355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Наталья Павлищева » Тезей и Ариадна. Нить любви » Текст книги (страница 1)
Тезей и Ариадна. Нить любви
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 21:25

Текст книги "Тезей и Ариадна. Нить любви"


Автор книги: Наталья Павлищева



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Наталья Павлищева
Тезей и Ариадна. Нить любви

Художники Андрей Мозгалевский, Мария Тульнова

© Павлищева Н.П., 2015

© ООО «Издательство Яуза», 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Колдунья

– Он идет, он уже близко…

Пламя двух светильников колебалось от ветра, который врывался с террасы. Голос Медеи глух, словно ей не хватало воздуха.

В отличие от матери сын ничего не видел в большом прозрачном шаре, висевшем в воздухе посреди комнаты, только легкий туман внутри. Юный Мед усмехнулся:

– Почему ты так боишься Тезея, разве он сильней твоих чар?

– Если он придет в Афины и увидится с царем Эгеем, царь поймет, что это его сын. Тогда я буду изгнана.

Невесть откуда взявшаяся в комнате большая черная птица вдруг захлопала крыльями и вылетела в дверь, ведущую на террасу. Ни мать, ни сын не обратили на нее внимания, это было привычным. К тому же движение ее крыльев, когда птица пролетела между светильниками, никак на пламя не повлияло. Это означало, что птица не существует.

– Тебя прогонят из Афин, как прогнали из Коринфа? – Мед устроился удобней на ложе, взял с блюда на столе ячменную лепешку и принялся отщипывать крошечные кусочки.

Обычно Медею это раздражало, но сейчас она была слишком встревожена увиденным, чтобы обращать внимание на мелочи.

– Мед, ты должен его убить!

– А потом ты убьешь меня, как убила моих братьев, детей Ясона, в Коринфе?

Медея хлопнула в ладоши, и шар исчез.

Теперь черные глаза матери впились в такие же у сына:

– Я никогда не убивала своих детей! Это выдумали жители Коринфа, чтобы очистить свое имя, это они убили и наших детей, и самого Ясона!

– После того как ты живьем спалила его новую жену?

– Что ты знаешь об этом, только то, что услышал от досужих болтушек, которые шипят мне вслед, словно клубок змей?!

Мед никогда не видел такого напора у матери, хотя прекрасно знал, что она способна на многое. О ней говорили, что колдунья, но к чему оспаривать, если посреди комнаты вдруг появляется прозрачный шар, в котором Медея видит то происходящее далеко, то будущее? Разве обычные царицы такое видят?

Но Медея не обычная царица, она вовсе не царица. Ясон привез красавицу-чародейку из Колхиды, где царевна помогла возлюбленному добыть золотое руно и после этого бежать от собственного разгневанного отца, царя Колхиды Ээта. Она не жалела никого из родных, взяла с собой на корабль аргонавтов младшего брата, а когда Ээт почти догнал беглецов, попросту расчленила брата и выбросила куски в море, чтобы задержать царя.

Ясону тогда бы ужаснуться и оставить Медею в Колхиде, но он привез красавицу в Иол. И ведь все бесполезно – дядя, отправивший Ясона добывать руно, уже был свергнут, а новый царь Пелий уступать трон Ясону не собирался. Медея помогла по-своему: внушила царевнам, что их папашу можно омолодить, если сварить в кипятке, те и постарались.

Но оставаться после этого в Иоле опасно, пришлось уйти в Коринф.

Сначала там все было спокойно, Медея родила Ясону сыновей, но все же пришлась не по душе жителям Коринфа. По мнению коринфян, Колхида – это дикий край, где и люди тоже дикие. Однако Медея оказалась вовсе не дикой, к тому же способной преподать урок многим женщинам (а иногда и мужчинам). Она не заискивала не только перед людьми, но и перед богами Олимпа, у Медеи были свои боги.

Кому же такое могло понравиться? Никому и не нравилось, Медею невзлюбили с первого дня, хотя она родила Ясону детей. Герой побаивался свою необычную жену, а потому, когда царь Коринфа Креонт предложил ему свою юную красавицу-дочь Главку в жены с условием, что Ясон прогонит Медею, аргонавт поспешно согласился.

Когда Медея вспоминала о том, как, пряча глаза и спотыкаясь на каждом слове, тот, ради кого она пожертвовала всем, что имела в Колхиде, сообщил о предстоящей буквально тем же вечером свадьбе и ее изгнании (при том, что дети оставались с отцом по его воле), руки сами собой сжимались в кулаки, а губы в который раз шептали:

– Ясон, как ты мог?!

Если боялся ее колдовских способностей, почему бы не сказать об этом открыто? В конце концов, она никогда не колдовала ему или его людям в убыток или на беду. Не трогали бы ее, не проклинали и не прогоняли, боясь ее силы, эта сила никогда бы не обернулась против.

Мед внимательно наблюдал за матерью.

Еще в Фивах, изгнанная жителями из города вопреки воле поверившего в волшебницу Геракла, Медея обещала бездетному царю Афин Эгею, что у него будет наследник:

– Возьми меня в Афины, и будет у тебя наследник.

Взял, привез во дворец, даже сделал любовницей, но поинтересоваться, кто же родит этого наследника, не удосужился. А, может, интересовался, да не считал будущего сына Медеи законным? Скорее второе.

Эгей зачем-то отправился сначала к оракулу, который тоже предсказал сына, а потом путешествовать. Он, видите ли, не понял слова оракула! Переспросить не мог? Царь отправился искать подсказку, а его младший брат Паллант принялся собирать войско, чтобы в отсутствие старшего братца попросту захватить Афины.

Подсказка нашлась в виде юной и очень красивой Эфры, дочери царя Трезена Питфея. Вернее, это царь быстро сообразил, что именно нужно сделать, тем более, дочь уже оказалась лишена девственности самим Посейдоном. Возвращаясь в Афины, Эгей был абсолютно уверен, что Эфра носит его (и Посейдона) сына. У него будет наследник, да еще какой – полубог!

Медея все это видела в своем шаре, но ничего предпринять не могла – она ведь тоже носила под сердцем сына Эгея. А еще силы были нужны, чтобы наслать болезнь на младшего брата царя Эгея Палланта, не то некуда Эгею было бы возвращаться из постели юной Эфры.

Медея встретила царя с прекрасным ребенком на руках. Да, он рожден не от бога, но от самого Эгея. Но царь едва взглянул на младенца.

Попыталась рассказать, что видела в шаре, как готовился к нападению на Афины в отсутствие царя его младший брат Паллант, как ей пришлось напрячь все силы, чтобы наслать на Палланта болезнь и спасти царство.

И что же Эгей, услышала ли она хоть слово благодарности или радости? Ничуть. Царь кричал, что Медея снова взялась за старое – колдует!

– Если кто-то узнает, тебя не просто прогонят, но забросают камнями, разорвут на части!

Гася свою обиду, Медея удалилась. Уйти бы совсем, но куда? С маленьким сыном на руках и репутацией колдуньи далеко не уйдешь. Эллада столь же жестока, как и Колхида, обратного пути домой тоже не было, она преступница, пожертвовавшая братом и Золотым руном из любви к Ясону. К тому же в Колхиде не примут ее сына от Эгея.

Медея воспитывала сына как будущего царя, неважно каких земель, но нашлись те, кто нашептал Меду в уши совсем иное. Сказали, что он рожден непонятно от кого, что Эгей ни при чем, потому и не признает сына. И это когда сам Мед как две капли воды похож на отца.

Она могла бы наслать болезнь и сгноить заживо самого Эгея, оставить Афины пустыми с помощью какой-нибудь страшной заразы, побить градом своих обидчиков… да мало ли что могла! Но вместо этого оберегала их, борясь с чужими чарами. Почему? Надеялась, что Мед станет царем Афин, а мать царя не может быть запятнанной.

Приходившие в город жители Коринфа рассказывали о ней небылицы, твердили, что, будучи обиженной на Ясона, Медея убила своих детей. Это одно из самых страшных преступлений. Медея пыталась напомнить, что даже Геракл признал ее невиновной, но что злым языкам до Геракла, кричали, что и его проклятая ведьма опоила зельем. Коринфяне не желали вспоминать, что Медея спасла их от голода, что Ясон бросил ее с детьми после того, как она помогла привезти Золотое руно, да многое не желали вспоминать, зато хорошо помнили смерть Коринфского царя Креонта. Считалось, что Креонта отравила именно Медея за то, что он выдал свою дочь Главку за Ясона.

Вообще-то Креонт умер от несварения желудка, а Главка сгорела потому, что бездумно крутилась в подаренном ей Медеей роскошном пеплосе подле больших светильников. Край пеплоса задел пламя, спасти новую жену Ясона не смогли. Медея бежала из Коринфа, а жители убили оставленных с Ясоном детей и потом самого Ясона. Но в смерти детей обвинили их мать-колдунью.

И вот теперь история грозила повториться в Афинах.

Медея уже не была прежней, она не верила людям независимо от того, в каком городе они жили – в Коринфе или в Афинах, Трезене или Фивах… Внучка бога солнца Гелиоса все чаще колдовала в полутьме и все реже появлялась на солнце. У нее не было седых волос и морщин на лице, потому говорили, что Медея умеет омолаживать людей. Медея никому не рассказывала о щедром даре богини Геры за то, что отвергла ухаживания ее любвеобильного мужа Зевса.

Умным она давала приготовленную ею самой краску для волос, чтобы скрыть седину, и разные мази, чтобы кожа лица оставалась молодой надолго. Глупым советовала попытаться свариться в кипятке. Нашлись дурочки, что поверили – разрубили своего отца царя Пелия на куски и бросили в кипяток в надежде, что он выйдет из варева молодым и здоровым. Обвинили в их поступке снова Медею. Все винили, даже Ясон.

Постепенно светлое в Медее гасло за ненадобностью, а темное брало верх.

Она могла лечить, но приходилось колдовать и насылать болезни. Могла умолить своего деда Гелиоса быть милостивым к людям, но приходилось просить сжечь чьи-то посевы или высушить источник. Могла предостерегать, зная будущее людей, но вместо того пугала пророчествами.

Ей некуда было идти, она никому не нужна, для всех опасна и всех пугала. Одиночество страшная вещь, но она во сто крат страшней, если живешь во дворце среди людей, но от тебя шарахаются при встрече и вслед сыплют только проклятья. Трудно быть доброй, если тобой пугают детей, трудно сохранять на лице улыбку, когда тебя называют колдуньей.

Ясон предал, Эгей тоже…

Медея шестнадцать лет старалась не думать о подрастающем в Трезене сыне Эгея, но забыть не получалось. Раз в год она смотрела в шар и убеждалась, что этот мальчишка растет как настоящий герой – он крепче своих сверстников, красив, сообразителен и ничегошеньки не знает о своем земном отце.

Но наступил день, когда Эфра рассказала о спрятанных Эгеем мече и сандалиях, чтобы юноша поднял огромный камень, достал оставленное отцом и отправился в Афины добывать себе славу и трон.

Медея задумалась так глубоко, что не замечала пристального взгляда сына. Пришлось напомнить о себе.

– Так почему ты боишься Тезея?

Она словно очнулась от своих видений, вздрогнула от имени, как от удара, в черных глазах, отражаясь, снова заплясало пламя светильников. Меду на мгновение показалось, что мать сейчас взмахнет крыльями и вылетит в окно, как та черная птица.

– Я не Тезея боюсь, а того, что будет, если он придет в Афины. Эгей признает его своим сыном.

– Но ведь так и есть?

– И наследником трона, то есть следующим царем Афин!

– Почему это тебя пугает? – все равно не понимал Мед, который вопреки внушениям матери не считал себя наследником афинского трона.

– Ты сын Эгея, законный, рожденный во дворце после того, как Эгей назвал меня женой!

Мед рассмеялся, поднимаясь с ложа.

– Царь Эгей никогда не называл тебя женой, а меня сыном. Ни к чему надеяться на афинский трон.

Глаза матери снова впились в глаза сына огненным взглядом. Меду показалось, что внутри ее зрачков горит черный огонь.

– Тезей отправится не морем, а через Коринфский перешеек, встретит в пути много опасностей, я постараюсь. Но если он не погибнет, то ты выйдешь навстречу и убьешь!

В ответ на ее взгляд внутри Меда рождалось что-то страшное, он чувствовал, что готов к сказанному матерью, что действительно отправится навстречу Тезею и убьет брата.

Гекатомбион в Афинах всегда очень жаркий, это месяц сбора обильного урожая и столь же обильных жертвоприношений богам. Само название гекатомба – «сто быков» – говорит о том, каковы эти подношения.

В третий день месяца солнце уже с утра палило так, словно вознамерилось сжечь Афины, но в темной комнате Медеи было прохладно. Волшебница сидела, задумчиво уставившись вдаль и не замечая палящего зноя снаружи.

Она не повернула голову и навстречу вошедшему в помещение сыну.

Мед устало опустился на большой сундук прямо у входа и произнес, ни к кому не обращаясь:

– Я не смог…

Медея скосила на сына глаза и сделала знак служанке, чтобы та вышла. С волшебницей спорить не рисковал никто, как и подслушивать, безмолвная Хриза словно растворилась в воздухе.

Мед повторил:

– Я не смог… он мой брат…

Мог бы не говорить, прекрасно знал, что мать все видела в своем шаре, но хотелось объяснить, что не струсил, просто рука не поднялась убить того, кто рожден от его же отца. Пусть царь Эгей не признает сыном самого Меда, юноша все равно считает Эгея своим отцом.

Медея вздохнула:

– Я сама сделаю, но будь готов бежать.

Сын немного помолчал, а потом задал вопрос, который всегда интересовал его:

– Ты ведь знаешь будущее, знаешь, что Тезей станет царем Афин, да?

– Нет. Я знаю, что он в восьмой день гекатомбиона придет в Афины и Эгей признает в нем сына по мечу и сандалиям.

– А дальше?

Мать снова уставилась в лицо Меда темным взглядом.

– Кем бы ни стал Тезей, ты станешь царем огромных земель на Востоке, столь больших и богатых, что Афины в сравнении с ними рыбацкая деревушка. А Тезей. ему многое предстоит, но нас это не коснется.

– Скажи, почему, зная, что должно произойти, ты все же пытаешься изменить будущее? Не лучше ли подчиниться судьбе, чтобы мойры не перестали плести нить твоей жизни?

Медея усмехнулась:

– Это афиняне верят в обязательность подчинения воли мойр. Мои боги более терпимы и предлагают выбор. Ты можешь изменить свою судьбу, если что-то сделаешь или не сделаешь. Если бы ты убил Тезея, то стал бы царем Афин. Но ты не сделал этого, потому вернешься со мной в Колхиду и станешь царем огромного царства вокруг нее.

– Мы уходим немедленно? – подозрительно прищурился Мед.

Медея усмехнулась:

– Не-ет… я сначала сделаю еще одну попытку лишить Эгея наследника. Причем сделает он это собственными руками. Отказавшись от тебя как от сына, он лишится и сына, рожденного Эфрой. Пусть Афины достаются Палланту, он более заслужил это.

– Но Тезея невозможно убить, – сделал последнюю попытку остановить мать Мед.

– Он смертен.

– А если они убьют тебя?!

– … а я бессмертна.

Мед усомнился:

– Ты?

– Да, Гера даровала мне бессмертие за то, что я не ответила на любовь Зевса.

– Я мог быть сыном Зевса? – почти с придыханием поинтересовался Мед.

– Ты слышал хоть об одном счастливом сыне Зевса? Всех их преследует ревнивая Гера. Да и зачем тебе? Повторяю: ты будешь сильным царем, но не здесь.

– Надеешься, что Гера поможет тебе уничтожить Тезея?

– Это сделает сам Эгей.

Медея сделала знак, что не желает продолжать разговор. Сын встал, произнес «хайре!» в знак прощания и отправился к себе – смывать дорожную пыль.

Все произошло, как предсказывала Медея.

Тезей пришел в Афины в восьмой день гекатомбиона, Эгей сначала не узнал сына и, настроенный Медеей против опасно сильного незнакомца, едва не отравил его, лично подав чашу с вином. Но задуманное Медеей не удалось в одном: отец увидел меч сына и понял, кто перед ним. Чаша с ядом отлетела в сторону, а самой волшебнице пришлось поспешно скрываться.

Медея недаром предупреждала сына о готовности к побегу, догнать их с Медом не сумели, да и как догонишь солнечную колесницу, запряженную драконами? Спасение, как обычно, было послано дедом Медеи богом Гелиосом, а тех воинов-афинян, что все же рискнули послать стрелы в беглецов, спалило пламя из пастей драконов.

Волшебница все предсказала верно: они с Медом вернулись в Колхиду, где власть захватил, убив царя Ээта, его собственный брат Перс, расправились с Персом и стали царствовать, все расширяя и расширяя владения.

Но, даже находясь так далеко, Медея не забыла о Тезее, рождение которого сорвало ее планы в Афинах. Лично перед ней Тезей не был виноват ни в чем, но самим своим существованием нарушил планы волшебницы, а бессмертные такого не прощают.

Я – сын Эгея!

Тезей уже третий месяц жил во дворце царя Эгея.

Дворцом дом афинского царя можно было назвать с большой натяжкой. И Афины еще невелики, и дворца у них пока не было, скорее большой дом за укрепленной стеной, куда в случае необходимости могло собраться и собиралось все население города.

Но ни Тезея, ни самого Эгея, ни афинян это не смущало. Расцвет их прекрасного города был еще впереди, люди словно чувствовали это, не торопились с большими постройками, не возводили роскошные храмы, не ставили стройные колонны из белого мрамора. Они всему еще только учились, и строительство больших зданий не являлось первоочередной задачей.

Тезей и у деда в Трезене не видел огромных дворцов, он понимал, что все впереди. Слишком много вокруг врагов и завистников, сначала надо показать свою силу, иначе строить бесполезно, иначе построенные дворцы поспешат захватить и разорить. Богатство всегда привлекает тех, кто может на него покуситься.

Недаром на Пелопоннесе самые богатые Златообильные Микены, где громада крепости высится над округой, – сколько ни пытайся, не захватишь. Афинам до этого пока далековато, крепости нет, богатства тоже.

– Все впереди, все впереди… – твердил отец, и Тезей с ним соглашался.

Но соглашался не во всем.

Эгей все сокрушался о побеге на Крит Дедала, неутомимого изобретателя, прекрасного зодчего и скульптора.

– Вот если бы Дедал был здесь.

Умелый Дедал, конечно, хорошо, но не мог один Дедал изменить Афины, для этого нужны усилия тысяч людей.

– Ты левша? – удивился Эгей, наблюдая, как его новоявленный сын мечет копье левой рукой.

– Нет, но дед всегда говорил, что умение одинаково ловко и сильно биться обеими руками никогда не помешает. Я тренирую левую руку, чтобы уметь делать все одинаково хорошо двумя руками.

Эгей подал Тезею два копья:

– Ты можешь поразить цель двумя руками сразу?

Вместо ответа Тезей сделал резкое движение всем корпусом, и два наконечника вонзились в центр мишени почти рядом.

– Впечатляет… – пробурчал Эгей, но сын возразил ему:

– Нет, левая пока слабей.

Словно подтверждая его слова, копье, выпущенное левой рукой, упало на землю, поскольку воткнулось в мишень неглубоко.

Отец с сыном рассмеялись.

– Но у меня к тебе важный разговор. Пройдемся.

Некоторое время шли молча, потом Эгей вздохнул:

– Ты знаешь, что нас четыре брата – я, Паллант, Нис и Лик. После победы над захватившими власть Метионидами Аттика была разделена между нами на четыре части. – Было видно, что ему тяжело и неприятно говорить о противостоянии между братьями. – Паллантиды же метят захватить всю Аттику. Племянники высмеивали меня за отсутствие сыновей.

– Но ведь у тебя есть сын!

– Да, именно это теперь злит их больше всего. У меня есть наследник, который станет царем в Афинах после меня. А Паллантиды так рассчитывали поделить Афинское царство между собой! Тезей, нам стоит ждать с их стороны нападения, а крепостные стены Афин не столь сильны, чтобы выдержать долгую осаду..

– Значит, встретить их нужно вне крепостных стен, – согласился сын.

Тезей понимал, к чему все эти разговоры, отец постепенно передавал бразды правления царством в руки сына. Тот хотя и совсем юный, но вполне мог стать защитником царства, с появлением в городе царского сына, совершившего столько подвигов по пути от Трезена в Афины и снискавшего себе славу неукротимого и справедливого, афиняне воспрянули духом. Паллантидам их не одолеть!

Прошло совсем немного времени, городские стены даже не успели толком подлатать, как полсотни племянников и впрямь явились, чтобы потребовать от дяди дележа Афинского царства. Вот когда пригодились смекалка и сила Тезея, а также его умение воевать двумя руками.

Он сообразил устроить засаду на подходе к Афинам и перебить Паллантидов в стороне, не допуская разрушения даже окраин города. У горожан крепла уверенность: вот он, новый царь! Еще немного, и Эгей передаст власть сыну Тезею, который будет править справедливо сильной рукой. Вот тогда враги не посмеют тронуть царство и наступит эра всеобщего благоденствия.

Горожане были в этом совершенно уверены и вдруг…

Эгей мрачен, словно туча Громовержца.

– Отец, что случилось, неужели снова Паллантиды? Я разобью их в их собственном царстве и поделю его!

– Нет, Тезей, у нас есть беда похуже. В море появились корабли с черными парусами. Скоро один из них зайдет в Афины, и в городе наступят траурные дни.

– Почему? Что за корабли с черными парусами?

– Это критяне, посланники царя Миноса.

Тезей уже слышал эту историю, но не поверил в нее. Каждый девятый год Афины отправляют на Крит страшную дань – семерых юношей и семерых девушек. Их отбирает и забирает нарочно присланная команда. Это жертва критскому быку Минотавру.

Жена царя Миноса Пасифая некогда воспылала страстью к быку – символу царства и родила от него чудовище с туловищем человека, но головой быка. Бык огромен и требует человеческих жертв.

Тезей усомнился:

– Отец, но быки не едят не только людей, но и мясо! Зачем ему афиняне?

– Это не простой бык и не простая дань. Много лет назад афиняне убили старшего сына царя Миноса Андрогея. С тех пор критский царь мстит нам.

– Но кто сказал, что афинян приносят быку в жертву?

Эгей сокрушенно покачал головой:

– Мы уже дважды отправляли такую дань, никто из тех не вернулся. Корабль пришел за новой.

– Что будет, если мы не дадим?

– Критяне приплывут всем своим огромным флотом и разорят все царство, то, что уцелеет, станет легкой добычей Паллантидов.

– Критяне берут дань, чтобы накормить своего прожорливого быка? Но почему бы не убить Минотавра?

Эгей замахал на сына руками:

– Тезей! Хорошо, что тебя не слышит никто из критян. Минотавр сын царя Миноса.

– С каких это пор отцы стали бояться убивать своих сыновей, тем более если те такие уроды?

– Минос не сделает этого. Говорят, быка очень любит его красавица дочь Ариадна. Царевна жалеет уродливого брата, а сам царь Минос больше всего на свете любит Ариадну.

– Крит довлеет не только над Афинами, но и над всем миром, это я помню. Как они смогли захватить власть, отец?

Эгей некоторое время молчал, глядя на морскую гладь, в его лице была отрешенность, потом выдохнул одно слово:

– Золото.

– Золото? Почему оно, ведь куда ценней серебро?

– Это у нас в Афинах и в других городах греков, а в Египте или Малой Азии блестящее золото куда ценней тусклого серебра.

– Но как с помощью золота можно поработить жителей не Афин, а дальних городов, небольших рыбацких селений, где и серебро не так уж ценят?

– Заплатив золотом, можно построить огромный флот, который будет главенствовать во всех морях, перекроет торговые пути и не позволит подвозить продовольствие туда, где его не хватает. А рыбацкие деревушки?.. Для таких достаточно нескольких десятков наемников, которые приплывут на быстроходных триерах и вырежут полдеревни, уничтожат лодки, перебьют сильных мужчин, чтобы оставшиеся надолго запомнили, что империи Быка лучше подчиниться и платить дань, чем проявлять самостоятельность.

– А как же боги, их-то не завоюешь?

– Боги любят подношения, а золото позволяет делать их чаще и богаче. Если у Миноса есть возможность пожертвовать сотню быков Посейдону, то Бог моря послушает скорей его, чем меня, жертвующего всего десяток. И также все остальные боги.

– Неужели миром правит золото? – невольно прошептал Тезей.

– Пока еще не везде и не во всем, но оно скоро победит. И если Минос с его Критом навяжет остальным свою волю, так и будет.

Корабль и впрямь подошел к берегу в Пирее. С него высадились хорошо вооруженные люди и отправились по побережью, словно кого-то выискивая.

Родители прятали своих детей, уводили их в горы, но ничего не помогало. Критяне словно заранее знали, кого им брать. Те, кого они выбрали в жертву страшному быку, сидели в окружении охраны с обреченным видом. Конечно, мало приятного знать, что тебя, как овцу, отдадут на заклание порождению похоти царицы.

– Отец, а как смотрит на эти приношения сама царица?

– Она умерла при рождении Минотавра.

– Жаль, иначе я убил бы ее сам! – это вырвалось у Тезея невольно, но привело к следующей мысли. – Я отправлюсь на Крит одним из данников и убью Минотавра!

Его слова привлекли внимание старшего команды, сплошь одетой в черное. Черным было на корабле все – паруса, одежда, даже окраска самого корабля, только зловещий знак бычьей головы нарисован белым.

Кормчий корабля усмехнулся:

– Мы не берем в качестве дани кого попало, люди уже отобраны.

Тезей уже обратил внимание, что данники вовсе не так аппетитны, как могли бы быть, критяне выбирали не самых толстых или крепких, не самых высоких, не самых старших. Среди отобранных были и совсем щуплая и маленькая ростом дочь Фриагона Мелита, и длинный тощий сын Алиппа Гипофорбан. Пухленькая дочь Лаодипа Европа и гибкая, стройная рыжеволоска Перибея, дочь Алкафоя. Такой же гибкий Порфирион, сын Келея, и неповоротливый Амфидок…

Блестел любопытными глазами, пытаясь разглядеть черный корабль, Идас, которого судно интересовало больше, чем собственная судьба.

Тезей не мог представить, что все эти молодые, любящие жизнь юноши и девушки будут просто-напросто скормлены чудовищу.

– А я сверх дани! Небось бычок-то подавится?

– Тезей, нет! – воскликнул Эгей.

– Отец, не бойся, я сумею одолеть Минотавра, и Афины больше никогда не будут жертвовать Быку своих сыновей и дочерей.

Вокруг раздались приветственные возгласы родственников отобранной молодежи, после стольких одержанных побед афиняне верили, что у Тезея все получится.

Ему удалось убедить отца, что оставлять своего сына дома, отдавая чужих, негоже.

– Хорошо, Тезей, ты отправишься к царю Миносу и, возможно, сразишься с чудовищем. Я буду каждый день ходить на мыс Сунион и смотреть вдаль, ожидая твоего возвращения. Чтобы моя надежда не угасла, возьми вот это.

– Что это? – поинтересовался Тезей, принимая большой белый сверток.

– Это парус, мой парус. Под ним я ходил в море в молодости, под ним пришел в Трезен, когда встретился с твоей матерью. На каком бы корабле ты ни вернулся, на виду у мыса Сунион подними этот парус. Он будет означать, что мой сын возвращается победителем. Но если парус останется черным, как у вот этих, – Эгей кивнул на черный корабль, – я пойму, что Минотавр оказался сильней.

– Отец, – Тезей обнял вдруг постаревшего от горя Эгея, – парус будет какой угодно, только не черный! – Он повернулся к собравшимся на берегу афинянам. – Я верну ваших детей, не позволив принести их в жертву Быку. Царь Минос больше не будет забирать ваших детей! Ждите нас с победой.

Кормчий черного корабля пробурчал:

– Самонадеянный мальчишка!..

Тезей обернулся к нему:

– Я победил многих, в том числе и быка, которого Геракл привез с Крита, одолею и вашего Минотавра.

На него смотрели с надеждой, обмануть которую Тезей не мог. Теперь он обязан не просто одолеть Быка и вернуться сам, но и привезти живыми детей этих несчастных родителей. Он обещал…

С надеждой смотрели и приговоренные. Только теперь среди этих четырнадцати Тезей понял, какую огромную ответственность взял на себя. Одно дело отвечать за свою жизнь, обещав отцу выжить, но совсем иное – за жизнь других. Казалось, не только Эгей и родители несчастных постарели, сам Тезей вдруг повзрослел.

Да, он самонадеянный мальчишка, но мальчишка, уже облеченный доверием, ответственный за чужую надежду и жизнь. От этого взрослеют сразу.

Первую ночь провели совсем близко от дома – на острове Агиос, с которого в хорошую погоду видно и мыс Сунион, с которого жители Аттики высматривают возвращающиеся домой корабли или предупреждают кострами о приближении врага, и берег Трезена.

– Не стоит смотреть, мы еще наглядимся, когда вернемся. Расскажите нам лучше о Крите, – обратился Тезей к кормчему черного корабля.

Тот фыркнул:

– Я не нанимался к тебе сказителем. Сам увидишь!

На ночь их расположили в круге из охранников, но наблюдали вполглаза.

– Вы не боитесь побега?

Глаза критского кормчего насмешливы:

– Куда вы сбежите? Если хоть один сбежит, мы вернемся и возьмем еще раз семь человек.

Менесфей, сын Суния, славившийся своей задиристостью, поскучнел. Сознавать, что из-за твоей попытки обрести свободу семеро других могут ее лишиться, нелегко. Как бы ни любили они жизнь, но покупать свою ценой чужой не в бою, а из нежелания отправляться в царство Аида, не годится.

Этот человек в черном плаще прав – бежать им некуда. Вернуться домой нельзя, родственники тех, кого заберут вместо них, никогда не простят, прятаться на островах всю жизнь не будешь. Кроме того, у критян везде есть глаза и уши, найдут быстро, и снова пострадают неповинные люди.

Но юношам совсем не хотелось умирать, будучи принесенными в жертву чудовищу, у Амфидока невольно вырвалось:

– А если вы не вернетесь?

Перибея, дочь Алкафоя, сообразила, что юноша может навлечь на себя гнев, еще не добравшись до острова, быстро добавила:

– Да, бывают же бури…

Бровь кормчего изогнулась, глаза снова заблестели:

– Вы хотели сказать, что нас можно перебить? Полтора десятка безоружных юнцов и девушек против шести десятков хорошо обученных и вооруженных стражей?

Он был прав, у них самих связаны, хотя и некрепко, руки, а на веслах сильные мужчины, мышцы которых вздуваются буграми при малейшем движении, рядом с каждым меч, а в руках огромное весло. Тридцать гребцов работают, тридцать отдыхают.

А еще плеть, готовая свистнуть и оставить обжигающий след на теле непокорных.

У Тезея мелькнула мысль попросить о хорошей буре Посейдона, но он тут же отказался. Его никто не заставлял плыть вместе с обреченными, сам вызвался. Теперь отступление было бы позорным. К тому же едва ли их гибель во время бури что-то изменит. Единственный выход – сразиться с Быком и убить его.

Словно подслушав мысли Тезея, кормчий добавил:

– А если вдруг наш корабль не вернется, с Крита отправится другой, если нужно, третий или весь флот, но дань будет доставлена! Все должны знать, что обмануть царя Миноса нельзя!

Дальше плыли молча, о чем говорить, если их участь предрешена?

Кормчий, казалось, забыл о пленниках, он командовал гребцами, следил за курсом и тем, как устраивались на ночлег, но при этом не упускал ничего и никого из вида. Они переночевали на Аттике, прошли мимо Серифоса и пристали к небольшому острову южней Сфироса. Тезею, никогда не бывавшему в море так далеко, острова казались похожими, разве что один больше, другой меньше, на одном кручи от самой воды, как у Серифоса, а у другого лес по берегам стеной. Но сидевший рядом Идас, который плавал со своим отцом Аркадом на Киклады не раз, объяснял, где какой остров.

– Смотри, Тира…

Тезей с интересом разглядывал громаду горы, выступающей из моря, вершина которой курилась дымом. Тиру иногда еще называли Санторини. Дед говорил, что если Гефест и трудится где-то в своей кузнице, то несомненно под Тирой, а друг деда Ликий возражал:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю