Текст книги "Клавесин Марии-Антуанетты"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Кулон странно притягивал ее, он завладел ее сознанием. Он раскачивался из стороны в сторону, и взгляд Марии-Антуанетты послушно следовал за ним. Королева хотела что-то сказать, хотела прервать странный обряд…

Но темная избушка вдруг растаяла, исчезла.

Теперь Мария-Антуанетта стояла на дворцовом балконе рядом с королем, на руках у нее был ребенок. Ее супруг, Луи, улыбался слабой, беспомощной, жалкой улыбкой.

Внизу, возле стен дворца, кипела грязная, грозная, отвратительная толпа – тысячи и тысячи нищих, оборванных женщин. Они заполняли все свободное пространство перед дворцом, волнуясь и выплескиваясь на ухоженные версальские дорожки, как бурное, беснующееся море. Впереди них гарцевала на вороной лошади красавица с жестоким, беспощадным лицом, в красном изорванном платье, в красной шляпе с красными перьями, с кривой саблей в руке… каким-то непостижимым образом королева знала ее имя – Териен де Мерикур…

– Хлеба, хлеба! – кричали тысячи женщин.

– Нужно уехать в Париж… – прошептал Луи, едва разжимая губы, продолжая жалко, вымученно улыбаться. – Там мы будем в безопасности… там есть верные войска…

– Хлеба, хлеба! – неслось снизу.

Вдруг эта картина померкла, словно невидимая рука перевернула следующую страницу.

Теперь королева была одна – с ней не было ни Луи, ни маленького сына. Впрочем, сын, ее маленький Луи, названный именем отца, был с ней – на шее, под черным траурным платьем, она бережно хранила его портрет и локон золотистых волос, спрятанный в детскую перчатку.

Она находилась в жалкой, бедно обставленной комнате – узкая койка, два шатких стула и умывальник составляли всю ее обстановку. Голые стены были сырыми и холодными, от них тянуло ледяным сквозняком, и тело королевы сотрясал мучительный озноб. Дверь была заперта, единственное окно выходило во двор… в пустой тюремный двор, где не росло ни травинки, ни деревца.

Мария-Антуанетта вскочила, подбежала к двери, заколотила в нее кулаками…

За дверью послышались шаги, лязг железа, и равнодушный, незнакомый голос проговорил:

– Уймитесь, гражданка! Соблюдайте революционный порядок!

И от равнодушного спокойствия этого голоса ее обдало ледяным холодом ада…

Мария-Антуанетта вскрикнула, открыла глаза.

Она снова была в крошечной полутемной избушке. В камине пылал огонь, перед ней стояла женщина в черном покрывале, на ее плече сидел черный ворон.

– Что это было? – спросила королева дрожащим, надломленным голосом.

– Владычица ночи показала вам, что будет, если…

– Если – что?

– Если вы не поймете поданный вам знак!

– Знак? Какой знак?

– Вам виднее, моя госпожа!

Ворон на плече у колдуньи внезапно поднял одно крыло, приоткрыл клюв и хрипло, надсадно каркнул:

– Кар… кар-динал…

Или это только померещилось королеве?

Она вспомнила вечер в салоне принцессы и призрак мертвого кардинала за клавесином: красные рукава, упавшие до локтей, красивые сильные руки и странную, мучительную музыку, стекающую с пальцев Красного кардинала…

– Пойдем отсюда… – проговорила Мария-Антуанетта, порывисто схватив свою подругу за руку. – Пойдем прочь, я больше не хочу… больше не могу… мне это совсем не нравится!

Они вышли из приземистого домика. Прежде чем закрыть дверь, принцесса сунула в руку колдуньи тихо звякнувший кошелек, обменялась с ней многозначительным взглядом.

Фиакр ждал их на прежнем месте.

Принцесса Роган помогла Антуанетте сесть, устроилась рядом с ней и вполголоса бросила кучеру:

– Обратно, во дворец! – Она повернулась к королеве и взволнованно прошептала: – Ну что? Что ты видела?

– Ничего! – нервно выкрикнула Мария-Антуанетта, прижав руки к пылающим щекам. – Мне это совсем не понравилось, и я не хочу об этом говорить! И… больше не зови меня на такие ночные прогулки! Это не смешно!

Она закрыла лицо ладонями, потом порывисто опустила руки, приподнялась на сиденье фиакра и воскликнула:

– Давай лучше поговорим о завтрашнем празднике!

– Празднике? – удивленно переспросила принцесса. – А что – разве завтра какой-то праздник?

– Если нет – мы устроим. Мне хочется повеселиться. Мне надоели эти скучные, натянутые физиономии придворных! Нужно жить весело, интересно! Ведь жизнь так коротка… да, ты представляешь, мой деверь, Карл, этот милый шалопай, поспорил со мной на сто тысяч ливров, что всего за семь недель разрушит до основания свой дворец Багатель и заново его отстроит! Ты представляешь себе?

– Сто тысяч ливров? – переспросила принцесса. – Где ты возьмешь такие деньги, если проиграешь?

– Ах, какие глупости! – Мария-Антуанетта отмахнулась от подруги. – Луи даст мне… он меня так любит…

– А где возьмет деньги Карл, если ты выиграешь? Ведь он и так в долгах!

– Ну, достанет где-нибудь! Попросит у Луи, ведь он как-никак его родной брат!

– Бедный Луи! – вздохнула принцесса.

Дмитрий Алексеевич поднялся на крыльцо бывшего дворца Нарышкиных и потянул на себя бронзовую ручку, до ослепительного блеска вытертую руками бесчисленных посетителей. Раньше, он помнил, здесь был Дом дружбы с народами зарубежных стран, теперь на стене тоже висела какая-то вывеска, но он не успел прочитать, что на ней написано.

Он вошел в просторный холл – плавный изгиб мраморной лестницы, огромные зеркала в золоченых рамах, копии античных статуй. Сбоку от лестницы, за невзрачной конторкой, сидела дежурная, неприметная тетечка в чем-то тускло-мышином. Позади нее в неглубокой нише затаилась приземистая особа лет пятидесяти в строгом темно-синем делегатском костюме, строгой белой блузке, строгих металлических очках, с административным выражением лица.

– Вы к кому? – осведомилась она, взглянув на Старыгина поверх очков. – Вы откуда? Вы из Белуджистана?

– Нет, я из Эрмитажа, – честно признался Старыгин. – Кто у вас ведает обстановкой дворца?

– Ах, вы не по линии международных отношений… – поскучнела дама. – Обстановкой ведает Татьяна Кондратьевна, она сидит в двести четвертой комнате.

Тут она выскочила из своего укрытия и бросилась к дверям.

В холле дворца появились удивительные люди.

Их было четверо. Они были в широких разноцветных штанах, в узких шелковых кафтанах и с огромными чалмами на голове. У шедшего впереди чалма была зеленая, у остальных – белоснежные. Шелковые кафтаны пришельцев были увешаны какими-то необыкновенными орденами.

Но самое удивительное в них было не это.

Пришельцы широко улыбались, демонстрируя свои зубы. Зубы у них были черные и заостренные, как зубья двуручной пилы, поэтому удивительные гости напоминали то ли стаю ярко наряженных мультипликационных акул, то ли второстепенных персонажей из малобюджетного фильма ужасов.

– Здравствуйте, господа! – обратилась к пришельцам административная дама. – Рада приветствовать в вашем лице дружественный народ Белуджистана…

Главный пришелец разразился короткой речью на незнакомом Старыгину языке, все остальные поддержали своего вождя дружными выкриками. При этом они, должно быть, в соответствии со своими национальными обычаями подпрыгивали на месте и дружно хлопали в ладоши.

Старыгин пожал плечами и поспешил на второй этаж – туда, где, по его представлениям, должен был находиться кабинет номер двести четыре.

К счастью, нужная комната располагалась очень близко от лестничной площадки. Старыгин постучал, дождался ответа и вошел внутрь.

Комната была заставлена старинной мебелью – не хуже, чем средний антикварный магазин. Кресла и столы, диваны и разнообразные шкафчики занимали все свободное пространство и местами даже громоздились друг на друга.

– Эй, есть тут кто-нибудь? – окликнул Дмитрий Алексеевич, удивленно оглядывая помещение.

– Тут я, тут! – раздался откуда-то снизу полузадушенный голос, и из-под письменного стола красного дерева выбралась худощавая, коротко стриженная женщина средних лет. – Вы по какому вопросу? – осведомилась она, отряхивая бесформенное серое платье, и вдруг воскликнула: – Дима! Старыгин! Это ты, что ли?

– Я… – признался Дмитрий Алексеевич, вглядываясь в лицо женщины. – А вы… простите… что-то я не узнаю…

– Да это же я, Таня Зайцева! – выпалила женщина, приближаясь к Старыгину. – Неужели не узнаешь?

Старыгин удивленно заморгал, пытаясь разглядеть в этой малопривлекательной особе симпатичную светленькую девушку, с которой они учились на одном курсе Академии художеств.

С некоторым усилием это ему все же удалось, и он радостно воскликнул:

– Танька! Правда, ты! Ну, как ты живешь? Где работаешь? Ах, ну да, что же я спрашиваю!

– Да, вот здесь я и работаю… – Татьяна немного поскучнела, но тут же снова оживилась: – А помнишь, как мы с тобой на втором курсе Справедливость разрисовали?

Старыгин тут же вспомнил, как они, пробравшись ночью в главное здание Академии, расписали масляными красками мраморную статую (аллегория Справедливости, французская копия с римского оригинала). Верхнюю часть аллегории они разрисовали сине-белыми полосками, как бы нарядив статую в застиранную тельняшку, на щеках изобразили ромашки, а пышный зад статуи… декан рвал и метал, пытаясь выявить виновных, но студенты держались насмерть, не выдали зачинщиков и исполнителей!

Старыгин блаженно улыбнулся. Славные были времена!

– А помнишь, как нас ребята послали в поселок за вином, а мы вместо вина на все деньги накупили конфет? Нас тогда чуть не убили!

Дмитрий Алексеевич вспомнил и это, но невольно подумал: обычно такие случаи из своего далекого студенческого прошлого хорошо помнят те, у кого после этого в жизни ничего интересного не происходило. Кстати, и фамилия у Татьяны та же, что была в Академии, так что, скорее всего, замужем она тоже не была.

– А ты, я знаю, в Эрмитаже работаешь! – с легкой завистью проговорила Татьяна. – Я о тебе часто читаю в газетах и журналах!

– Ну, не так уж часто… – Старыгин засмущался.

– А сейчас-то ты сюда по какому делу? – спохватилась Татьяна.

– Да вот, знаешь, хотел проследить судьбу нескольких вещей… – начал Старыгин. – Кое-какие предметы из обстановки этого дворца…

– Что тебя конкретно интересует? – Татьяна перешла на деловой, сосредоточенный тон. – Ведь в этом дворце обстановка неоднократно менялась. Одно дело – обстановка первой четверти девятнадцатого века, когда здесь жили Нарышкины, другое – во второй половине века, когда дворец перешел к Шуваловым…

– Наверное, то, что меня интересует, относится к началу девятнадцатого века.

– То есть к тому времени, когда здесь жила Мария Антоновна Нарышкина с мужем?

– Мария Антоновна? – переспросил Старыгин. – Знакомое сочетание имени и отчества!

– Ну да, Мария Антоновна Нарышкина, фаворитка Александра Первого. Удивительной красоты была женщина!

– А ты не знаешь – она увлекалась музыкой? Дело в том, что мне попался на глаза клавесин, украшенный гербом Нарышкиных, так вот, я хотел бы узнать, где он стоял и с какими предметами мебели мог соседствовать?

– Клавесин Марии Антоновны? – Глаза Татьяны загорелись. – Вот бы мне такой в коллекцию!

Старыгин оглядел завалы мебели и подумал, что вряд ли это безобразие можно назвать коллекцией. Татьяна перехватила его взгляд и залилась краской:

– Да, я понимаю, у меня здесь нет порядка, но это – не моя вина! Мне выделили только одну комнату, и я пытаюсь сохранить здесь самые ценные предметы. А то, понимаешь, приезжают дикие люди с разных концов света, некоторые буквально вчера выбрались из каменного века, приличной мебели в глаза не видели, и обращаются с красным деревом и палисандром как с сосновыми табуретками.

Старыгин вспомнил чернозубых посетителей, с которыми он столкнулся в холле, и посочувствовал Татьяне.

– Можешь себе представить, в прошлом году приехала делегация с Маркизовых островов, так они потребовали, чтобы в их честь посреди колонного зала развели костер! Оказывается, у них принято так делать в случае приема важного гостя. Причем на этом костре полагается поджарить кого-нибудь из принимающей стороны. Чтобы потом подать его к столу. Ну, на этом они настаивать не стали, уже были наслышаны, что у нас это не принято, а костер требовали… так я еле отстояла ампирный мебельный гарнитур!

– Ужас какой! – посочувствовал коллеге Старыгин. – Так что насчет клавесина? Не знаешь, где он мог стоять?

– Клавесин, клавесин… – забормотала Татьяна и углубилась в мебельные завалы.

Через несколько минут откуда-то издалека до Старыгина донесся ее приглушенный голос:

– Дим, пробирайся сюда! Я кое-что нашла!

Дмитрий Алексеевич двинулся на голос, боком протискиваясь между креслами и столами.

– Осторожнее около круглого шкафа! – предупредила его Татьяна из самого дальнего угла комнаты. – У него верхняя дверца падает в самый неподходящий момент.

Предупреждение оказалось очень своевременным: Старыгин как раз пробирался мимо ампирного шкафа, отделанного бронзой, с круглым верхом, напоминающим античный храм. При приближении Старыгина передняя часть храма, игравшая роль дверцы шкафа, со скрипом откинулась, едва не опустившись ему на голову. К счастью, Старыгин был предупрежден и успел перехватить дверцу рукой. Чертыхнувшись, он поставил ее на место и продолжил свое опасное путешествие.

– Я здесь, сверни налево! – окликнула его Татьяна, и он наконец увидел ее. Его соученица стояла перед низким диваном, на котором была установлена картина в резной раме.

Картина приковала к себе взгляд Дмитрия Алексеевича.

Точнее, не картина, а лицо изображенной на ней женщины. Яркое, выразительное, поражающее незамутненным сиянием молодости и в то же время – каким-то врожденным величием. Темно-синие, как предгрозовое небо, глаза удивительно гармонировали с поразительной белизной кожи и темными вьющимися волосами. В лице этой женщины была и юношеская свежесть, и зрелая аристократическая красота. Даже чуть тяжеловатая нижняя губа нисколько не портила ее, только придавала лицу немного капризное, самонадеянное выражение.

– Кто это? – спросил Старыгин, любуясь портретом.

– Ага, вижу, и ты не устоял перед ее красотой! – усмехнулась Татьяна. – Это она, бывшая хозяйка нашего дворца, Мария Антоновна Нарышкина, фаворитка императора Александра Первого…

– У императора губа была не дура! – восхищенно проговорил Дмитрий Алексеевич.

– Это точно. Но ведь ты, кажется, интересовался клавесином?

Старыгин с трудом оторвал взгляд от лица красавицы и присмотрелся к фону картины.

Мария Нарышкина была изображена в нарядной, богато обставленной комнате. Она стояла, облокотясь на ампирный секретер красного дерева, позади нее виднелся букет чайных роз, которые своим нежным сиянием подчеркивали удивительную белизну ее лица. В глубине комнаты, чуть в стороне от героини, виднелся музыкальный инструмент, на котором стояли раскрытые ноты. Приглядевшись к этому инструменту, Старыгин с удивлением и радостью узнал клавесин – тот самый, который он видел в антикварном магазине Пауцкого. Те же плавные изгибы корпуса, та же изящная резьба боковых панелей – вне всякого сомнения, это был тот самый инструмент!

– Да, это тот самый клавесин! – проговорил он уверенно. – А что это за картина, и какая комната на ней изображена?

– Комната – это так называемый «собственный кабинет» Марии Антоновны, малый салон, в котором она принимала самых близких друзей, в том числе – государя императора. Собственно, «малым» этот салон можно считать только в сравнении с другими дворцовыми помещениями, моя, скажем, квартира поместилась бы в этом салоне целиком, вместе с кухней, ванной и лестничной площадкой. В этом «собственном кабинете» Нарышкина с гостями музицировала, обсуждала литературные новинки и парижские моды…

– Откуда ты об этом знаешь?

– Из воспоминаний камергера Зиновьева, который иногда бывал на этих вечерах. Он был человек остроумный и наблюдательный и подробно записывал свои впечатления.

– А что из обстановки этого кабинета сохранилось до нашего времени? – поинтересовался Старыгин.

– К сожалению, это очень трудно установить! – вздохнула Татьяна. – Участники вечеров Марии Антоновны вряд ли обращали внимание на обстановку. Так что, кроме этой картины, вряд ли ты найдешь какие-то источники. Ну, ты видишь на этой картине свой клавесин и еще секретер – к сожалению, это все!..

– А кто автор полотна? – не сдавался Старыгин. – Случайно не Боровиковский?

– Ты сам назвал это имя! – оживилась Татьяна. – Мне тоже кажется, что картина принадлежит кисти Боровиковского. Однако подписи на ней нет, а когда я попыталась доказать авторство портрета Боровиковскому, серьезные искусствоведы чуть не подняли меня на смех. Действительно, кто я такая – не имею ни ученой степени, ни серьезных научных работ… – в голосе Татьяны прозвучала застарелая обида.

– Если не сам Боровиковский, то определенно кто-то из его учеников! – задумчиво проговорил Старыгин, вблизи осматривая картину. Он перевернул ее и, приглядевшись к изнанке холста, повторил: – Определенно, или сам Владимир Лукич, или художник из его ближайшего окружения!

– Если бы ты смог это доказать! – мечтательно проговорила Татьяна. – Это было бы настоящее открытие!

– Попробую, – протянул Старыгин. – Тем более что это и в моих интересах. А что ты можешь сказать об этом секретере? – Он показал на предмет мебели, на который облокотилась фаворитка императора.

– Странно… – Татьяна пригляделась к портрету. – Верхняя часть этого секретера мне что-то очень напоминает…

– Я даже знаю что! – Старыгин вскочил и отправился в обратный путь среди мебельных завалов. Через несколько минут он остановился и позвал Татьяну: – Иди-ка сюда! Посмотри на это!

Он стоял возле того самого ампирного шкафа, увенчанного подобием античного храма, стенка которого то и дело распахивалась, падая на проходящих мимо людей.

– Посмотри-ка на этот шкаф сбоку. Вот отсюда… видишь?

Татьяна зашла сбоку и приподнялась на цыпочки.

– Ну да, – неуверенно проговорила она. – Это очень похоже на верх того секретера… как же я сразу не заметила? Хожу мимо этого шкафа каждый день, уворачиваюсь от этой падающей дверцы, и мне даже в голову не пришло…

– Ты просто смотришь на него снизу, поэтому и не узнала, – утешил ее Дмитрий Алексеевич. – Кроме того, на картине секретер изображен сбоку, поэтому не видны эти колонны. А так – это, безусловно, верхняя часть того самого секретера.

– Ну надо же! Потому эта дверца все время и открывается, что этот храмик стоит не на своем месте!

– Ну да, это – так называемая «женатая» мебель, то есть составленная из двух разнородных предметов – верх секретера соединен с нижней частью шкафа.

Старыгин приподнялся на цыпочки и внимательно осмотрел верхнюю часть мебели. При этом он вспомнил наставления Сверчкова, специалиста по мебельным тайникам.

Античный храмик выглядел совершенно невинно, как будто не таил в себе никаких секретов.

В соответствии с канонами стиля ампир он был совершенно симметричен, небольшие колонны ничем не отличались друг от друга, декоративные детали выглядели совершенно одинаково. Дверца легко открылась, и Старыгин тщательно обследовал храмик изнутри, даже простукал его стенки.

Звук везде был одинаковый, никаких пустот не наблюдалось, так что можно было сделать однозначный вывод – если в секретере и был тайник, то не здесь, не в верхней его части.

– Что это ты ищешь? – заинтересовалась Татьяна странными манипуляциями своего соученика. – Уж не увлекся ли ты кладоискательством? Эта зараза, знаешь ли, до добра не доводит!

– Нет, что ты! – смущенно ответил Старыгин, отряхивая костюм. – Просто проверяю одну научную гипотезу… а где может быть нижняя часть секретера?

– Не представляю… когда я пришла сюда работать, шкаф уже стоял на этом самом месте, и храмик украшал его верх. Так что я была уверена, что он является его неотъемлемой частью. Все остальные помещения дворца я тщательно обследовала и нигде не встречала ничего похожего на этот секретер.

– А давно ты здесь работаешь? – поинтересовался Старыгин.

– Давно, уже пятнадцать лет! С тех самых пор, как здесь обосновался этот самый Дом международного сотрудничества. Дольше меня здесь работает только Вилен Револьдович.

– Кто?! – удивленно переспросил Старыгин.

– Вилен Револьдович, – повторила Татьяна. – Это у нашего завхоза такое экзотическое имя-отчество. Он здесь работает вообще чуть ли не со дня сотворения мира.

– А нельзя ли с этим Виленом Револьверовичем пообщаться? – Старыгин умоляюще посмотрел на Татьяну.

– Для тебя – все, что угодно, – согласилась та. – Хотя, честно говоря, не знаю, чем он тебе поможет. Говорю же – я внимательно обследовала все помещения дворца! Все предметы, которые представляют историческую или художественную ценность, я взяла на учет и внесла в подробный каталог.

Завхоз Вилен Револьдович обитал в сыроватом и темноватом дворцовом подвале. Сводчатые потолки подвала уходили вдаль, теряясь в мрачной полутьме.

Завхоз уставился на неожиданных посетителей поверх круглых очков, его густые кустистые брови полезли вверх, как у пожилого рассерженного скотч-терьера:

– Кто такие? По какому поводу?

Приглядевшись, он узнал Татьяну и пригласил гостей в свои просторные владения.

– Дмитрий Алексеевич – сотрудник Эрмитажа, – представила Татьяна сокурсника Старыгина. – Он интересуется историей нашего дворца, а поскольку вы здесь работаете дольше всех, он хочет с вами побеседовать.

– Побеседовать – это можно, отчего не побеседовать! – проговорил завхоз. – Могу и чаем вас угостить, а то какая же беседа без чая? У меня чай хороший, особенный, из старых запасов.

Он предложил гостям неказистые хромоногие стулья и повернулся к невысокому шкафчику, накрытому вытертой клетчатой клеенкой. На клеенке красовался новенький электрический чайник и стоял заварочный, фарфоровый, в синих с золотом узорах.

– Это точно, что я здесь дольше всех работаю! – проговорил завхоз, включая чайник в сеть. – Я тут еще при Сан Саныче работал, и даже при Пал Палыче…

– Это кто же такие? – поинтересовался Старыгин.

– Не знаете? – удивился завхоз. – Вот что значит – молодежь! Таких людей не знают! Сан Саныч – это директор статистического управления, которое тут прежде было, до этого дома международного. Солидный был человек, авторитетный! Пешком никогда не ходил, только на черной «Волге». Даже если в соседний дом нужно – непременно «Волгу» вызывал. Сразу видно – настоящий начальник, не нынешним чета! А Пал Палыч – этот еще раньше, до него работал, когда здесь институт научный был по вопросам оленеводства.

– А тот что – на оленях ездил? – поинтересовался Старыгин.

– Зачем на оленях? – Завхоз нисколько не удивился. – Олени – они к нашему климату непривычные и вообще в городе жить не любят. Пал Палыч, тот больше на «ЗИМе» ездил. Хороший такой черный «ЗИМ», просторный… сейчас таких не делают!

Чайник вскипел и отключился. Завхоз серьезно и основательно сполоснул заварочный чайничек, насыпал в него три ложки заварки и залил кипятком.

Уже при виде заварки в душе у Старыгина шевельнулось нехорошее предчувствие, а когда по комнате поплыл ядреный аромат свежезаваренного веника, это предчувствие превратилось в твердую уверенность: пить этот чай можно только под общим наркозом.

– Вот вы попробуете мой чай и скажете, что он куда лучше всякого импортного, какой сейчас продают! – хвалился завхоз, наливая чай в большие фаянсовые кружки. – Нынешние-то чаи, они никуда не годятся. В них ни вкуса, ни цвета, одно только и есть, что название да упаковка красивая. За упаковку и дерут немыслимые деньги. А у меня чай настоящий, краснодарский…

Чем завхозовский чай, безусловно, отличался, так это цветом. Цвет у него был почти черный, как будто Вилен Револьдович развел в заварочном чайнике целую банку гуталина. Да и вкус тоже был соответствующий, гуталиновый.

Старыгин пригубил подозрительный напиток, покосился на разговорчивого завхоза и осторожно отставил кружку.

– Что же вы не пьете? – коршуном вскинулся Вилен Револьдович, заметив этот маневр своего гостя. – Вы такого чая больше нигде не попробуете…

«И слава богу! – подумал Старыгин. – Вот уж без чего я точно сумею прожить!»

Вслух же он проговорил совсем другое:

– Хороший чай, крепкий… только сахару у вас не найдется? Я чай обычно с сахаром пью.

Он подумал, что сахар хоть немного отобьет привкус березового веника и разведенного гуталина.

– Сахар? – неодобрительно переспросил завхоз. – Сахар в чай класть – только вкус портить… да и вредно, уровень сахара в крови повышается… знаете, как говорят: сахар – это белая смерть! Ну, вы-то, конечно, человек молодой, вам об этом еще рано думать… ладно, хотите с сахаром – ваше дело.

Он поднял край клетчатой клеенки, которой был накрыт стол, и выдвинул ящик. Там у него стояла старенькая фаянсовая сахарница и пара запасных кружек.

– Ну, вот он, сахар! – проворчал Вилен Револьдович. – Кладите, если уж привыкли! Я сам-то сахар не употребляю, но на всякий случай запасец имею, мало ли, кто-то вроде вас придет…

– Постойте! – Старыгин уставился на выдвинутый ящик. – Что это у вас?

– Как – что? – удивился завхоз. – Сахар. Вы же просили сахар? Или уже передумали? Так это правильно, от сахара, молодой человек, один только вред…

– Нет, я не про это.

Старыгин бережно завернул край клеенки, опустился на колени и принялся ощупывать шкафчик завхоза.

– Дима, что ты там нашел? – осведомилась Татьяна, заглядывая через плечо Старыгина.

– Вилен Револьдович, можно вас попросить снять все со стола? – пропыхтел Старыгин, не поднимаясь с колен.

– А что такое? А в чем дело? Я не понимаю… – забеспокоился завхоз. – Это инвентарное имущество…

– Что?! – воскликнула Татьяна. – Неужели это он?

– Кто – он? – Вилен Револьдович покраснел, потом побледнел. – Ежели вы что, так я ничего, это вы напрасно! У меня одних благодарностей восемь штук! Я этим шкафчиком спокон веку пользуюсь… у него номер инвентарный имеется, так что все по закону… еще при Сан Саныче и Пал Палыче…

– Вас никто ни в чем не обвиняет! – заверил его Старыгин. – Только прошу вас, освободите стол! Я должен его внимательно осмотреть!

Завхоз засуетился и с помощью Татьяны убрал со стола чайник и чашки. Татьяна сняла клеенку и изумленно уставилась на открывшийся ее глазам предмет мебели.

Это был рассохшийся, перекосившийся шкафчик, местами прожженный сигаретами, местами покрытый пятнами от горячих стаканов и кружек. Дверцу шкафчика пересекала кривая трещина, ручки отсутствовали. Однако кое-где сквозь грязь и царапины просматривалась благородная фактура красного дерева, и сама форма шкафчика выдавала его дворцовое происхождение. При некотором воображении в нем еще просматривался намек на ампир.

– Неужели это он? – выдохнула Татьяна, молитвенно сложив руки.

– Если не ошибаюсь, это нижняя часть от того секретера! – подтвердил Старыгин. – Надо, конечно, провести сравнительный анализ древесины и декоративных мотивов, но на первый взгляд… конечно, потребуется профессиональная реставрация…

– Надо же! А я и внимания на него не обратила! – Голос Татьяны звучал виновато. – Сколько я его помню, он всегда был накрыт клеенкой, так что мне и в голову не пришло проверить… надо же, что значит настоящий профессионал! Ты только увидел его – и сразу понял! – Она смотрела на Старыгина в полном восторге.

– Да какое там! – отмахнулся Дмитрий. – Я случайно заметил! Обратил внимание на красивый ящик…

– Я, конечно, прошу прощения, – вмешался в разговор Вилен Револьдович. – У вас тут что – этот… экспонантнашелся? А у меня это – инвентарный номер такой-то! И вообще, на чем мне прикажете чай пить? Я, между прочим, ветеран труда и заслуженный работник культуры! Мне чай пить никто не запрещал, такого указания не было! У меня давление повышенное и радикулит третьей стадии, так что чай пить очень даже полезно!

– Вилен Револьдович, дорогой! – повернулась к нему Татьяна. – Я вам на свои собственные деньги куплю новый хороший шкафчик и плюс к нему чайный сервиз, только отдайте мне это ваше инвентарное имущество! Оно должно в музее находиться. Здесь, сами видите, для него неподходящие условия.

– Ну ладно, если другой купите – я не возражаю… – завхоз потупился. – А можно мне такую большую кружку с петухом? Я в одном магазине видел, уж очень петух красивый!

– Будет вам петух! – заверила его Татьяна.

Старыгин тем временем делал ей какие-то странные знаки: подмигивал, двигал бровями, показывал взглядом на завхоза. Поскольку Татьяна никак не реагировала на его мимику, он придвинулся поближе и прошептал одними губами:

– Отвлеки его на несколько минут!

Татьяна чуть заметно кивнула и обратилась к завхозу:

– Вилен Револьдович, у меня к вам есть небольшой разговор.

– Если насчет отопления – так это я сразу однозначно скажу: пока не будет команды от вышестоящих органов, я отопление включить не могу, у меня такого права нет!

– Да нет, я совсем по другому поводу. У вас здесь, я смотрю, очень много свободного места в подвале, так нельзя ли здесь кое-что из моих экспонатов разместить?

– Не положено! – завхоз посуровел. – Сама же говоришь, тут условия неподходящие, сырость и все такое! Твоим экспонантамособые условия требуются…

– А вот там, в дальнем конце, там, по-моему, сухо, а что здесь холоднее, так это даже хорошо…

Она подхватила вяло упиравшегося завхоза под локоть и увела в глубину подвала.

Старыгин, воспользовавшись моментом, приступил к обследованию своей находки.

Первым делом он внимательно ее осмотрел.

Как уже было сказано, многострадальный шкафчик после многолетнего пребывания в подвале и ежедневных чаепитий выглядел не лучшим образом. Он был перекошен, исцарапан и ободран, так что углядеть нарушения симметрии или разницу в отделке не представлялось возможным. Тогда Дмитрий Алексеевич тщательно ощупал стенки и верхнюю крышку секретера, полагаясь на свою интуицию и на чувствительные руки реставратора.

Интуиция предательски молчала, и знаменитые руки Старыгина не чувствовали ничего интересного, кроме многочисленных трещин, вмятин и царапин.

Старыгин почесал в затылке, вздохнул и пригорюнился. Неужели все зря? Неужели его поход во дворец Нарышкиных не принесет никакого результата?

Напоследок он выдвинул верхний ящик, в котором запасливый завхоз держал сахар. Ящик не выдвигался до самого конца, ему что-то определенно мешало.

Дмитрий Алексеевич снова опустился на колени и запустил руку внутрь шкафчика, чтобы нащупать, что же не дает ящику выдвинуться.

Внизу, на днище ящика, он нащупал что-то вроде металлической защелки. Повернув ее, он сумел извлечь ящик и отставил его в сторону. Теперь, уже предчувствуя удачу, он вновь по самое плечо запустил руку в образовавшуюся пустоту.

В глубине, там, где только что находилась задняя стенка ящика, он нащупал дверцу.

На этот раз интуиция радостно пела на разные голоса, от дисканта до могучего баса, а в кончиках пальцев ощущалась знакомая вибрация. Такую вибрацию Дмитрий Алексеевич чувствовал, когда под второсортной живописью малоизвестного художника находил шедевр кого-нибудь из великих художников прошлого.