Текст книги "Дама в очках, с мобильником, на мотоцикле"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Надежда в этом вопросе с мужем была не согласна, но взяла себе за правило с ним не спорить. А лучше вообще ничего не говорить – так оно спокойнее.

Так или иначе, сейчас она бросилась на помощь.

Она обогнула прилавок, раздвинула болтающиеся под потолком туши и увидела в задней части ларька сцену, достойную кисти Иеронима Босха или на худой конец какого-нибудь среднего фильма ужасов.

Возле дубовой колоды стоял огромный человек в заляпанном кровью фартуке, с густой черной бородой и длинными, как у гориллы, волосатыми ручищами. В одной руке этот монстр держал мясницкий топор, другой же придерживал распластанного на колоде перепуганного человека, который показался Надежде смутно знакомым. Приглядевшись, она узнала взъерошенные кошачьи усы, торчащий изо рта золотой зуб и поняла, что перед ней Константин Мормышкин, тот бедолага, с которым она столкнулась недавно в коридоре местной милиции. Лицо Мормышкина было совершенно белым от страха, что ничуть не удивительно, учитывая его бедственное положение.

Еще мгновением позже Надежда заметила третьего участника ужасной сцены, шустрого и подвижного мужичка со злыми и странно-веселыми глазами. Почему-то Надежда сразу поняла, что он-то как раз тут и есть главный.

– Последний раз спрашиваю: что тебе сказал Сырой перед смертью? – процедил этот подвижный мужичок, склонившись над Мормышкиным. – Лучше говори, а не то…

Тут он повернул голову и заметил Надежду.

– А это еще кто? – вскрикнул он удивленно.

– Я хотела сухофруктов купить… – пробормотала Надежда, попятившись к двери. – Настоящей домашней кураги…

– Кураги?! – повторил бандит с непередаваемой интонацией. – Макарий, ты что, дверь не закрыл?

– Да закрывал я ее, – отозвался бородач. – Да там замок, сам знаешь, хреновый… давно менять его надо…

– Менять надо, это точно… – процедил мелкий бандит. – И не только замок…

– Я ничего не видела… – быстро залепетала Надежда и сделала еще один маленький шажок к двери. – Ничего не видела, ничего не слышала, ничего не знаю…

На душе и в желудке у нее стало очень нехорошо. Возможно, от запаха сырого мяса.

– И не узнаешь, тетя! – отозвался бандит и цепким уверенным взглядом измерил расстояние между собой и Надеждой.

Рука его, как отдельное живое существо, скользнула за пазуху.

Надежда еще немного отступила, и вдруг на ее плечо легла чья-то тяжелая и холодная рука.

Надежде стало страшно как никогда в жизни. Она поняла, что сейчас все для нее кончится, и подумала, что нужно очень постараться, чтобы найти смерть в таком неподходящем, неприятном месте – в мясном ларьке на рынке провинциального городка, между свиными тушами и мясными полуфабрикатами…

Говорят, в последний момент перед глазами человека за одну секунду, да что там – за ничтожную долю секунды пробегает вся его жизнь. С Надеждой Николаевной такого не произошло. Она в этот ужасный миг вспомнила, что так и не успела постирать занавески, протереть зеркало в прихожей и не завершила еще много столь же нужных и неотложных хозяйственных дел.

Из этого можно сделать три совершенно разных вывода: либо рассказы о последних секундах жизни вранье и ерунда, домыслы третьесортных литераторов, либо Надежда Николаевна Лебедева совершенно нетипичный человек и у нее все не как у людей, либо же этот момент все же не самый последний в ее жизни.

Она решила из этих трех выводов избрать третий, самый оптимистичный, и побороться за свою жизнь.

Сбросив со своего плеча руку незнакомца, Надежда резко развернулась… и увидела за спиной тяжело раскачивающуюся свиную тушу, на которую наткнулась, отступая к двери.

Туша не представляла для нее никакой опасности, однако радоваться было рано, ей вполне хватило бы и двух врагов.

Тощий бандит выдернул руку из-за пазухи, и в ней сверкнуло лезвие складного ножа. Мясник поднял свой топор, и Надежда с ужасом увидела на нем засохшие пятна крови…

Но в тот же миг боковым зрением она заметила на полу под прилавком темно-красный огнетушитель.

Этот огнетушитель заставил приобрести хозяина мясного ларька пожарный инспектор Валидолыч, который регулярно по пятницам наведывался в ларек и уходил оттуда через полчаса, прижимая к груди пакет с окороком и парной вырезкой.

Не раздумывая Надежда схватила огнетушитель, направила его раструб на приближающегося к ней бандита и рванула клапан, как ее учили на занятиях по гражданской обороне, когда она трудилась в родном НИИ, где окружали ее приличные интеллигентные люди с высшим образованием, которым не приходило в голову воровать друг у друга сумки, душить друг друга цепью и резать мясницким ножом.

Огнетушитель был просроченный и поэтому обошелся мяснику недорого. Естественно, он не сработал.

Бандит, криво усмехаясь, надвигался на Надежду, а за его спиной маячил бородатый мясник со своим ужасным топором. Из последних сил Надежда швырнула огнетушитель в приближающегося бандита…

Тот машинально подхватил темно-красный цилиндр, удержал его на весу…

И вдруг просроченный огнетушитель очнулся, вспомнив свои служебные обязанности. Он заклокотал, затрясся, и из металлического раструба забила мощная струя густой белой пены. Конечно, законы физики работают непреложно повсюду в мире, даже в мясном ларьке на провинциальном рынке. Огнетушитель представлял собой небольшой реактивный двигатель, проще говоря – ракету. Выбрасывая из раструба струю пены, сам огнетушитель со страшной силой полетел в обратную сторону, свалив с ног тщедушного бандита. Темно-красный цилиндр завертелся на полу ларька, выплевывая белую пену, и ударил по ногам огромного бородатого мясника. Тот тоже упал, причем угодил прямиком на своего хлипкого напарника, всем весом придавив его к грязным доскам пола. Густая пена покрыла обоих бандитов, как свежий сугроб, временно лишив их обзора и подвижности.

Надежда Николаевна мгновенно опомнилась. Она была спасена… или хотя бы получила маленький шанс на спасение. В первую секунду она метнулась было к двери ларька, но затем вспомнила про несчастного Мормышкина и сменила направление.

Подскочив к мясницкой колоде, она схватила Константина за локоть и попыталась поднять. Тот, однако, находился в полной прострации и не осознавал происходящее. Тогда Надежда изо всех сил влепила ему звонкую пощечину.

Мормышкин охнул, хлопнул глазами и пришел в себя. Вскочив на ноги, увидел пенный сугроб на полу и барахтающихся в нем бандитов и рванулся прочь – но не к входной двери, а к задней, через которую его недавно втащили в этот ларек.

Эта дверь действительно была ближе, и Надежда Николаевна бросилась за Мормышкиным.

Через секунду они были на улице, позади ларька.

Сообразительный Константин подхватил валявшийся поблизости кол и подпер им дверь. Затем он припустил прочь от опасного места на максимальной скорости.

Надежда на секунду растерялась, но Мормышкин оглянулся на нее и выкрикнул:

– Давай за мной! Они сейчас выберутся!

В этих словах была несомненная правда, и Надежда помчалась следом за Мормышкиным с неожиданной для немолодой и неспортивной женщины прытью.

Константин хорошо знал окрестности рынка.

Он прошмыгнул между двумя сараями, пролез в какую-то калитку, пересек чужой двор, раздвигая развешенное на веревках белье, выскочил из этого двора через щель в заборе и побежал по тропинке между двумя высокими деревянными заборами, при этом на голове у него остался сорванный с веревки атласный лифчик телесного цвета.

Надежда мчалась за ним, стараясь не отставать.

В обычное время она не смогла бы проделать этот путь даже на замедленной скорости, но сейчас ее организм выдал все свои скрытые резервы и совершил возможное и невозможное, поставив личный рекорд в беге по пересеченной местности.

Пробежав по тропинке метров пятьдесят, Мормышкин снова проскользнул в щель между досками, Надежда последовала за ним и оказалась перед одноэтажным кирпичным строением без окон. Константин пригнулся, открыл низенькую дверцу и нырнул в темный лаз. Надежда пролезла следом и наконец перевела дыхание.

Вскоре ее глаза привыкли к полутьме, и она увидела, что находится в просторном полуподвале. Часть его была завалена углем, другая же часть свободна, здесь валялись пустые ящики и мешки.

Мормышкин сидел на одном из этих ящиков и удивленно разглядывал Надежду Николаевну.

– Здесь они нас не найдут, это место никто, кроме меня, не знает… А где это я тебя видел? – спросил он наконец.

– В милиции. Мы там в коридоре встретились, вас на допрос вызывали, и меня тоже…

– А, точно! – Лицо Мормышкина посветлело. – То-то я смотрю – лицо знакомое! А как тебя в этот ларек-то занесло?

– Случайно, – честно призналась Надежда. – Я узбека одного искала, который курагой торгует… ну, да это не важно!

– Ну это как же мне повезло! – дошло наконец до Мормышкина. – Если бы не ты…

– Вообще-то мы вроде на брудершафт не пили!.. – скривилась Надежда Николаевна.

– Чего?! – переспросил Константин. – Какой такой бодершафт? Я такую бодягу вообще не пью, а сегодня и вовсе как стеклышко, хотя, конечно, после такой истории немножко бы не помешало…

– Это я к тому, что мы на ты не переходили.

– Да? – удивился Мормышкин. – Мне так как-то сподручнее. Мы люди простые, темные, до начальства не доросли. Но если вы так хотите, то я, конечно…

– Ну, это тоже не важно, – отмахнулась Надежда. – Лучше скажите, чего от вас хотели эти головорезы?

– Ой, тетя, лучше вы меня про это не спрашивайте! – пригорюнился Мормышкин. – Тут такое дело, что от него лучше подальше держаться! Как говорится, меньше знаешь – крепче спишь!

– Но я уже так или иначе оказалась в это дело замешана, – напомнила ему Надежда Николаевна. – Теперь эта жуткая парочка меня тоже наверняка будет искать…

– Очень даже запросто, – согласился Мормышкин. – И я вам, конечно, премного благодарен. Однако лишнее сказать тоже не могу.

– Но это как-то связано с тем делом, по которому вас в милиции допрашивали? – догадалась Надежда.

– Ну да, связано… – нехотя признался Мормышкин. – Хотя то дело не сейчас началось и не сегодня кончится. Дело то давнее, и большие люди в нем замешаны. Так что очень вам не советую в него влезать, ничего хорошего из этого не получится!

Он немного помолчал, а потом проговорил с неожиданным интересом:

– А вы-то сами, извиняюсь, конечно, по какому делу в милиции находились?

– Да вызывали как свидетеля по одному делу… – неопределенно ответила Надежда.

– Ой, да я же знаю, по какому! – оживился Константин. – Это ведь не иначе как у вас Юрка Костоломов сумку ночью вырвал!

– У вас в городе все всё знают… – поморщилась Надежда Николаевна. – Ничего не утаишь…

– Это точно, – расплылся Мормышкин. – Город у нас маленький, все про всех известно! Значит, выходит, вас по делу о Юркином убийстве допрашивали…

– Ну, допустим…

– А ведь я Юрку-то той ночью видел!

– Видели? – удивленно переспросила Надежда. – А что же вы в милиции про это не рассказали?

– А меня про то дело никто не спрашивал. А сам рассказывать я не дурак. Кто это сам в милицию побежит лишнее говорить?

– Так все же, где и когда вы его видели?

– Да вот, понимаешь, какое дело – заговорил Мормышкин, наклонившись к Надежде, – было это часа в четыре утра. Мы с напарником тут в одном месте работали… на складе…

– Грабили, что ли, склад этот? – догадалась Надежда.

– Ну, не то чтобы грабили… но кое-что выносили, с разрешения хозяина, значит… – уклончиво ответил Мормышкин. – Но там такое дело, что днем эти вещи выносить несподручно – вдруг кто заметит… в общем, огласка хозяину нежелательна…

– Ясно. – Надежда сообразила, что Мормышкин, как всегда, занимался скользкими темными делишками.

– Короче, стою это я, по сторонам посматриваю – на всякий пожарный, чтоб никто посторонний случайно не приперся, вдруг слышу – мотоцикл подъехал. Я из-за угла тихонько выглянул, а там фонарь горит, и под фонарем этим узнал я Юрку Костоломова. И выходит к нему тут один такой…

– Кто? – не выдержала Надежда.

– А я знаю? – огрызнулся Мормышкин. – Мужик или парень, росту высокого, в куртке темной с капюшоном. Как его разглядишь, особенно в темноте? Юрка, значит, и говорит ему – чего, мол, звал? А тот что-то тихо отвечает, прямо шепчет. Юрка тоже потише стал говорить. А этот отвечает и все кашляет. Так – кхе-кхе, как старик. Потом этот подсел к нему на мотоцикл, и уехали они.

– Так это же убийца и был! – вскричала Надежда. – Больше некому!

– А мне это зачем? – Мормышкин пожал плечами. – У меня своих забот хватает.

Он приоткрыл дверь и прислушался, потом сказал:

– Разбегаемся, тетя. Ежели чего, я вас не знаю.

– Я тоже, – буркнула Надежда.

* * *

Она шла домой осторожно, как сапер по минному полю. Однако все обошлось, никто ее не преследовал. И даже место дежурной в холле пансионата пустовало. Надежда порадовалась такой удаче и взлетела на второй этаж.

– Кто там? – привычно завела Галка.

– Да открывай ты! – рявкнула Надежда и с размаху бухнула ногой в дверь. – Мне твои «ктотамы» уже осточертели!

Галка поняла, что не время препираться через дверь, но как назло замок заело, так что Надежда еще обозвала ее тетехой, у которой руки не из того места растут.

Отперев наконец дверь, Галка догадалась отскочить в сторону, чтобы не быть сметенной могучим ураганом, именуемым Надеждой.

Ураганы вообще, как известно, называют женскими именами, и для этого есть основания.

Надежда с размаху пролетела полкомнаты и плюхнулась на диван.

– Надя, – Галка испуганно выглядывала из-за двери, – что с тобой случилось?

– Она еще спрашивает! – заорала Надежда, кровь которой так и бурлила, переполненная адреналином. – Она еще интересуется!

В коридоре послышались приближающиеся шаги, и Галка мигом захлопнула дверь.

– Надя, ты на себя посмотри! – несмело предложила Галка.

Надежда развернулась к зеркалу. Вид был что надо – волосы всклокочены, все лицо в грязных полосах, помада смазалась, куртка… так и есть, рукав полуоторван. Да еще вляпалась, видно, в уголь там, в подвале, куда привел ее Мормышкин, потому что на ковре остались от туфель отчетливые черные следы.

– Все из-за тебя, – с пафосом произнесла Надежда, – все мои неприятности из-за тебя! Если бы я не была такой отзывчивой дурой и не согласилась притащиться в эту Богом забытую дыру, то сидела бы теперь дома с котом на коленях и ждала мужа с работы! А теперь…

– Надя, тебя на рынке побили? – участливо спросила Галка.

– С чего ты взяла? – опомнилась Надежда. – У меня что, побитый вид?

– Нет, но у тебя на юбке кровь…

– Где? – Надежда вскочила с дивана и изогнулась. – Точно, только это не моя… ну вот, еще и юбка теперь пропала…

– А чья? – Галка не отступала. – Чья это кровь?

– Свиньина… Свининая… слушай, отстань, а? И так тошно…

– А почему если кровь свиная, то от тебя пахнет бараньими котлетами?

Когда хотела, Галка могла быть очень упорной. Но она не думала, что Надежда дошла уже сегодня до ручки.

– Та-ак… – Надежда встала с дивана, шмыгнула носом и засучила рукава, – та-ак…

Глаза ее излучали очень нехороший блеск. Галка почувствовала себя неуютно.

– Надя, ты успокойся, – пролепетала она, отступая к шкафу, – хочешь водички? Или соку?

– Компотика из кураги… – зловеще прошипела Надежда.

– Надя, ты из-за кураги так расстроилась? – встрепенулась Галка. – Там что-то на рынке случилось?

– Не произноси этого слова! – зарычала Надежда. – Ноги моей на этом рынке не будет!

– Ты же вроде за курагой шла, а не за мясом… – растерянно молвила Галка. – Ты меня извини, Надя, просто я запах баранины с детства не выношу…

Надежда раздраженно отмахнулась от дальнейших расспросов и скрылась в ванной.

Наутро Галка долго собиралась на встречу с доктором и наконец отбыла. Надежда вздохнула свободнее, переделала кое-какие мелкие дела – пришила оторванную пуговицу на блузке, простирнула кое-что из белья, почистила туфли и с грустью поглядела на измазанную юбку. Собиралась она пробыть в Козодоеве всего три дня, вещей взяла мало, и теперь, кроме юбки, остались у нее только брюки, да еще старые джинсы взяла на всякий случай, чтобы в поезде хорошее не трепать.

Что и говорить, с одеждой у нее плоховато. Тут в голову Надежде Николаевне пришла мысль, что Козодоев хоть и дыра, однако хоть одна-то химчистка в нем должна быть. Так что следует срочно ее найти, возможно, там и рукав на куртке сумеют пришить.

На улице сегодня солнца не было, небо затянули серые тучи, которые грозили пролиться дождем, поэтому Надежда натянула старые джинсы и кроссовки, а куртку позаимствовала у Галки. Раньше у них был один размер, но с тех пор как эта ненормальная решила помолодеть, она беспрерывно сидит на диетах, похудела на шесть килограммов и страшно кичится этим перед Надеждой.

Надежда примерила кожаную курточку – ого, фирменная… С тех пор как Игорь стал модным художником, его жена стала одеваться дорого, это уж точно. Курточка малость жала под мышками, но если не застегивать… Нет, как хотите, а Галке она тоже мала…

От этой мысли Надежда повеселела и спустилась в холл с улыбкой на губах.

За стойкой сидела Нина, которая сменила Аню. Надежда поздоровалась с ней приветливо, но не дождалась ответной улыбки.

– Вы извините, – спохватилась Нина, – мне сегодня настроение испортили с утра…

– Кто – муж или дети? – усмехнулась Надежда. – Большая семья иногда так доводит…

– Да нет, тут все нормально, я уж привыкла, – вздохнула Нина, – откуда и не ожидала. Пашку Зимина встретила.

– Это который мэра вашего сынок? – У Надежды Николаевны всегда была хорошая память. – Так вы же говорили, что уехал он из Козодоева десять лет назад, сразу же после той истории печальной.

– Точно так и было, – подтвердила Нина, – уехал тогда и пропал, ни в отпуск, ни на каникулы к родителям не приезжал. Где живет, с кем – нам неведомо было, у отца ведь его не спросишь, не в таких мы с ним отношениях, с мэром-то… Да, откровенно говоря, не слишком и интересно мне это было. Мы с Пашкой и в школе особо не дружили, а уж теперь-то и подавно… И сегодня утром иду я на работу, вдруг подкатывает машина черная, «мерседес», прет прямо по тротуару, выходит из него мужик молодой, весь упакованный по высшему разряду, да на меня и наткнулся. Ну, стоим нос к носу, я вижу – а это Павлик Зимин. Мордатый такой стал, но узнать можно. Я и говорю: «Здравствуй, Паша».

– А он? – с непонятным интересом спросила Надежда.

– А он поглядел так, как на пустое место, обошел меня, как будто я столб километровый на дороге или урна мусорная. Ничего не сказал и пошел себе. И ведь узнал же, паразит, сначала-то в глазах узнавание промелькнуло! Я очень мало изменилась, все говорят… И так мне обидно стало!

– Да брось ты, – по-свойски сказала Надежда, – ну что на всяких дураков внимание обращать? Ну, расслоение произошло, кто-то разбогател, кто-то остался как был. Умный человек нос не задирает, своего положения не подчеркивает, и так видно. А дурака прямо распирает.

– Ну что, трудно здрасте сказать? Я ведь если бы нос к носу с ним не столкнулась, то и не подошла бы. Он мне еще в школе не нравился… – вздыхала Нина.

– Ну и забудь, – посоветовала Надежда, – выброси из головы.

– Уже забыла! – повеселела Нина. – А вы куда собрались?

Надежда изложила свою заботу, и Нина тут же сказала ей адрес срочной химчистки, да еще и нарисовала, как туда пройти.

– Только сегодня у нас неспокойно, прямо и не знаю, как пойдете…

Надежда и сама слышала с улицы шум и крики.

– Вы бы подождали, – с сомнением сказала Нина. – Там сегодня какая-то демонстрация…

– Да ничего, – отмахнулась Надежда Николаевна. – Как-нибудь проскочу, это же все-таки не Москва…

Она вышла из пансионата, перешла улицу, прошла квартал в сторону городского центра и услышала доносящиеся из-за угла громкие голоса, крики, шум, напоминающий морской прибой.

Тем не менее она решила не возвращаться и свернула налево, на улицу Академика Тимирязева.

По улице выдающегося физиолога двигалась толпа. Толпа была не такая уж большая, может быть, человек восемьдесят или сто, однако она перегородила всю улицу и производила удивительно много шума. Демонстранты несли изготовленные от руки плакаты с надписями: «Сохраним старинный парк!», «Оставьте нам историю!», «Руки прочь от культурного наследия!» и прочее в таком же духе. На одном из плакатов было даже написано «Мэра Зимина в отставку».

Впереди толпы шел долговязый мужчина в расстегнутом плаще, с наброшенным на шею белым шарфом. Через равные промежутки времени он выкрикивал в мегафон хорошо поставленным голосом:

– Отстоим Державино! Двигающаяся за ним толпа дружно подхватывала:

– Дер-жа-ви-но!

Сбоку от демонстрации по тротуару шли три грустных милиционера. Один из них, с погонами капитана, время от времени без надежды на успех обращался к демонстрантам:

– Граждане, разойдитесь! Христом Богом прошу, разойдитесь по-хорошему! Иначе мы вынуждены будем принять меры!

– Сатрап! – отвечали ему из толпы. – К тебе самому надо меры принимать! К тебе и к твоему мэру!

Вся картина выбивалась из тихих патриархальных нравов глухой провинции, и Надежде Николаевне показалось, что она перенеслась в Москву или Петербург.

Какая-то старушка из толпы подскочила к милиционеру и возмущенно выкрикнула:

– Стыдись, Леня! Мы с твоей бабушкой подружки были – неразлейвода, всю жизнь вместе, а ты ко мне меры принимать собираешься!

– Да я разве что? – уныло оправдывался капитан. – Я ничего, а только вы всю улицу перегородили…

Нет, все же это не Москва, там нравы жестче!

Надежда Николаевна попятилась. Демонстранты действительно перегородили улицу, по которой ей нужно было пройти. Она завертела головой и увидела рядом бойкую коренастую тетку в ярко-розовой вязаной кофте, с объемистой сумкой в руках. Та тоже опасливо поглядывала на демонстрантов.

– Как бы обойти эту толпу? – спросила ее Надежда. – Мне к химчистке пройти надо…

– А это запросто, – охотно ответила тетка, словно только и ждала повода заговорить. – Это вы сейчас сверните вот тут, возле сберкассы, там переулочек будет, и аккурат по нему вы на Савеловскую улицу выйдете, это бывшая Марксистская, а там как раз и химчистка…

Надежда действительно увидела узкий проулок рядом со зданием сберкассы и свернула в него.

Невзрачный проулок вывел ее на зады сберкассы, на безлюдный пустырь. Никакой улицы, которую обещала ей незнакомка в розовом, здесь не было – ни Савеловской, ни Марксистской. Зато в изобилии росли репейники и лопухи таких размеров, что их стоило бы занести в Книгу рекордов Гиннесса, и с задумчивым видом прогуливалась в поисках съестного неказистая грязно-белая курица. Шум демонстрации, напомнивший о нашем беспокойном времени, остался позади, и вокруг снова цвела махровым цветом глухая провинция. Надежда неуверенно пересекла пустырь и хотела уже пройти между двумя сараями, как вдруг оттуда до нее донесся приближающийся рокот.

Сердце Надежды заколотилось, во рту пересохло от страха.

Ей показалось, что время повернуло вспять, что она снова идет с Галиной по ночному парку, а на них несется из темноты одноглазое ревущее чудовище…

Через секунду наваждение миновало. Вокруг был белый, немного пасмурный день, она была не в старинном парке, а на вполне прозаическом, заросшем бурьяном пустыре, однако по тропинке между сараями на нее действительно мчался мотоциклист, как две капли воды похожий на покойного Костоломова. Такая же черная кожаная куртка, такой же круглый шлем, закрывающий лицо и превращающий мотоциклиста в таинственное инопланетное существо…

Теперь ей стало еще страшнее.

Ведь она своими глазами видела Костоломова мертвым – и вот он снова катит на нее на своем драндулете, словно выбрался из могилы с единственной целью довести ее до инфаркта!..

Однако Надежда Николаевна Лебедева была женщина умная, решительная и не слишком трусливая. Конечно, и у нее были свои слабости – например, она очень боялась мышей. Но в живых мертвецов, зомби и выходцев с того света она не верила, считая их порождением беззастенчивых голливудских сценаристов.

У всего происходящего должно быть какое-то совершенно реальное, прозаическое объяснение!

Мотоцикл неотвратимо приближался.

Надежда выскочила из проулка на середину пустыря, заметалась, как попавшая в сети рыба…

А из другого проулка вылетел на полном ходу еще один мотоциклист, как две капли воды похожий на первого!

Ну уж нет, она и в одного воскресшего Костоломова не поверила, а уж в двух и подавно не поверит!

Как будто этого было недостаточно, с третьей стороны на пустырь вылетел еще один байкер.

Все три мотоциклиста остановились по углам равностороннего треугольника, в центре которого находилась Надежда Николаевна, не заглушая моторы своих железных коней, наоборот, заставляя их устрашающе взревывать.

Приглядевшись к мотоциклистам, Надежда поняла, что похожими друг на друга и на покойного Костоломова их делают только одинаковые кожаные куртки и безглазые блестящие шлемы. На самом деле один был заметно толще и ниже ростом, другой, наоборот, худой и долговязый, из рукавов кожаной куртки торчали бледные, поросшие рыжим волосом запястья, у третьего же из-под круглого шлема торчала клочковатая, растрепанная черная борода.

– Ребята, чего вам от меня надо? – проговорила Надежда Николаевна, собрав все свое мужество и решительность и добившись того, чтобы ее голос не дрожал.

Мотоциклисты ничего ей не ответили, но словно по какой-то беззвучной команде бросили свои машины вперед, прямо на нее.

Казалось, еще мгновение – и мотоциклы налетят на нее, сомнут, раздавят…

Однако когда их отделяло от Надежды два или три метра, все трое мгновенно изменили направление и помчались вокруг нее по кругу, один за другим.

Моторы мотоциклов ревели, из-под колес вылетали комья грязи.

Надежда стояла в центре этого ревущего круга, боясь пошевелиться. Время словно остановилось для нее. Весь мир исчез, точнее, от него остался только этот пустырь и несущиеся по кругу мотоциклы с их безмолвными и безумными всадниками…

Надежда просто окаменела, вся во власти безумного всепоглощающего ужаса. И этот ужас, надо полагать, помог ей выжить. Если бы она металась по пустырю, то, несомненно, упала бы и тогда вполне могла оказаться под колесами. А так она смогла внимательно разглядеть своих мучителей.

Действительно, на них были одинаковые куртки с надписью «Ангелы ада», как у покойного Костоломова, одинаковые безглазые шлемы, но в остальном они не были похожи друг на друга. Это были живые люди, а не призраки, не ангелы ада, как они себя называли. Очень плохие люди, но живые, из плоти и крови.

Ревущий круг сжимался все теснее и теснее.

Надежда могла бы, протянув руку, дотронуться до любого из мотоциклистов – но такое даже не приходило ей в голову. Она оглохла от рева моторов, почти ослепла от пыли и дыма, задыхалась от запаха бензиновой гари. Даже голос больше не слушался ее.

Голова кружилась от бесконечного вращения ревущих машин, ей казалось, что еще немного – и она потеряет сознание… И упадет…

Вдруг мотоциклисты притормозили, и один из них, тот, у которого из-под шлема торчала борода, проревел:

– Страшно, тетка? Это тебе за Юрку, за Юрку Костоломова!

Из-под шлема его голос доносился глухо и гулко, как из пустой железной бочки.

Мотоциклы снова взревели и понеслись по кругу, снова слившись в ревущее, грозное кольцо.

Надежда почувствовала, как силы покидают ее, ноги подкашиваются. Голова кружилась сильнее и сильнее. Чтобы не смотреть на непрерывно кружащиеся стальные машины, Надежда подняла глаза к небу. Выглянувшее из-за туч солнце показалось ей черным пятном, круглой черной дырой на застиранной простыне неба, как будто весь мир выцвел, превратился в собственный негатив. Запрокинутая голова закружилась еще сильнее. Еще несколько секунд – и Надежда упадет на пыльную землю, прямо под колеса ревущих мотоциклов…

Вдруг в дальнем конце пустыря появилась громоздкая черная машина с затемненными стеклами.

В отличие от мотоциклов, которые громко, угрожающе ревели, эта машина выплыла из проулка в совершенной тишине, как черный призрак на четырех колесах.

Однако мотоциклисты сразу заметили ее.

– Парни, смываемся! – выкрикнул бородач, который, видимо, был у них главным.

В ту же секунду все три мотоцикла прекратили свое кружение, слаженно свернули от центра пустыря и один за другим втянулись в пустой проулок. Даже моторы их больше не ревели, как прежде, как будто притихли, напуганные…

На пустыре наступила оглушительная, невозможная, невыносимая тишина.

Надежда, шатаясь и держась за голову, сделала несколько неуверенных шагов.

Пустырь плыл вокруг нее, кренясь и покачиваясь, как это бывает, когда долго кружишься на карусели или спускаешься на берег с корабля. Постепенно его вращение замедлилось, пыльная земля остановилась. Надежда перевела дыхание.

Вокруг нее был весьма грязный, поросший бурьяном пустырь, тишина, покой… ничто не напоминало о реве моторов, о кружении стальных машин, о грозных фигурах, затянутых в черную кожу.

Только черная машина, стоящая в стороне… квадратная, с резкими угловатыми очертаниями, похожая на катафалк.

Надежда подбежала к этой машине, заколотила в дверцу, закричала срывающимся голосом:

– Кто вы? Чего вы от меня хотите? Что вам от меня нужно? Что все это значит?

Черная машина стояла мрачно и безмолвно, как черный обелиск, как громоздкое надгробие.

Квадратная, тяжеловесная, с непрозрачными черными окнами.

Надежда попыталась заглянуть в одно из этих окон – но увидела в нем только свое собственное отражение. Перекошенное лицо, растрепанные волосы, смазанная тушь…

– Да что же здесь происходит? – выкрикнула она из последних сил.

И в ответ на ее слова черная машина мягко качнулась, задним ходом сдала в проход между двумя сараями и укатила, чуть слышно рыкнув мощным мотором.

Надежда ощутила себя спущенным воздушным шариком. Отгремела веселая музыка, кончился праздник, и вот лежит он, никому не нужный, и ждет дворника, который заметет его вместе с остальным сором в ржавый мусорный бак.

Хотелось опуститься на эту пыльную траву, закрыть глаза и тихо умереть. Или просто лежать так долго-долго. И пускай ничего не происходит, пускай никто ее не хватится, никто не придет, ей, Надежде, все равно, что будет с ней. Голова закружилась, Надежда почувствовала, что падает, и ухватилась за первое, что попалось под руку. Это оказался колючий куст чертополоха.

От боли в ладонях Надежда немного пришла в себя. Проснулись ее решительность и твердый характер.

«Только не падать, – сказала она себе. – Если я лягу на эту пыльную траву, то никогда уже не встану. Очень не хочется умереть на этом отвратительном пустыре».

Она с благодарностью отпустила куст чертополоха и огляделась. Никого не было видно.

«Сволочи, – подумала Надежда и ощутила небывалую злость, – вот теперь – все! Как же я ненавижу этот город!»