Текст книги "Сокровища Ирода"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Он снова вооружился ювелирной лупой и пристально вгляделся в кольцо. Старыгин застыл в ожидании.

Карл Антонович принялся насвистывать мелодию из оперетты «Сильва», что являлось у него признаком волнения. Снова взглянув на Старыгина, он воскликнул:

– Удивительная вещь! Такая тонкая работа встречается в ювелирных изделиях не ранее семнадцатого века, но это кольцо кажется мне гораздо более древним. И этот сплав… мне не приходилось видеть ничего подобного, но это похоже на то, как описывают в специальной литературе коринфскую бронзу.

– Бронзу? – несколько разочарованно протянул Старыгин. – Значит, это не драгоценный металл…

– Не драгоценный?! – перебил его Тизенгаузен. – Вы удивляете меня, Дмитрий Алексеевич! Коринфская бронза – это особый, удивительно редкий сплав, известный в Древней Греции. Говорят, что он возник, когда во время страшного пожара в коринфском храме Зевса Громовержца расплавились многочисленные золотые и серебряные статуи и сосуды, а также медные изделия. Из всех этих металлов и образовался этот удивительный сплав, необыкновенно ценившийся в древнем мире и считавшийся дороже всех известных металлов. Во всяком случае, секрет изготовления коринфской бронзы был давно и безнадежно утерян, а немногочисленные изделия из него ценились в древности гораздо выше золота…

– Неужели этот перстень изготовлен из такого редкого сплава?

– Во всяком случае, у меня есть такое подозрение… Не могли бы вы оставить мне перстень до завтрашнего дня? Я попробовал бы проверить это предположение…

– До завтрашнего? Да, пожалуй, можно, – согласился Старыгин. – Завтра я зайду за ним.

– За сохранность перстня можете не волноваться, – заверил его Карл Антонович. – Закончив проверку, я уберу его в сейф. Вы же знаете, как у нас с этим строго…

Ирод Антипа, тетрарх Галилеи, повелитель Переи, проснулся весь в поту от какого-то дурного предчувствия.

Рядом с ним на просторном ложе из ливанского дерева и слоновой кости спала, свернувшись клубком, юная наложница из Сирии, почти девочка. Во дворце, казалось бы, царила тишина, но Ирод чувствовал, что что-то происходит.

Вот за стеной послышались торопливые шаги, затем – приглушенный шепот.

Золоченый полог приподнялся, и в опочивальню проскользнула едва заметная женская тень.

– Кто здесь? – Тетрарх вскочил с ложа, схватил короткий меч, который на всякий случай лежал у изголовья, занес его для удара и выкрикнул не то испуганно, не то гневно: – Стража!

– Не зови стражу, повелитель! Это я, мой добрый господин! – прошептала, низко склонившись, женщина, и Ирод узнал шепот и согбенную фигуру… Это была Симла, старая служанка, которая когда-то, давным-давно, была кормилицей Ирода и которой он из милости позволил жить при дворце.

– Что тебе, старая? – спросил тетрарх, не скрывая раздражения. – Для чего ты нарушила мой покой?

– Я пришла, чтобы предупредить тебя, мой господин! – шептала старуха, склоняясь еще ниже. – Во дворец прибыли римские солдаты… у них приказ…

– Какой приказ? – он продолжал хорохориться, но по спине уже побежали мурашки. Если Тиберий поверил наветам Агриппы… или его оклеветала Иродиада, эта холеная стерва…

– Не знаю, повелитель, но только госпожа послала меня предупредить тебя…

– Госпожа?! – резко, зло выкрикнул Ирод. – Да это она сама натравила на меня римлян!..

– Нет, повелитель! – Старуха отступила к выходу. – Госпожа просила передать, что последует за тобой в ссылку!

– Черт бы ее побрал! – рявкнул тетрарх. – Да она меня ненавидит…

Но старухи уже и след простыл, как будто ее ночное появление ему привиделось.

– В ссылку? – пробормотал Ирод неуверенно. – Это полбеды… лучше ссылка, чем казнь… из ссылки возвращаются… но мы еще посмотрим, кто отправится в ссылку… Ведь у меня есть мои кольца, в которых заключена власть больше императорской…

Он опустился на колени, запустил руку под кровать, вытащил оттуда заветную шкатулку.

– Мы еще посмотрим, чья возьмет! Мы еще поборемся! – бормотал Ирод, пытаясь откинуть крышку ларца. Крышка никак не поддавалась, несмотря на все его усилия… прежнему их хранителю, слепому старцу, достаточно было прикоснуться к крышке руками…

– Мы еще посмотрим!.. – Ирод вспомнил, как Фануил сказал, что перед могуществом этих колец меркнет любая земная власть, даже императорская. Вот и настало время проверить силу этих колец, проверить слова Фануила. Самого Фануила он отправил в подземелье дворца, туда, где распоряжается ужасный вавилонец.

Ирод схватил свой меч, вонзил его в щель между ларцом и крышкой, надавил изо всех сил… даже так ему не удалось открыть злосчастный ларец! Он был словно заговорен!

В коридоре уже слышались приближающиеся шаги, звон оружия. Эти шаги Ирод не спутал бы ни с чем – тяжелые, неотвратимые шаги римских легионеров…

– Демоны ада! – воскликнул тетрарх и принялся рубить проклятую шкатулку мечом, вкладывая в эти удары всю свою ненависть, весь свой страх перед неизбежным. Наконец чертова крышка поддалась, от нее начали отлетать щепки. Одна из этих щепок, отскочив от удара, вонзилась в левый глаз тетрарха. Он вскрикнул, схватился за глаз. Щепку он выдернул, но глаз пронзила мучительная, острая боль.

Закрывая рукой раненый глаз, он продолжал рубить шкатулку.

Девчонка, его юная наложница, проснулась, она сидела на ложе, подтянув ноги к подбородку, и с ужасом смотрела на тетрарха – обезумевшего, окровавленного, в бешенстве кромсающего ларец.

От крышки уже ничего не осталось, и Ирод наконец отбросил меч и запустил в шкатулку руку…

Там ничего не было.

Шкатулка была пуста.

Ирод взвыл, как раненое животное.

Он выл и от боли в раненом глазу, но больше – от отчаяния.

Кольца пропали, и вместе с ними пропала его единственная, последняя надежда…

– Кто их украл?! – выкрикнул он, озираясь вокруг единственным глазом.

Единственным человеком, оказавшимся рядом, была девчонка-наложница, и на нее тетрарх выплеснул свою ярость, свое отчаяние:

– Это ты, ты украла кольца! Признавайся, жалкая дрянь, иначе я искромсаю тебя на куски!

– Клянусь, повелитель, я не знаю, о чем вы говорите! – верещала та, отползая по кровати. – Я не видела никаких колец!

– Конечно, ты не сама это задумала! Это интриги Иродиады! Она подкупила тебя, она тебе велела украсть кольца…

– Клянусь, я ничего не знаю! – Глаза наложницы расширились от страха. – Госпожа ничего мне не приказывала…

Ирод замахнулся на нее мечом – но увидел ее страх, беспомощность и подумал, что девчонка и впрямь ничего не знает.

И еще он вспомнил запрокинутое лицо слепого старика… вспомнил неясную угрозу, которую тот бросил тетрарху перед тем, как без сил обвиснуть в руках солдат…

Он понял, что тот имел в виду: кольца сами выбирают себе нового хозяина и только ему служат верой и правдой. А его, Ирода, они не приняли, он попытался захватить их силой, а этого кольца не прощают…

Тетрарх отступил к двери, уронил меч и без сил схватился за окровавленное лицо.

Дверь опочивальни распахнулась, и в нее ввалились рослые, плечистые легионеры в запыленных доспехах.

Впереди шел центурион, которого тетрарх не раз видел рядом с римским наместником Галилеи.

Центурион одним цепким взглядом окинул опочивальню. Он бросил покрывало нагой, трясущейся от страха наложнице, отшвырнул носком сапога-калиги меч тетрарха, склонился над ним и проговорил голосом, рокочущим, как камнепад:

– Тетрарх Ирод Антипа! Именем божественного императора и принцепса Тиберия Августа ты лишен всех титулов и привилегий! Ты будешь препровожден в Рим, где божественный Тиберий решит твою дальнейшую судьбу!

Но бывший тетрарх и правитель не слышал этих роковых слов.

Он смотрел своим единственным глазом на остатки изрубленной шкатулки и беззвучно шевелил губами.

По тель-авивской набережной, обшитой просмоленными досками, шел мужчина лет сорока в светлом пиджаке.

Воротник пиджака был поднят: с моря дул резкий порывистый ветер, срывая клочья пены с бьющихся о бетонный мол волн и орошая брызгами деревянный настил набережной. Да и вообще в декабре в Тель-Авиве далеко не жарко, и белый пиджак прохожего казался совершенно неуместным.

Правда, немногочисленные серфингисты, редкой цепочкой растянувшись в полосе прибоя, все еще пытались поймать свою волну, и им это изредка удавалось. Вот и сейчас один из них поднялся во весь рост и, ловко балансируя на доске, скользил к берегу на гребне волны.

Кроме них, время от времени по набережной пробегали смуглые подтянутые старики – любители здорового образа жизни, процветающие и обеспеченные жители фешенебельных кварталов северного Тель-Авива.

Многочисленные кафе, разбросанные вдоль пляжа, давно уже опустели. Большинство владельцев убрали яркие пластиковые стулья и столики до лучших времен, а посетители теснились теперь в крытых одноэтажных домиках, потягивая кофе по-турецки и глядя сквозь широкие окна на хмурое, беспокойное море.

Мужчина в белом пиджаке свернул в одно из таких зданий, с яркой вывеской над входом «Кафе Бецалель».

Внутри было тепло, но накурено: большинство посетителей составляли смуглые мужчины восточной наружности, курившие крепкие турецкие сигареты и беседовавшие вполголоса о каких-то загадочных и наверняка не вполне законных делах.

Навстречу вошедшему шагнул официант – худощавый юноша-эфиоп в клетчатом хлопчатом платке на узких плечах. Он не успел ничего сказать, как вошедший проговорил по-амхарски, на языке живущих в Израиле эфиопов:

– Меня ждут. Господин Магриди назначил мне встречу…

– Да, конечно. – Эфиоп поклонился и повел гостя в заднее помещение кафе.

Там было всего несколько посетителей – толстые, вальяжные оптовые торговцы пряностями и фруктами.

В самом дальнем конце помещения, на низком диване, накрытом полосатым покрывалом из верблюжьей шерсти, сидел совершенно не похожий на остальных худой человек, закутанный в светлые восточные одежды. Клетчатая арафатка закрывала его голову и плечи, низко опускалась на лоб. Из-под нее виднелся только хищный крючковатый нос, плотно сжатые губы и единственный глаз. Второй глаз был закрыт черной шелковой повязкой.

В довершение ко всему, колоритный субъект курил кальян. В общем, он выглядел так, как будто сошел в это кафе прямиком со страниц одной из сказок «Тысячи и одной ночи».

Человек в белом пиджаке направился прямиком к этому экзотическому персонажу и поздоровался с ним на каком-то непонятном языке.

Официант не узнал этого языка, хотя свободно владел большинством основных языков Израиля – ивритом и арабским, английским и фарси, разумеется, своим родным амхарским. Он даже знал немного слов по-русски – в последние годы в Израиле многие люди говорили на этом языке. Однако язык, на котором разговаривали эти двое, был ему совершенно не знаком. Хриплый и гортанный, он казался удивительно древним и больше напоминал не один из человеческих языков, а грохот горного камнепада или отдаленный рокот надвигающейся грозы.

Впрочем, официант был не любопытен и отлично знал главное правило: чем меньше ты лезешь в чужие дела – тем меньше у тебя проблем, и тем дольше ты живешь.

Поэтому он скромно удалился, прежде спросив у нового гостя, чего он желает.

– Кофе, – бросил человек в белом пиджаке и сел рядом с одноглазым на полосатый диван.

Едва официант ушел, он спросил одноглазого:

– Зачем ты меня звал, господин?

Тот отнял от губ мундштук кальяна и проговорил, разлепив узкие губы:

– Кольцо ушло у меня из-под самого носа!

Человек в белом почтительно молчал. Правда, само это молчание можно было трактовать как насмешку: мол, как у вас, господин, что-то не заладилось, так вспомнили обо мне! Поэтому одноглазый раздраженно фыркнул и бросил подозрительный взгляд на своего собеседника. Впрочем, тот выглядел вполне смиренно.

– Кольцо улетело очень далеко, в Россию. Там мне нечего делать – я буду выглядеть слишком неуместно, слишком заметно. Так что придется тебе лететь в Россию. Тем более что, насколько мне известно, два других кольца тоже там…

Человек в белом пиджаке удивленно взглянул на одноглазого. Откуда у господина такие сведения? До сих пор речь шла лишь об одном кольце, только одно кольцо появилось на рынке в Яффо. Может быть, оно лежало там, среди ненужного хлама, много-много лет, может быть, оказалось там только позавчера. С этими кольцами никогда ничего нельзя знать заранее, ни в чем нельзя быть уверенным…

Одноглазый совершенно точно прочитал его мысли.

– Так и бывает. Как только проявится одно кольцо, тотчас же из небытия возникают два других. Пути их неисповедимы, но сейчас кольца там, в России, я точно знаю. И ты должен их найти и забрать.

Человек в белом пиджаке опустил внезапно заблестевшие глаза.

Он не ошибся? Господин действительно доверил ему такое важное дело? Если так… если так, то в его руках могут оказаться все три кольца, а это значит…

– Смотри у меня! – прошипел одноглазый, снова прочитав его мысли. – Я буду следить за тобой. Если ты возомнишь о себе слишком много… если ты посмеешь…

– Что вы, господин! – Мужчина в белом пиджаке почтительно сложил руки, опустил глаза. – Как я могу! Я знаю свое место… и всегда помню, кто я и кто вы…

– То-то! – одноглазый довольно осклабился. – И никогда не забывай об этом! А если ты сможешь найти кольца, если сможешь их заполучить – я буду очень доволен тобой и возведу тебя на следующую ступень! А там, глядишь…

– Премного благодарен! – Мужчина в белом поклонился и даже сделал вид, что собрался поцеловать смуглую руку одноглазого в знак благодарности.

Про себя же он подумал, что господин поручает ему всю самую сложную и неприятную работу, когда же дело доходит до благодарности, он редкостно скуп.

Подумаешь – возведет его на следующую ступень! Сколько еще их надо преодолеть, этих ступеней, прежде чем поднимешься на самую вершину! А ведь только самая вершина может удовлетворить по-настоящему честолюбивого человека!

Но вот когда у него в руках будут все три кольца – тогда они будут разговаривать совсем по-другому!

– Когда нужно лететь, господин? – осведомился он почтительно.

– Сегодня. – И одноглазый протянул ему конверт с билетами, паспортом и деньгами.

Мама с отчимом встречали Марину в аэропорту.

Самолет опоздал на сорок минут, и мама успела узнать у встречающих, что одну туристку зарезали ножом буквально накануне ночью. Кто-то из их группы успел послать сообщение по мобильнику, сил не было терпеть до возвращения, хотелось поделиться страшной новостью.

Мама всегда была женщиной общительной, так что к тому времени, как прилетающие вышли, катя за собой чемоданы, мама была полностью в курсе проблемы.

– Какой ужас! – воскликнула она, увидев дочь. – Это же просто уму непостижимо! Такая приличная страна!

Марина наклонилась к чемодану, чтобы не отвечать.

В машине мама приступила к ней снова.

– Ты неважно выглядишь, – сказала она строго, – будто и не отдыхала.

– Спала плохо, – ответила Марина, – да тут еще утром про несчастье узнала.

– Вот что бывает, когда все делаешь впопыхах, – не выдержала мама, она все еще переживала, что Марина уехала, не посоветовавшись с ней, – какое-то подозрительное турагентство, случайные люди, задрипанная гостиница… С чего это тебе вздумалось вдруг так срываться?

– Оставь ее в покое! – неожиданно сказал отчим, не отрываясь от руля. – Человек с дороги да еще расстроен. Дома будешь ее пилить!

– Я? – удивилась мама. – Я – пилить?

Она замолчала, обиженно поджав губы, а Марина поглядела на стриженый затылок отчима едва ли не с нежностью.

Мать дулась до самого вечера, а потом Марина рано легла спать.

Назавтра ей предстоял трудный денек – встреча с сотрудниками. Господи, хоть бы Андрей за это время уволился!

И ничего подобного! Первой, кого она увидела, войдя в офис, была, естественно, Ленка Соловьева. Она отиралась у кофейного автомата, держа в руке булочку с повидлом.

– Привет! – обрадовалась она. – Загорела, похудела, только глаза грустные! Как съездила?

– Не очень, – честно сказала Марина, – после расскажу.

Ленка была девица невредная, откровенные гадости никогда не говорила и славилась у них на фирме не только феноменальным аппетитом, но и точностью формулировок. Стало быть, насчет глаз она совершенно права.

Однако Марина с необъяснимым злорадством наблюдала, как из дальнего конца булочки вылезает коричневая колбаска повидла и вот-вот упадет Ленке на юбку.

– Твой приходил три раза, – безразличным тоном завела Ленка, – все спрашивал, куда Мариночка уехала…

Она отвернулась к автомату, а Марина представила вдруг, как Ленка идет по улице в нарядном платье и новых туфлях, а встречная поливальная машина окатывает ее с ног до головы. Кажется в каком-то старом фильме был такой кадр.

– Слушай, у тебя с ним как? – не выдержала Ленка.

Оказывается, коллектив давно уже все знал. И две недели терялся в догадках, что же такое между Андреем и Мариной произошло, что она сорвалась, как ненормальная, и уехала по горящей путевке, одна.

Марина прекрасно знала, что с Ленкой не пройдет дежурный ответ типа «Не твое собачье дело!» или «Не суйся, куда не просят!». Ленка – дама настырная. Поэтому она с радостью увидела, как повидло все же выскочило из булочки и шлепнулось не на юбку, а на пол. Ленка ахнула и тут же вступила в несимпатичную кучку туфлей.

Она чертыхнулась и нажала на кнопку автомата. Кофе не было. Тогда Ленка со злости жахнула по автомату кулаком. И тотчас полезли из автомата стаканчики, и коричневая струя окатила Ленку с ног до головы, попав, к счастью, только на одежду, а то не миновать бы ожогов.

– Мамочки! – взвизгнула Ленка. – Да он сбесился!

– Хорошо, что ты капучино не заказала, – сказала Марина и пошла к себе – теперь Ленке было не до вопросов.

Чтобы не повторяться, она собрала сотрудников и рассказала всем ужасную историю, что случилась с ее соседкой по номеру. Дамы ахали и охали, никто не спрашивал ее о личном.

Она не пошла обедать со всеми, сидела тихо за своим столом и делала вид, что поглощена работой. Услышала голос Андрея из коридора и уронила от неожиданности ручку, так что, когда он возник на пороге, она полезла под стол и сумела не встретиться с ним глазами. Андрей потоптался в пустой комнате и зашел к шефу, который никогда не ходил обедать в обеденное время, как все люди, а всегда позже. Он делал так, чтобы почувствовать свою исключительность.

Марина знала, что Андрей скоро выйдет и тогда не миновать разговора. Ей ужасно не хотелось с ним беседовать, вообще не хотелось его видеть.

«Господи! – взмолилась она. – Ведь я прошу так немного – пускай они все оставят меня в покое! И мама, и Ленка Соловьева вместе с нашим дружным коллективом, и Андрей! Этому-то что от меня нужно? Все, что мог, он уже сделал…»

И она прокралась мимо стеклянной стенки, которой шеф отгораживался от остального коллектива, как разведчик мимо сторожевых постов неприятеля. Иногда приходилось ползти по-пластунски.

Она долго причесывалась в туалете, тщательно красила губы и даже выщипала несколько лишних волосков из бровей. Наконец она отважилась выйти – и столкнулась с Андреем в коридоре, он ожидал ее, сидя на подоконнике большого полукруглого окна.

– Здравствуй, Мариш! – он называл ее так ласково – «Мариш-малыш». – Я ужасно рад, что ты вернулась.

И на лице его бродила так хорошо ей знакомая чуть смущенная улыбка.

Если бы было в руках что-нибудь тяжелое, она бы, не колеблясь, в него запустила, чтобы стереть с его лица эту улыбку. И хорошо бы еще очки разбить…

Но что это она, опомнилась Марина, никогда она такого не сделает. Во-первых, неудобно устраивать скандал при сотрудниках – вон они уже потянулись с обеда. Во-вторых, как так можно – ни с того ни с сего бить человека, когда он мило тебе улыбается и смотрит ласково. И, в-третьих, у нее нет под рукой ничего тяжелого.

Андрей смотрел на нее, и ни тени волнения не отражалось в его глазах.

Все хорошо, все как было, между ними по-прежнему полное понимание.

«Зачем он это делает? – беспомощно подумала Марина. – Для чего это все? Ах, поняла, наверно, та, другая, его близкий человек, снова его бортанула. И он решил, что на такой случай сойду и я. Или у него снова проблемы по части секса? Тут я как раз кстати…»

Она горько усмехнулась и уставилась мимо Андрея в окно. Там лил дождь как из ведра – зима называется, декабрь месяц!

– Нам надо серьезно поговорить, – сказал Андрей, – это даже хорошо, что ты уехала. У меня было время подумать, и теперь у нас все будет по-другому.

– Вот как? – Марина подняла брови.

Он сделал вид, что не услышал сарказма в ее голосе, а может, у нее не получился сарказм. Это Андрей у них мастер играть словами. Он умеет задавать вопросы и сам же на них отвечать, он способен высмеять человека при помощи одного междометия, а уж про интонации и говорить нечего – никто лучше его не держит паузу, не произносит оскорбительные вещи самым мягким и доброжелательным тоном или говорит вроде бы комплимент, но с убийственным сарказмом.

– Мариш! – сказал он и попытался взять ее за руку, но оглянулся на возвращающихся сотрудников и передумал. – Девочка моя! Я должен так много тебе сказать! Ты не представляешь, сколько я передумал за эти две недели! И я благодарен судьбе, что…

«Это конец, – с тоской думала Марина, – сейчас он заболтает меня бесконечными разговорами, в процессе своего монолога подведет к мысли, что все случившееся – досадное недоразумение или вообще ничего не случилось, я все не так поняла или просто ничего не было… Я очень внушаема, он это прекрасно знает, а уж что умеет он делать, то это убеждать. Мне никогда от него не избавиться…»

Она представила, что стоит на берегу бурной реки, а Андрей барахтается в воде, захлебываясь и взмахивая руками. Течение относит его все дальше от берега, и вот уже замер вдалеке последний крик…

Тр-рах! – это окно за спиной Андрея внезапно распахнулось от сильного ветра, и едва ли не ведро ледяной воды с карниза вылилось ему прямо за шиворот. Андрей соскочил с подоконника, выругавшись, и милая, смущенная улыбка наконец-таки стерлась с его лица.

– Переоденься, а то простудишься, – сказала Марина и убежала.

Она вернулась к себе в приподнятом настроении. Куда-то исчезли тоска и все страхи, как будто их вымыло той самой дождевой водой. На душе стало легко, а руку как будто что-то грело. Так и есть, кольцо на безымянном пальце левой руки было слегка теплым. Ей казалось, что это не кольцо неизвестного металла, а сама вода омывает ее палец мягкой струей.

Когда на следующее утро Старыгин подошел к служебному подъезду Эрмитажа, он увидел рядом с музеем несколько машин с милицейскими мигалками.

Войдя в подъезд, Дмитрий Алексеевич кивнул охраннику и хотел, как обычно, пройти мимо него, но тот вдруг строгим и официальным голосом потребовал пропуск.

Старыгин пожал плечами, достал удостоверение, и пока дежурный внимательно изучал его, осведомился:

– А что у нас стряслось? Почему в музее милиция?

– Да убили кого-то, – ответил дежурный, возвращая Старыгину документ.

– Кого? – спросил Дмитрий Алексеевич, почувствовав холодок под ложечкой.

– Не знаю, – равнодушно отозвался охранник.

У Старыгина возникло скверное предчувствие. Он поднялся на третий этаж и свернул к кабинету Тизенгаузена – так или иначе, он собирался зайти к нему за перстнем.

Однако уже издали заметил, что дверь кабинета распахнута и перед ней толпятся незнакомые люди.

Тем не менее Дмитрий Алексеевич подошел к кабинету и заглянул в него.

Тизенгаузен лежал лицом на столе, вытянув перед собой правую руку. Вокруг него суетились люди, внешний вид которых однозначно говорил о том, что они работают в милиции. Высокий молодой парень ходил по кабинету и фотографировал его с разных точек зрения.

Заметив Старыгина, один из милиционеров, постарше, нахмурился и спросил:

– Почему в комнате посторонние? Немедленно освободите помещение!

– Подождите, Иван Сергеевич! – возникла вдруг откуда-то из-за шкафа унылая сутулая женщина болезненного вида и тут же повернулась к Старыгину: – Вы кто? По какому вопросу? – спросила она простуженным хриплым голосом.

Дмитрий Алексеевич невольно попятился и ответил неуверенно:

– Я должен был поговорить с ним… с Карлом Антоновичем… а что с ним? Он… погиб?

– Как видите, – ответила болезненная особа, сверля Старыгина взглядом, и мучительно закашлялась.

Тут снова подошел тот первый милиционер и рявкнул:

– Ваша фамилия!

Дмитрий Алексеевич вздрогнул и, почувствовав себя закоренелым преступником, робко представился.

– Вот как! – Милиционер многозначительно переглянулся со своей болезненной начальницей. Она все еще кашляла, и тогда мужчина проговорил суровым голосом:

– Как вы можете объяснить вот это?

Он протянул Старыгину смятый листок из блокнота. Дмитрий Алексеевич потянулся к нему, но милиционер остановил его резким жестом и показал листок на расстоянии, так что Старыгин смог прочесть на нем собственное имя, написанное торопливым и неровным почерком.

– Как вы это объясните? – повторил милиционер.

Взяв себя в руки, Дмитрий Алексеевич спросил:

– А где вы это нашли?

– Вопросы здесь задаем мы! – оборвал его милиционер, он действовал в лучших традициях современных телесериалов. Старыгин в который раз мысленно задал себе вопрос, актеры ли сериалов копируют поведение и внешний вид милиционеров или же сотрудникам милиции так понравились образы, сотворенные киношниками, что они все поголовно перестроились под телевизор.

– Тогда я ничего не могу вам ответить! – твердо сказал Старыгин. – Как я могу объяснить то, не знаю что? Мало ли где вы нашли этот листок? Я здесь уже столько лет работаю, что меня многие сотрудники Эрмитажа знают…

– Стало быть, отказываетесь от показаний? – рявкнул милиционер, побагровев. – Препятствуете работе следствия? Не советую, гражданин Старыгин, так себя вести, ох, не советую, не в ваших это интересах!

Старыгин упрямо наклонил голову и подумал, что никакого противопоставления интересов тут быть не может. Вроде бы все они, и сотрудники Эрмитажа, и милиция, заинтересованы в скорейшей поимке убийцы. Однако на поверку получается, что милиции лишь бы дело раскрыть по горячим следам, а у гражданина, попавшего на заметку, одна забота – как бы ноги унести.

Тут болезненная дама наконец справилась с приступом кашля и жестом остановила своего помощника:

– Подождите, Иван Сергеевич, не нужно так шуметь!

«Вот именно, – раздраженно подумал Старыгин, – не нужно сразу наезжать. И не стоит во всех встречных людях видеть потенциальных преступников!»

Унылая милиционерша вытерла лоб клетчатым носовым платком и сказала, повернувшись к Старыгину:

– Этот листок нашли в руке у потерпевшего. Поэтому вы должны ответить на несколько вопросов. Во-первых, о чем конкретно вы с ним собирались говорить?

– У меня к нему был профессиональный вопрос…

– И какой же? – прищурилась милицейская дама.

Впрочем, дамой, тут же подумал Старыгин, ее можно было назвать лишь с большой натяжкой. На самом деле перед ним стояла сутулая простуженная тетка, замотанная и несчастная. Болезнь, конечно, человека не красит, но Старыгин был уверен – убери у тетки слезящиеся глаза, распухший и красный нос, все равно не поможет, вряд ли она похорошеет.

– Вы не ответили на мой вопрос, – прохрипела его собеседница, – не тяните время, возможно, ваш ответ даст необходимую зацепку для следствия.

Из ее слов Старыгин сделал вывод, что никаких зацепок у них сейчас нет, то есть милиция понятия не имеет, кому понадобилось убивать старика. И за что…

Но если он сейчас начнет рассказывать о кольце, убогая милиционерша замучает его вопросами. И ведь в чем только душа держится, а туда же, убийство расследует. И кто, интересно знать, ей такую работу доверил? Сидела бы дома на больничном, чем людей заражать…

Старыгин почувствовал, что у него засвербело в носу, и очень рассердился.

На болезненную милиционершу, надо сказать, его грозный взгляд не произвел ни малейшего впечатления, скорей всего, она его просто не заметила, и тогда Дмитрий Алексеевич выдал экспромт:

– Я хотел обсудить с ним особенности техники выемчатой эмали в великоморавской культуре.

Она помолчала немножко, переваривая услышанное, потом протерла очки и поглядела сквозь них на Старыгина очень внимательно. Взгляд был довольно твердым, так что Дмитрию Алексеевичу понадобилось все его самообладание, чтобы не отвести глаз. Он сосредоточил взгляд у милиционерши на переносице и даже успел рассмотреть там красный набухающий прыщ.

Наконец ее отвлек вопросом какой-то молодой человек с рысьими глазами и быстрыми ухватками, он появился неожиданно и сразу же стал что-то говорить ей на ухо, серьезно и негромко.

Старыгин попятился к двери, но прежде его спросили:

– Когда вы последний раз видели потерпевшего?

– Вчера около трех часов дня, – честно ответил Дмитрий Алексеевич.

– Возможно, мне еще придется задать вам несколько вопросов, так что попрошу вас никуда не уезжать из города! – проговорила милиционерша и отошла к окну.

Прежде чем выйти из кабинета, Старыгин еще раз взглянул на Тизенгаузена.

Карл Антонович лежал, уткнувшись лицом в столешницу. Его правая рука сжимала телефонную трубку. Седые волосы на затылке потемнели от крови. Старыгин тяжко вздохнул и вышел.

Среди толпящихся в коридоре людей Старыгин увидел знакомого – Василия Солового из службы безопасности Эрмитажа. Ему прежде случалось обсуждать с Василием вопросы, связанные с безопасностью реставрируемых картин, и тот произвел на него приятное впечатление.

Василий нервно курил возле окна, стряхивая пепел прямо на подоконник. Никто его не останавливал – люди находились в полной растерянности.

– Как и когда это случилось? – спросил Старыгин, неслышно подойдя сзади.

Василий вздрогнул, взглянул на него затравленно и проговорил:

– А вы-то что здесь делаете? Шли бы к себе! И так неприятностей хватает!

– Что, все на вашу службу решили навесить? – сочувственно осведомился Старыгин.

– А на кого же еще? Как что, так сразу мы виноваты! – резко бросил Соловый и полез в карман за новой сигаретой.

Из дверей кабинета Тизенгаузена выглянул тот самый молодой парень, что пришел недавно, и бросил:

– Александра Павловна просила не курить под дверью, у нее на табачный дым аллергия.

– Черт знает что! – Спичка обожгла Василию пальцы, и он отскочил подальше от дверей. Чувствовалось, что человек на пределе. – Все валят на нас, а что мы можем? Музей огромный, сотрудников тьма, а наша служба маленькая, мы не в состоянии все держать под контролем! Да и посетители легко могут попасть в служебное крыло! И Евгения Ивановича, как назло, нету, в командировке он, в Москве. Так что я кругом крайний…

Евгений Иванович Легов был начальником службы безопасности Эрмитажа. Нельзя сказать, чтобы Старыгина связывали с ним дружеские отношения, возникали у них даже серьезные стычки, когда Дмитрий оказался замешан в опасную и криминальную историю с кражей Мадонны Леонардо. Но оба они признавали друг за другом некоторые достоинства. Так, Старыгин был уверен, что Легов ни за что не дал бы себя отодвинуть от следствия, не отдал бы руководство какой-то тетке, которая умеет только чихать и кашлять.