придирки бывали мелочные.
Со временем стало заметно охлаждение Елизаветы Петровны к молодой семье. Шли год за годом, а они не выполняли поставленную задачу. Сколько можно ждать наследника? Сколько можно болеть то великому князю, то княгине? Екатерина действительно ходила с императрицей на охоту на вальдшнепов, промокла, не убереглась, но продолжила охотиться и снова простыла. Петр болел постоянно, любой сквозняк приводил к простуде, слабый организм реагировал на все.
Болела и сама Елизавета Петровна, у нее участились приступы, стали мучительными судороги, может, потому она стала задумываться о том, кому все же передать трон? А еще она явно чего-то боялась. Чего?
Екатерина покосилась на слуг, тащивших тюфяк для генерал-поручика Чулкова. Императрица меняла место своего сна едва ли не каждую ночь, то и дело заставляя перетаскивать большую кровать под пологом не только в пределах спальни, но и вообще из комнаты в комнату. Но по тому, у каких дверей укладывался на свой жесткий тюфячок Василий Иванович Чулков, можно понять, где сегодня спит Ее Величество.
Хотелось пожалеть старика, ведь Чулков был уже немолод, но великая княгиня прекрасно знала, что делать этого нельзя – Чулков служил не за страх, а на совесть. Елизавета Петровна ценила слугу за чуткий сон, малейший шорох заставлял его просыпаться и вскакивать, прислушиваясь. Этому весьма способствовали и жесткие тюфяки, постеленные прямо на холодный пол.
«И как только он не простывает на сквозняках, да еще и на полу?» – удивлялась Екатерина. Наверное, простывал, но никогда не жаловался, исправно неся свою ночную службу. Хотя служба эта часто оказывалась дневной.
Императрица словно перепутала день с ночью, она всю ночь напролет веселилась, отпуская гостей только тогда, когда рассвет был уже готов высветить край неба, а сами гости едва не валились с ног от усталости. Но петербургское небо слишком часто хмурилось, а осенние и зимние рассветы наступали поздно, вот и приходилось придворным коротать ночи с вымученными улыбками на лицах, старательно скрывая зевоту и тараща глаза. Постепенно, правда, и они привыкли ложиться почивать на рассвете, а подниматься далеко за полдень, чтобы нарядиться и снова отправляться во дворец – развлекать свою правительницу до рассвета.
Веселиться Елизавета Петровна любила всегда, а вот привычка делать это всю ночь напролет появилась не сразу. Почему? – удивлялась Екатерина. Но спросить ни у кого нельзя, с каждым годом, с каждым месяцем и даже с каждым днем отношение императрицы к ним с великим князем менялось к худшему.
Зная, что лишних вопросов при дворе задавать нельзя, могут язык укоротить, как это сделали с Натальей Лопухиной, либо отправить в монастырь или домой, Екатерина старалась понять все сама. Хотя понять было нетрудно. Елизавета Петровна боялась.
Этот страх родился не сразу и завладел веселой императрицей постепенно, превратив ее в подозрительную, временами даже злую фурию. Чего она боится?
Екатерина сидела на постели, обхватив колени руками и положив на них голову – долгое бодрствование перебило сон, а ложиться на рассвете для нее, привыкшей совсем к другому распорядку, мучительно. Муж, слава богу, не счел нужным прийти к ней в спальню, потому хоть посидеть можно спокойно. Марья Чоглокова, уложив спать великую княгиню, отправилась к себе, все затихло…
Так чего боялась императрица? Конечно, переворота. Елизавета Петровна прекрасно помнила ту темную ноябрьскую ночь, когда сама во главе верных гвардейцев пришла к племяннице Анне Леопольдовне и разлучила ее с сыном, отправив всех в ссылку. Тогда казалось, что можно жить, ничего не опасаясь, ведь императрица была любима гвардейцами, которые не допустят никаких неприятностей, народ ее поддерживает, все спокойно.
Но шли годы, императрица от дел почти удалилась, позволив заправлять всем канцлеру Бестужеву, а сама отдавшись во власть развлечений. К чему свергать такую правительницу, которая никому не мешает, а только веселится? Кому она могла быть неугодной? Но рядом подрастал племянник – великий князь Петр со своей супругой, который вовсе не разделал любви тетушки к веселью, у наследника совсем другие ценности. Нет, Петр слишком глуп, чтобы задумать переворот сам, но это могут сделать его именем.
Пока императрица не задумывалась над тем, кто и зачем может сместить ее с трона, чтобы отдать его Петру. Она была еще во власти неосознанных страхов, что однажды по коридорам может затопать множество ног или, наоборот, двери спальни тихонько распахнутся и в ночи ей объявят о низложении. Именно потому Елизавета Петровна все чаще меняла место своего сна и под дверью, как верная собачонка, чутко спал генерал-поручик Чулков.
Екатерина была права: Елизавета Петровна действительно боялась, и с каждым днем все сильнее. Потому не один Чулков спал у ее двери, рядом в спальне сидели сказительницы. В этом была еще одна хитрая задумка императрицы.
Как бы ни затягивала она балы, ужины, посиделки, осенний петербургский рассвет не торопился, потому приходилось укладываться спать до него. К этому времени в спальню уже приходила пара женщин-сказительниц, подготовленных для такой «службы» камер-лакеем князем Павлом Чурмантеевым, ответственным за сказочную часть. Обычно одна из женщин была опытной, давнишней, а вторая подбиралась из новеньких, приведенных прямо с рынка. Языкастую бабенку одевали, обували, строго-настрого наказывали молчать обо всем, что увидит и услышит (иначе можно познакомиться с пыточной и остаться вовсе без языка), во всем слушаться опытную и отправляли к императрице.
Елизавета Петровна, помолившись на ночь и переодевшись, появлялась в опочивальне, выслушивала пожелания покойной ночи (какая уж тут ночь, почти светло на дворе!) от Мавры Егоровны, укладывалась, задергивала полог и ждала прихода сказительниц.
Мавра Егоровна давала бабам последние наставления и, перекрестив, отправляла в опочивальню к кровати императрицы. Те усаживались подле нее на полу и принимались нараспев сказывать очередную небылицу:
– В некотором царстве, некотором государстве жила-была царица…
Говорить полагалось нараспев, протяжно и с позевотой, чтобы и саму хозяйку опочивальни скорее сморил сон. Сказку не удавалось закончить, за пологом слышалось ровное дыхание, и сказительницы, чуть помаявшись, принимались вместо сказки так же протяжно и нудно беседовать на придворные темы.
Обычно новенькая таращила глаза на опытную, впервые слыша многие имена и названия. Но ей в таких разговорах полагалось только поддакивать и добавлять:
– А как же? Вестимо…
Это была обоюдная хитрость. Императрица не спала и тихонько слушала все эти беседы, а опытная сказительница прекрасно об этом знала. Тема бесед двух баб и то, что именно о ком нужно сказать, было заранее оговорено с Чулковым, Шуваловым, Татищевым и, конечно, самим Чурмантеевым. Это был прекрасный способ донести до государыни придворные сплетни, конечно, по выбору тех, кто имел на сказительниц влияние.
Если уставшая без движения императрица шевелилась или вздыхала, бабы принимались снова нараспев рассказывать о царевичах и царевнах, а убедившись, что Елизавета Петровна заснула по-настоящему, начинали дремать и сами. Через некоторое время они осторожно выбирались через комнату камер-фрау прочь и уходили восвояси.
Первое время Елизавета Петровна спала вообще странно – ее будили через каждые два часа, чтобы императрица могла помолиться перед образом Спасителя, как дала себе зарок в ночь восшествия на престол. Но это оказалось слишком трудно; сильно устав, Елизавета Петровна все чаще пропускала молитву, а потом ее духовник Федор Яковлевич от такого строгого зарока освободил, разрешив молиться, только когда сможет.
Для вида, но не слишком усердствуя, сказительницы пытались будить Елизавету Петровну. Но чаще всего безуспешно.
Заснув под утро, императрица просыпалась далеко за полдень, долго и усердно молилась, сытно завтракала, снова отдыхала пару часов, а если засыпала, то и более, наконец приказывала подавать одеваться для выхода. Вечер и большая часть ночи проходили весело, под утро государыня снова укладывалась спать под мерный говор своих сказительниц…
Заниматься делами просто некогда, да и совсем не хотелось, иностранные послы подолгу не могли получить официальной аудиенции, дела в самой стране шли по накатанному пути почти без участия императрицы.
Елизавета Петровна с тоской смотрела на мельтешившего великого князя:
– Экой он дерганый… Все твердили, что со временем пройдет, мол, повзрослеет, перерастет… Ан нет, сколько лет уже прошло, не проходит.
Она бы и дальше возмущалась поведением племянника, но тут императрицу отвлекла другая пара – подле великой княгини Екатерины стоял Кирилл Разумовский, брат ее бывшего фаворита и тайного супруга Алексея. Молодой красавец и умница Кирилл действительно был неравнодушен к Екатерине, она тоже любила общение с президентом Академии наук, каким был молодой совсем Разумовский. Кирилл удался всем: умом, красотой, умением общаться с людьми, не вмешиваться в дрязги даже в Академии, а потому был обожаем также всеми.
Три года назад Елизавета Петровна женила Кирилла на Нарышкиной, хотя он вовсе не стремился связать себя узами брака. Объясняя такую необходимость, императрица сказала откровенно: мол, при всем моем к тебе расположении ты кто? Всего лишь бывший пастух и сын пастуха. Да, еще брат пастуха. Фаворитство твоего брата Алексея Разумовского к родословной не пришьешь, твоим детям нужно не только состояние, но и имя: женишься на Нарышкиной, имя у них будет. Кирилл с доводами согласился и женился. Но это не помешало ему оценить прелести великой княгини.
Екатерине обаятельный, прекрасно образованный (учился в Париже) сибарит тоже весьма понравился, он не задевал сердце, но общаться было приятно и интересно. Конечно, Петр рядом с рослым красавцем и умницей Кириллом Разумовским даже не просто терялся, а низводился донельзя.
Елизавета Петровна кивнула новому фавориту Ивану Шувалову на Разумовского, что-то увлеченно рассказывающего Екатерине:
– И часто они так?
К Разумовским относились хорошо все, даже новый фаворит, они были всегда веселы и доброжелательны, не зарились ни на чье место и никому не переходили дорогу. Даже Алексей, будучи тайно венчанным с Елизаветой Петровной, стоило ей заглядеться на нового красавца Ивана Шувалова – спокойно отошел в сторону и на глаза больше не лез. Ему хватало дворца, владений и денег, полученных от императрицы за время фавора.
Иван Шувалов улыбнулся:
– А хороша пара…
– Я тебе покажу «хороша»!
Меньше чем через год Кирилл Разумовский стал гетманом Украины, императрица всемилостивейше разрешила такое избрание. Кирилл исчез из судьбы Екатерины. Эта любовь также не состоялась…
Екатерина оставалась спокойной, Петр как муж бездействовал, а вот Елизавета Петровна начала беспокоиться не на шутку. Наследника не предвиделось, племянник умнеть не собирался, а она сама болела все чаще, не помогал даже молодой фаворит Иван Шувалов. Его молодость и привлекательность никак не могли помочь справиться с возрастом Елизавете Петровне.
И вот в момент отчаяния она приказала… привезти из Шлиссельбурга Иоанна Антоновича! Это действительно было уже отчаяние. Только откровенное нежелание оставлять престол Петру могло толкнуть императрицу на такой поступок.
Встреча состоялась тайно в подвалах шуваловского дворца, но фаворит был здесь ни при чем, просто его родственник Алексей Петрович Шувалов заведовал Тайной канцелярией. На встречу не позвали даже Бестужева, Елизавета Петровна не скрывала ее от канцлера, но предпочла его не вмешивать.
В России пожары – дело привычное, множество домов, да и дворцов деревянных, печи не всегда хороши, а скорее даже плохи, потому горело часто. В одном из московских пожаров у государыни сгорел гардероб – четыре тысячи платьев, но больше всего она жалела то, что сшито из материи, подаренной Екатериной в знак любви и уважения.
У великой княгини сгорел Яузский дворец, едва выскочить успели. Но больше всего Екатерину при этом ужаснуло не гудевшее, как разъяренный зверь, пламя, не позволявшее подойти близко, а… ряды крыс, покидавших дворец словно в организованных колоннах! Понимание, что эти твари час назад жили с ней в одних комнатах, привело Екатерину в ужас.
В Европе было не чище, и дома, в Штеттине, крыс, мышей, тараканов, клопов, блох и прочей дряни было не меньше, просто девочка Фрикен не замечала ни мышиного писка, ни прыгающих блох. В Петербурге в Зимнем мышиный писк страшно раздражал государыню, особенно когда ей не спалось. Когда был построен новый Зимний дворец, последовал монарший указ: завести в здании три сотни кошек, чтобы гоняли мышей, на их содержание были выделены немалые деньги. Но едва ли хоть одна из кошек ловила мышиную братию, разве что по привычке для развлечения. Дело в том, что усатых кормили сначала говядиной и свининой, а через год так и вообще рябчиками и тетеревами по одному на кота в день! Неужели, сожрав рябчика, какой-нибудь усатый-полосатый стал бы бегать за шустрой мышью?
Вообще, от дворцов и отсутствия в них элементарных условий для жизни Екатерина приходила в ужас. Комнаты сплошь проходные, всюду сквозняки, уборные удавалось устроить часто только для императрицы и великокняжеской четы, те же фрейлины бегали по нужде на улицу в любую погоду, двери плохо закрывались, печи немилосердно дымили, из окон страшно дуло… Неудивительно, что простуды были постоянным явлением, оставалось только удивляться, как вообще выживали.
Петр и Екатерина болели то и дело, чихали и кашляли рядом придворные, хлюпали носами слуги… Но жизнь все равно продолжалась.
