Текст книги "Невеста войны. Спасти Батыя!"

Автор книги: Наталья Павлищева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Дела монгольские

– Сначала я сломаю хребет этому выскочке Бату, потом пройду его землями и возьму все под себя, а потом пойду дальше до самого океана, туда, куда так и не дошел наглец!

Огуль–Гаймиш снова почувствовала, как тоскливо сжало грудь. Муж намеревался делать именно то, чего нельзя. Сколько раз об этом было говорено, с тех пор как он стал Великим ханом! Сколько раз она пыталась убедить Гуюка, что, начав войну с Бату, он даже в случае победы над ним проиграет.

Ей не хотелось начинать все сначала, хатун уже поняла, что это бесполезно. Муж обиделся, хмыкнул:

– Я знаю, что ты считаешь эту войну бесполезной.

– Нет! Вредной и опасной.

Хан вгляделся в лицо жены, чуть дернул щекой:

– Ты не знаешь этого наглеца Бату! Его нужно поставить на место, он единственный, кто так и не принес клятвы Великому хану. Пусть боится моего гнева.

– Я не знаю, что будет победой в этой войне. Война опасна не только для него, но и для тебя. Раненый тигр может стать добычей шакалов.

– У меня хватит сил и на Бату, и на всех остальных! – упрямо возразил Гуюк.

Он прекрасно понимал правоту жены, но из какого–то непонятного упрямства делал именно то, от чего она отговаривала. Только ли из упрямства? У Гуюка просто не было другого выхода, Бату не оставил. Не пожелав приехать на курултай (хан ни на минуту не поверил в болезнь соперника), Бату и посланника с подтверждением, что подчинится любому решению чингисидов, тоже не прислал. Остался в стороне, словно говоря: вы сами по себе, а я сам. Чего ждать от такого?

Нет, Гуюк прекрасно понимал, что Бату сам на него войной не пойдет и через Джунгарские ворота ни за что на их сторону не переправится, но что за авторитет у Великого хана, если его не признает правитель самого большого улуса? Глядя на Бату, многие другие чингисиды станут тянуть в сторону. Не их покорность беспокоила Гуюка, а то, что за одним последует другой, потом еще и еще… и быстро от Великой империи, созданной дедом, останутся лишь клочья.

Отец, Великий хан Угедей, обвинял его в жестокости и никчемности, обвинял в угоду Бату. Да, Гуюк жесток, очень жесток к поверженным и к тем, кто посмел сопротивляться. Он знал одно: способного держать оружие врага нужно не просто убить, а убить так, чтобы те, в ком еще не погасла искра сопротивления, ужаснулись, содрогнулись и не допускали мысли о неподчинении.

Такие разговоры Огуль–Гаймиш вела часто, Гуюк даже начал подозревать, что она на стороне Бату. Когда эта мысль пришла в голову, едва сам не схватился за меч от ревности. Хотелось схватить жену за косы, притянуть к себе и, шипя обвинения прямо в лицо, перерезать ей горло! Огуль–Гаймиш словно почувствовала тогда угрозу, неожиданно пришла сама. Это было настолько необычно, что он чуть растерялся.

Ханша спокойно села прямо перед мужем и сделала знак остальным, чтобы вышли из юрты. Советники и охрана на мгновение замерли, но хан не возражал, пришлось подчиниться.

Когда они остались вдвоем, Огуль вдруг опустилась перед Гуюком на колени и, откинув концы своего бохтага (головного убора), подставила шею словно под удар:

– Лучше убей, чем оскорблять недоверием. Сыновья поймут.

Гуюк вздрогнул, всего несколько минут назад он, слушая нашептывания одного из доносчиков о том, что ханша снова долго была у шаманов, размышлял о том, зачем Огуль туда ходит и что советуют ей шаманы.

– Почему ты решила, что я тебе не верю?

– Ты слишком много советуешься со своими болтунами и слишком мало со мной.

Гуюк хмыкнул, во–первых, почему он должен поверять все свои мысли и заботы обязательно жене, во–вторых, она тоже больше времени проводит с шаманами.

Видно, Огуль–Гаймиш все поняла и без слов, невесело усмехнулась:

– Ты уйдешь в поход, кто будет править, пока тебя не будет дома?

Она права, она во всем и всегда права! Иногда Гуюк думал, что вовсе не Сорхахтани самая умная женщина, а Огуль–Гаймиш, а иногда наоборот, что глупее и никчемней Огуль–Гаймиш на свете нет. Просто вдова Толуя Сорхахтани всем показывает свою разумность, а жена Гуюка действует молча.

Почему–то Гуюку вдруг пришла в голову шальная мысль: как повели бы себя эти две женщины, случись им быть женами одного человека? Конечно, Сорхахтани заметно старше, но они друг друга стоят.

Огуль с удивлением увидела, как задумчиво блеснули глаза мужа, словно его обожгла какая–то заманчивая мысль. В чем дело, она не сказала ничего такого, отчего стоило бы вот так блестеть глазами, не радуется же он, в конце концов, возможности перерезать ей горло?

– У Сорхахтани сильное войско?

– Что?

Вот уж чего не ожидала Огуль–Гаймиш, так это вопроса о тетке Гуюка, вдове его дяди Толуя Сорхахтани. Стоять на коленях с подставленной под клинок шеей было нелепо, она опустила края бохтага и выпрямилась. Глаза внимательно изучали лицо хана.

Гуюк и Огуль–Гаймиш похожи, у обоих широкие, лунообразные лица, небольшие, плоские носы. У ханши всегда насмешливый взгляд и чуть кривящиеся тоже в усмешке губы. Эта лукавая усмешка так нравилась Гуюку. Годы почти не оставляли следа на лице Огуль–Гаймиш, по сравнению с Сорхахтани она казалась совсем девочкой, несмотря на уже довольно взрослых сыновей. Нежный овал щек со временем не обвис, и шея была все такой же нежной и тонкой, без второго подбородка. По этому поводу тоже шептались недоброжелатели, мол, шаманы стараются. Ну и пусть, зато жена у него не старая усатая баба, и волос у нее седых нет, все черные.

Почему–то вопрос, есть ли у Огуль–Гаймиш седые волосы, страшно заинтересовал Гуюка, он и спросил об этом, окончательно обескуражив жену.

– Что с тобой? То тебя интересует войско Сорхахтани, то мои седые волосы…

– Так есть или нет?

Резким движением Огуль–Гаймиш поднялась с колен, дернула плечом:

– Нет!

Глядя вслед удалявшейся безо всякого преклонения перед ним жене, Гуюк почему–то довольно захохотал:

– Я так и думал!

Он ни на мгновение не сомневался, что Огуль беззвучно произносит ругательства. С трудом удалось справиться с желанием догнать, развернуть и повалить прямо на кошму, задирая одежду. Нет, не дело заниматься этим вот тут, когда из–за каждого ковра могут подглядывать.

– Я приду вечером.

Ее спина на мгновение замерла, но всего лишь на мгновение. Гуюк не стал повторять, он прекрасно понимал, что жена услышала и будет готова к его визиту, как и то, что теперь уже не сможет думать ни о чем другом, кроме ее все еще молодого и такого желанного тела.

Огуль–Гаймиш жила в личных покоях, куда можно было пройти прямо из дворца, но, так же как муж, предпочитала юрту. Его юрта стояла слева от дворца, ее – позади.

Гуюк знаком подозвал к себе советника:

– Где хатун?

– В юрте.

Великий хан Гуюк не слишком любил каменный мешок, построенный отцом, который считался красивым и даже роскошным. Что могло быть роскошного там, где главное украшение – золото? Разве этим украшал свою юрту его великий дед Чингисхан? Да, конечно, Потрясатель Вселенной сам выбрал место для Каракорума, повелел построить здесь здания, но лишь для того, чтобы иногда принимать послов, чтобы все страны знали, куда именно им привозить дорогую дань. Не ездить же по всей Степи за своим Повелителем? Однако, даже имея взрослых внуков, Повелитель предпочитал жизнь в юрте и на коне, а не в каменном мешке, построенном по китайской подсказке. Сидя в нем, можно быстро отвыкнуть от седла и степного ветра, и подвластные народы это также быстро поймут. Поймут и свои воины, а поняв, перестанут подчиняться. Но хуже всего, что поймет сердце и тоже перестанет подчиняться.

Нет, монгол должен жить в юрте и дышать воздухом степи, лишь изредка заходя под крышу каменных мешков.

Размышляя так, хан торопился к юрте своей жены Огуль–Гаймиш. Сколько лет с ней прожито, сколько радостей и бед прошло… Огуль все еще стройна, конечно, не так, как молодые козочки, все еще желанна, несмотря на умелых и красивых наложниц. Вспомнив о наложницах, Гуюк даже усмехнулся: раньше хатун и слышать не могла о других женщинах у мужа, сколькие из них лишились волос, сколькие были отравлены по приказу Огуль! Только и спасался в походах, когда Огуль–Гаймиш далеко, но раньше она ездила и детей с собой возила, считая, что мальчики должны привыкать к походной жизни с рождения.

А теперь будет ездить? Наверное, нет, потому что он стал Великим ханом, а когда Великого хана нет в Каракоруме, правит Великая хатун, значит, ей оставаться в столице.

Но это означало, что если он пойдет на Бату, Огуль–Гаймиш останется здесь. От такой мысли хан даже остановился. Все верно, никому другому он доверить власть не мог, только матери своих сыновей. Где–то глубоко внутри шевельнулось понимание, что есть еще один выход, но хан прогнал эту мелькнувшую мысль. Правильно говорят, что если мысль мелькнула, не спеши сразу гнаться за ней. Сверкнуть на солнце может и рыбешка–малек, удирающая от большой рыбины, за таким гнаться не стоит. А может звезда между туч, за которой тоже не стоит, но хоть душой стремиться можно.

Он спрятал мелькнувшую мысль, пока подождет, потом додумает. Хан уже знал, что додумает и даже постарается воплотить ее в жизнь, как бы глупо это ни выглядело. Только никто об этом пока не должен не только знать, но и догадываться. Даже любимая жена Огуль–Гаймиш, неважно, умная она или глупая.

Конечно, хатун ждала мужа, она обязана ждать, не только когда предупредит, но и в любой другой вечер.

И он снова убедился, что желанней ее никого на свете нет.

А потом, как обычно бывало, начались разговоры о том, как быть дальше. Хатун пожаловалась мужу на сыновей, ленивы и неразумны. Гуюк чуть хмыкнул: услышал бы кто, сказали бы, что пошли в мать. Но он–то знал, что не в нее, вздохнул и велел сыновьям завтра прийти.

И все же Огуль–Гаймиш привычно начала разговор об отношениях с Бату.

– Мой мудрый муж, не считай таким легким делом уничтожение своего противника. Ничего нет капризней удачи на войне, когда противник столь же силен, как и ты, к тому же знает все твои достоинства и недостатки.

Гуюк понимал, что она права, во всем права, но возражал:

– Я не могу не воевать с Бату. Он до сих пор не пожелал принести мне клятву.

– Дай ему возможность сделать это.

– Как? Разве он не может приехать?

Огуль–Гаймиш едва заметно усмехнулась:

– Вы не были слишком дружны с Бату, может, он просто боится приезжать?

Эти слова весьма польстили хану, он тоже усмехнулся:

– Я не собираюсь его казнить, если принесет клятву.

– Как он может знать это наверняка? Ты бы поверил?

– Не поверил… Но что я должен делать, не самому же ехать в Сарай, чтобы принимать у него клятву?!

– В Сарай не нужно, езжай в улус Чагатая, если Бату неглуп, то приедет на встречу с поклоном.

Хан расхохотался, нет, все же женщины глупы, даже самые умные!

– Приедет, приедет. С войском приедет, вот мы и сразимся.

Огуль–Гаймиш не смогла удержаться и все же вздрогнула от такого предположения.

– Ты умней, ты не должен допустить, чтобы состоялось сражение. Не дай возможности Бату втянуть тебя в войну, она будет гибельной для монголов.

Но внушала Огуль–Гаймиш еще одно: куда большую опасность для него представляет не Бату, сидящий далеко в Сарае, а Мунке, чья мать Сорхахтани совсем рядом.

– Сорхахтани–то чем тебе мешает?

– Не мне, по мне пусть живет в своей ставке и сюда не показывается, а тебе.

– Мне не мешает.

– Хан должен понимать, что страшней не та змея, что в своей норе в степи, а та, что на груди.

Гуюку стало не по себе, неужели она что–то знает?! Пытаясь свести к шутке, он притянул жену к себе:

– Но на груди у меня ты! У тебя тоже есть яд на зубах?

Неожиданно Огуль кивнула:

– Есть, но не против тебя. Я укушу каждого, кто попытается тебе помешать или тебя убить.

– Ну, тогда я спокоен.

– Ты зря шутишь. Если Сорхахтани удастся договориться с Бату, они тебя могут одолеть. Прежде всего поэтому я и беспокоюсь из–за войны с Бату–ханом.

Хан сел на ложе, немного посидел, почесывая грудь, потом поморщился:

– Точно клубок змей, шаг шагнуть без оглядки нельзя. О таком ли дед думал, когда монголов под свою руку собирал?

Но сколько ни жалуйся, того, что есть, не отменишь. Может, и прав Бату, что держится подальше от Каракорума? Временами Гуюку казалось, что и он мог бы, только вот куда уйдешь? Где–то внутри росла уверенность: в поход. Да, нужен новый поход, чтобы покорились остальные земли. Гуюк не собирался снова идти на вечерние страны. Там ему совсем не понравилось, они и с Бату начали ссору с едкого замечания Гуюка, что тому достался самый никчемный улус – ни степи, ни богатств. Стиснутые каменными стенами жилища глупых людишек, никогда не видевших и не знавших степи, вынужденных гадить вокруг себя и использовавших больше металла, чем дерева, богатыми ему не казались.

Есть другие земли, похожие на Мавераннахр, где много людей, диковинные звери и птицы, где богатства не только в золоте, но и в драгоценных камнях, переливающихся всеми цветами радуги, о них говорил когда–то дед, наслушавшись купца. Самому Гуюку не нужны эти земли, но, бросив их под копыта монгольских коней, он обретет вечную славу. Ради этого стоило постараться.

Только вот с Бату разделается – и в поход!

Великая хатун Огуль–Гаймиш славилась своей дружбой с шаманами. Это была опасная, очень опасная дружба, ведь по Ясе виновному в чьей–либо смерти при помощи шаманов самому грозила смерть, причем смерть жестокая. Почему хатун не боялась этого? То ли верила в свою неприкосновенность, то ли надеялась на любовь и защиту Великого хана Гуюка… Огуль–Гаймиш считали не слишком умной и совершенно никчемной, она всегда была словно на шаг позади сначала своей жесткой и властной свекрови Туракины, а теперь вот разумной и доброй Сорхахтани–беги, вдовы младшего сына Чингисхана Толуя. Тетка Гуюка действительно была разумна и добра, она много хорошего сделала в жизни, ее любили и с ней советовались, но именно это и усиливало неприязнь к всемогущей родственнице со стороны Великой хатун.

Даже Великий хан советовался с Сорхахтани–беги! Неужели Гуюк не понимает, что как бы ни была добра и разумна Сорхахтани–беги, одно то, что у нее есть сыновья, претендующие на белую кошму, – Мунке, Хулагу, Хубилай, Ариг–буга, – делает ее самым сильным врагом самого Гуюка?! Не понимал, вернее, не видел, что при любой оплошности Великого хана тот же Бату сделает все, чтобы на белой кошме подняли его приятеля Мунке. «Никчемная» Огуль–Гаймиш это прекрасно понимала, но она ничего не могла поделать против сильной соперницы, разве что не замечать ее. Великая хатун вроде и не замечала, в отличие от мужа, но за соперницей всегда был пригляд, причем, такой, какого сама Сорхахтани–беги никак не ожидала. Но этот секрет «глупая» Великая хатун держала при себе, как и многие другие.

Двое слуг вынесли из юрты все металлическое, то, что вынести нельзя, тщательно укутали кожей. Это были преданные слуги, не ее, шамана, они хорошо знали, что общение в духами не любит железа. Предстояло гадание, потому что Великой хатун неспокойно, а она всегда загодя чувствовала неприятности или какие–то изменения.

Забили жирного ягненка, старательно очистили от мяса его лопатку, по которой и предстояло гадать. Наконец, когда все было готово, шаман сначала что–то долго шептал над огнем, потом бросил лопатку в огонь. По юрте и вокруг нее пополз едкий запах жженой кости. Лопатка сначала почернела, потом постепенно стала светлеть и даже приобрела серебристый оттенок. По выгоревшей почти добела кости поползли черные линии, словно на лопатку бросили паутину. Именно по рисунку этих линий и гадали шаманы.

Огуль–Гаймиш сидела, молча, тоже разглядывая паутину линий. За время общения с шаманами она кое–чему научилась и теперь понимала, что самая важная – линия посередине, которая шла почти прямо, а потом вдруг раздваивалась. Дорога? Но для кого? Гуюк и без того вечно в дороге…

– Путник спешит сюда. Но это не известие и не радость. Странный путник, необычный. Несет непонятные заботы. Тебе нужно и оберегаться этого путника, и прислушаться к нему. Большего сказать не могу, неясно все…

Путник… обо всех, кто прибывает в шумный Каракорум, ей и так докладывают, таких слишком много, нельзя рассказать о тысячах новых людей, въезжающих в город, чтобы потом его покинуть. Шаман успокоил:

– Он даст о себе знать сам. Скорее всего это женщина, а таких много меньше. Остерегайся необычную женщину в Каракоруме, она может оказаться как другом, так и врагом.

– Как это возможно?

– Ее намерения не ясны ей самой, но когда–то она была врагом твоего врага, а теперь почему–то помогает ему. Больше ничего не вижу. Пока не вижу, потом еще посмотрим.

Огуль–Гаймиш знала, что это «потом» вовсе не для того, чтобы получить еще оплату, этого шамана мало интересовали земные богатства, он действительно общался с миром духов.

– Хорошо, как только появится эта необычная женщина, я тебя позову.

Пора

Батый вызвал из Владимира князя Александра и из Переяславля князя Андрея, отправив одно–единственное слово: «Пора». Каждый из князей знал, что пора в Каракорум. Поздней осенью оба прибыли в Сарай с небольшими дружинами, скорее для красы, чем для защиты. Тоже разумно, нельзя показывать свою силу там, где придется просить.

Хан принял братьев врозь, мало того, старшего вообще наедине. Ему было нужно поговорить с Александром кое о чем тайно.

– Твоя женщина уехала давно, прошла через Джунгарские ворота. Вы пойдете сначала со мной, потом через Кашгар.

– Почему не северней?

– Через Кашгар, – твердо повторил Батый. Он вовсе не собирался слишком много объяснять этому голубоглазому коназу. Не его дело, пусть подчиняется, чтобы не решил, что его боятся и ему все можно.

Некоторое время было тихо, только слышно, как хлюпает хан, высасывая мозг из кости. Потом Батый отбросил в сторону пустую кость и взялся за следующую. Мозг из нее пришлось выбивать. Кебтеулы прислушивались к ударам мосла о край деревянного блюда, стараясь не пропустить знака, если такой последует. Неважно, что коназа урусов хорошо принимает хан, ныне принимает, а тут вдруг взъярится – и полетела голова с плеч…

Но знака не было, беседовали мирно. Вернее, не беседовали, а Батый давал Александру наставления, как вести себя в Каракоруме. Говорил об осторожности, о том, чтобы перед каждым словом много раз подумал, чтобы не показывал ни удали, ни заносчивости, чтобы вернулся живым… Батыю был нужен живой Невский, потому что не так много у него союзников в этих землях. Хан прекрасно понимал, что этот союзник сам с удовольствием свернул бы ему шею, но у коназа не было другого выхода, как оставаться союзником.

Сейчас Батыю было важно внушить Александру, которого он упорно звал Искандером, что Гуюк для него смертельно опасен. Братья не должны в Каракоруме договориться с Великим ханом, никак не должны, но и головы сложить, как их отец, тоже не должны.

– Не Туракина травила твоего отца…

Голос хана прозвучал неожиданно. Невский думал совсем не о гибели отца, а о том, почему Батый придержал его и до сих пор не отправил в Каракорум. Хан ничего не делает просто так, значит, была причина его долготерпения? Из Каракорума давным–давно приходили грозные вызовы, Батыю отправить бы князя туда пораньше, а он вот до сих пор выдерживал. А теперь с собой везет…

Александр Ярославич размышлял не об отце, потому от неожиданности даже чуть вздрогнул. Глаза Батыя смотрели прямо и строго.

– Хатун могла бы, но это не она. Твой отец что–то обещал этим людям из вечерних стран, но отказался… Что?

– Принять их веру.

Хан смотрел удивленно, до чего же глупы все эти людишки! Почему за то, что человек хочет верить своим богам, нужно так жестоко расправляться? Монголы никогда не заставляли верить своим богам, это дело каждого, даже в Каракоруме множество разных домов богов, пусть каждый найдет себе по душе. Среди чингисидов разные ханы верят разным богам, это их дело. Батый вспомнил, как еще дед говорил, что можно поработить тело человека, можно поработить его душу, заставив признать себя рабом, но нельзя поработить его веру. Убивать за веру не просто глупо, это ли не преступление? Дикари!

– Тебе предлагали?

– Да.

Что ответил?

– Пока ничего не сказал, чтобы не дразнить гусей.

Батый не понял, пришлось объяснять:

– Не хочу, чтобы, пока меня не будет, на мои земли напали. Пусть надеются, что я приму, а вернусь с силой, тогда и поговорим.

Хан покусал свой тонкий ус, задумчиво глядя на молодого князя, даже кость отбросил в сторону. Он умен, ох как умен. Но не хитер, а умный правитель должен быть хитер не меньше, чем умен и храбр. Нет, как бы ни был хорош молодой коназ, ему далеко до настоящего монгола! Не степная его мать родила, не Степь воспитала. Но в качестве правителя подвластной земли он вполне годился.

– У тебя хитрость какая–то издали видная. Такую перехитрить недолго.

– Да я не хитрю, правда, не хочу, чтобы на мою землю наползали.

– А надо хитрить, надо! – Батый снова взялся за большой кусок мяса, рвал руками, вгрызался такими же желтыми, как жир на мясе, зубами, слизывал текущий по рукам жир… – Ешь. Землю твою не тронут, я научил купцов сказать, что на соединение с войском Гуюка иду, а потом на вечерние страны снова повернем. Пусть боятся. Им не до твоих земель будет.

Смех у хана чуть хрипловатый, булькающий, словно он смеялся не горлом, а животом…

Невский едва удержался от вопроса, куда же действительно и зачем идет Батый. Хан ждал этого вопроса, пытливо косился, довольный выдержкой молодого князя. Хмыкнул сам:

– Почему не спрашиваешь, зачем иду?

– Меньше знаешь – лучше спишь, – буркнул Александр.

Батый, конечно, не понявший по–русски, чуть приподнял бровь, пришлось объяснить:

– У нас говорят, что легче живется тому, кто не знает лишнего.

Хан смеялся долго и с удовольствием. Вытер руки полой халата, сделал знак, чтобы убрали блюдо с остатками. Невский уже давно закончил есть и только потягивал кумыс из своей чаши.

– Кумыс пьешь, кипчакский знаешь… Почему?

Князь спокойно поднял глаза на Батыя.

– Я не один кипчакский знаю. У нас так принято, чтобы князь многие языки соседей знал.

– Твой город далеко, какие тебе кипчаки соседи?

– Я не всегда в Новгороде сидел, был в Переяславле… А кумыс пью… русские князья много роднились с половцами, со степняками, много обычаев переняли, какие по душе пришлись.

– Роднились… а чего же воевали все время?

– А вы с родичами своих жен не воюете, что ли?

Снова довольно хохотал хан. Ай да коназ! Ничего не боится, говорит, что думает. Молодец! Жаль такого губить в Каракоруме, но там от него все зависеть будет.

Отсмеявшись, Батый неожиданно стал серьезным, словно стер улыбку с уст и сморгнул веселье из глаз. От такого перехода многим становилось не по себе, но Александр спокойно смотрел на хана, что еще скажет?

Тот дождался, пока уберут остатки трапезы, знаком отправил прочь крутившихся слуг и продолжил уже совсем серьезно:

– В Каракорум идти надо. Там будь осторожен, берегись всех и подарки дари, не жалея, жизнь дороже. Сначала со мной пойдешь, но сам по себе. От меня держись подальше, словно не договаривались ни о чем, тебе дружба со мной в Каракоруме навредить может. Потом сам пойдешь, нужного человека с тобой отправлю, он все скажет и всех покажет. Договориться поможет. Только никому о том не говори, даже брату. Как сказал… легче живется тому, кто меньше знает? Но и тому, о ком меньше знают, тоже. Никому не верь, даже брату. – Глаза хана вдруг почти озорно блеснули: – Мне можно. Иди. Больше не позову, запомни, что сказал, остальное по пути договорят.

Князь Александр встал, поклонился хану, вернее, его спине. Это был прием Батыя, который позволял уходить не пятясь задом – хан просто поворачивался к своим любимчикам спиной, потому что им спиной к хану поворачиваться нельзя.

Невскому было тошно, очень тошно. Как ни гадят русские князья друг дружке, как ни воюют, а вот так, чтоб даже брату не доверять, не бывает. Неужто Батый прав и Андрею не стоит говорить всего? Чуть подумав, решил, что не стоит, но не потому что не доверял, а чтобы брат спал спокойней ночами. И самому спокойней, зная, что не обременяешь ненужным знанием другого. Тяжело нести этот крест самому, но делиться этой тяжестью с братом тоже ни к чему.

А пока шли бесконечные пиры…

Подавались огромные подносы с мясом, дымящимся, немыслимо вкусно пахнущим, с кусками желтоватого жира… на других громоздились покрытые хрустящей корочкой птицы от совсем маленьких, видно скворцов, до больших журавлей… на третьих разлеглись большущие осетры, обложенные более мелкой рыбой… и все это в окружении большого количества репы, моркови, лука… проворные слуги предлагали сидевшим не только кумыс, но и меды, вина, привезенные из дальних краев, пиво…

Захватив полмира, монголы переняли и многие обычаи покоренных народов. Это рядовые воины ели конину и баранину, в котлах темников и тем более хана давно варилось не только жесткое мясо лошадей. Конечно, в походе не получалось питаться дичью, она спешила убраться подальше, только учуяв приближение огромных полчищ людей, но когда поход сменяла вот такая спокойная и сытая жизнь, отчего бы не побаловать себя вкусными блюдами, да и повара имелись самые разные.

Все повара проверены, за каждым их движением следил приставленный человек, каждое поданное хану блюдо пробовал сначала кто–то из кебтеулов, а те, кто готовил, стояли и ждали своей участи.

Но пока ничего серьезного не было, не считая мучений из–за обжорства. Хан этим не страдал, а вот многие окружающие мучились невозможностью съесть все и сразу.

И вдруг как гром с ясного неба объявление: Бату–хан озаботился положением дел в его землях на краю улуса. Глупцу ясно, что озаботился после прибытия какого–то гонца из Каракорума. Да не просто озаботился, а вдруг решил лично навестить степи северней Балхаша, где когда–то было место сбора туменов перед походом на вечерние страны.

Самое время, если вспомнить, что январь и вот–вот должны начаться сумасшедшие февральские метели. Но хану–то что, не ему же мерзнуть или надрываться, вытаскивая повозки из сугробов!

Вперед, несмотря на метели и морозы, помчались десятки гонцов – предупредить, передать распоряжения… Хан решил выступить по последнему снегу, чтобы не завязнуть в распутицу. Многие качали головами: странно… но кто рискнет воспротивиться Саин–хану, он хоть и Светлый, а головы рубит, как все.

В Сарае ревели верблюды, ржали лошади, кричали люди. Хан готовился отбыть в свои земли Сары–Ака. Все прекрасно понимали, что вовсе не ради проверки порядка идет в дальние кипчакские степи Батый. Шепотом, осторожно, чтобы не услышали лишние уши, говорилось о том, что навстречу готовится выйти Великий хан. Если эта встреча обговорена, то к чему таиться? Почему Батый не объявит, что готов принести клятву Великому хану Гуюку, какую он один из джучидов и не принес? Значит, все не так просто…

Удивительно и другое: Батый уходил почти налегке, с ним один тумен, не воевать же он собрался с такими силами против Гуюка? Правда, опытные воины думали, что хан легко наберет себе еще два–три тумена среди подвластных ему кипчаков. Но только думали, вслух сказать боялись, даже у ветра есть уши, ни к чему, чтобы опасные слова вырывались из уст.

Хан действительно оставлял основное войско с Сартаком в Сарае, а с собой брал мало воинов, надеясь на кипчаков. И расчет тот был верным. Кыпчакские роды не забыли его отца Джучи, даже песни складывали о строгом, но справедливом хане. Самого Батыя тоже называли Саин–ханом, то есть Светлым. Даже если он и не был таким, то кипчакам лучше Батый, который в Сарае и с них три шкуры не драл, чем Гуюк, который явится издалека, оставит голыми и босыми, а то и вовсе уничтожит в память о поддержке своего врага. Потому выбора у племен Сары–Аки не было, только с Батыем, а значит, против Гуюка. Им–то все равно, что Гуюк Великий хан, над ними Бату главный.

Русские братья–князья и правда сначала ехали с ханом, вернее, вместе с его войском, а потом отделились, их повели свои проводники и почему–то на юг.

Андрей Ярославич недоумевал:

– Александр, к чему такой круг давать? Не проще ли ехать, как все ездят – через Джунгарские ворота?

А Невский и сам не знал, почему Батый так распорядился, приходилось изворачиваться, мол, в такое время года так пройти легче.

– А сам хан куда идет?

– Это ты у него и спроси! – неожиданно зло огрызнулся Невский. Ему было противно, что приходится таиться даже от брата Андрея, но как иначе, если проводник уже объяснил, что поедут в Каракорум, но не к Великому хану Гуюку, а так, чтобы с ним разминуться. Он–де сам через Джунгарские ворота пойдет, потому надо другим путем идти.

– А зачем разминуться, если мы к хану едем по вызову?

– К хану Гуюку тем, кто дружен с Саин–ханом, опасно, и не ездить нельзя, потому он из Каракорума, а мы в Каракорум. В случае чего руками разведем: были, дома не застали…

Проводник говорил по–русски так, словно всю жизнь прожил где–нибудь в Новгороде, а не мотался по свету, разве что не цекал, как новгородцы.

А от Андрея Ярославича это надо было скрывать. Претило Невскому такое, Андрей чувствовал, что брат говорит не все, обижался… Между братьями росло недоверие.

Позже Александр размышлял над этим и понял, что хитрый Батый нарочно бросил эти семена недоверия между ними, всходы появились позже, да какие! Из недоброго когда что доброе рождалось? Ввергла всю Русь в пучину Неврюевой рати ссора братьев, снова прошлись по Владимирской Руси монгольские тумены, снова горели города и поливалась кровью земля, снова погибали и страдали люди.

А началось все тогда – когда ехали они в Каракорум, словно чужие, хитро разведенные Батыем. И в Каракоруме были словно каждый сам по себе. А Великая хатун Огуль–Гаймиш в костерок братского недоверия дровишек подбросила, земли по–своему между ними распределив. И запылал костерок, подпалив пол–Руси.

Если бы я об этом знала, я бы Огуль–Гаймиш придушила собственными руками или убедила Сильвию, что в ее облике и скрывается дракон. Но я не знала. Вот как плохо не знать историю собственной страны!

Но тогда до этого еще было далеко, мы тащились в Каракорум, а тумены Батыя и дружины двух князей еще только собирались в необычный поход не на запад, а на восток.

Вернее, у монголов это называлось иначе, они не использовали названия сторон света, а говорили «вперед», «направо», «налево», «назад». Я в этом разобралась не сразу. Скажешь вперед, смотрят, как на идиотку и говорят, мол, нет, направо. Оказалось, что у них вперед – это на юг, соответственно направо – запад, налево – восток, а назад, значит, на север.

На дурацкий вопрос, а как же будет вокруг, Карим только плечами пожал. Я же едва успела прикусить язык, чтобы не поинтересоваться про направление по часовой стрелке и против.