Текст книги "Закат на Босфоре"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава восьмая

Фома Степанович Сушкин всю жизнь страдал через свою доброту. Сколько раз, бывало, по своей доброте бесконечной давал деньги в долг под самые незначительные проценты… Конечно, закладец какой-нибудь обязательно требовал, но ведь заклад – это такая вещь… Его ведь еще продать нужно, а деньги – они деньги и есть… И никогда за это не видел никакой благодарности, да еще злые языки прозвали его Фомой Неверящим.

Как-то вдове одной дал взаймы под залог кольца обручального, ребенку якобы на лечение, – да кто ж ее проверит, ребенку либо кому другому… Так ведь опоздала с возвратом, легкомысленная особа, он, конечно, колечко ей и не отдал. Такой порядок. Хорошее было колечко, бриллиант чистой воды. В ногах вдовица валялась, память, мол, о муже убитом. Но надо же и совесть знать. Долг он ведь платежом красен, это всякому известно…

Потом, правда, дела плохо пошли. То тебе красные, то тебе зеленые – все норовят бедного старика ограбить, последнее отнять… Конечно, при белых поспокойнее стало, купил себе Фома Степанович в Ялте хорошее солидное дело. Так ведь не удержались белые, чтоб им ни дна ни покрышки! Еле успел бедный старик на пароход, почти ничего с собой не удалось увезти – только что бриллиантов сумочку да золотишка укладочку.

Здесь, в Константинополе, открыл дело – маленькую лавочку, кое-как перебивался с хлеба на квас… Тоже, конечно, и взаймы давал, если закладец хороший. Случалось, покупал кое-что за полцены, ну это уж как водится. Здесь только главное – в людях разбираться, а уж в этом-то Фома Степанович большой дока: человек еще в лавочку не вошел, а уж Фома Степанович знает: этому ни под какой залог давать нельзя, а этому – очень даже запросто, если, конечно, закладец стоящий.

Хорошие клиентки – дамочки, которые легкого поведения, певички всякие из кабаре, танцорки. Перехватит взаймы на несколько дней под какое-нибудь украшение, потом от полюбовника или другого кого денег получит и бежит, выкупает, на проценты не скупится…

Другой раз, бывает, офицер придет – лицо бледное, в подглазьях синяки – сразу видно, кокаинчиком балуется или морфием. Занюханный уже… А кокаин-то дорог! Заложит портсигар золотой или перстень фамильный. Тут уж надо ухо востро держать: кокаинист – человек опасный. Зато если залог хороший оставит, почти наверняка за ним не придет: или сам застрелится, или его кто убьет.

А уж если приходят дамы из благородных, эмигрантки обнищавшие, тут уж дело, можно сказать, наивыгоднейшее. Принесет такая колечко либо брошечку, а сама-то как тень, одни глаза на лице остались. И говорит тихо, все больше в пол смотрит. Сколько денег не дай под залог – она всему рада, потому что голодная. С таким залогом Фома и срока не ждет, потому что точно знает – не придет дама выкупать, неоткуда ей денег взять, разве что совсем отчается и на панель пойдет. Но эти-то, из благородных, не все на панель соглашаются, иная предпочтет с голоду умереть под забором где-нибудь.

Квартиру Фома снял хоть с виду и незаметную, но двери, да и замки в них, крепкие поставил. Нанял в услужение турчанку Фатиму – совсем глухая старуха, но дело свое – убрать, там, бельишко постирать, обед приготовить – справно понимает. И двери открытыми никогда не оставит – понимает, что у хозяина дела деликатные, ценности в доме немалые, осторожным надобно быть.

Так потихонечку коммерция движется. Ему, Фоме-то, старичку богобоязненному, много и не надо. Ест он мало, одевается скромно, бедно даже. А денежки-то копятся, и уже скоро можно будет какое-нибудь дело открыть крупное…

Но вот с этим посетителем как-то непонятно вышло. Вроде бы приличный с виду господин – правда, из своих, из русских, а это уже хуже. Но с самого начала сердце у Фомы Степановича как-то нехорошо дернулось, что-то не то почувствовало… Однако господин показал в мешочке замшевом такое ожерелье хорошее, что Фома Степанович к сердцу своему не прислушался. Бриллиантики так и засияли, так и засверкали, совсем Фому Степановича ослепили, совсем разума лишили. Нет бы поосторожнее, нет бы поберечься, а он поглупел от блеска на старости лет, сел за стоечку свою, принялся бриллиантики разглядывать – лупу в глаз, пинцетик в руку… А бриллиантики – прелесть, конфетка, чистая вода.

Фома Степанович ослеп, оглох, а как глаза-то поднял – господинчик подлый дверь уже изнутри запер и целится из «нагана».

Фома Степанович человек тертый, опытный, у самого «браунинг» под прилавком, в России всему научишься. Но только он тихохонько за «браунингом» руку потянул, как стервец этот «наганом» своим повел, курком щелкнул, глаза поганые вылупил и рявкнул:

– Р-руки, старая сволочь!

Тут Фома Степанович по-настоящему испугался. Все ведь, стервец, отберет. Подчистую ограбит. А этот-то, басурман, к нему за стоечку зашел, руки связал, «наган» спрятал, к шее стальной узкий нож приставил и начал, подлая его душа, вопросы всякие задавать… Фома Степанович очень удивился: думал, его грабить будут, а тут вопросы какие-то дурацкие… Ну, Фома сразу ему ответил, все рассказал – черт его знает, зачем ему это надо, безбожнику, может, он из какой-нибудь контрразведки или еще чего такого… Хотя сердце все так же нехорошо дергалось и чувствовал Фома Степанович, что добром это не кончится, и что господинчик этот ни из какой не из контрразведки, и нож его такой страшный был, и вроде как от него пахло самой настоящей смертью.

Все рассказал Фома, о чем его спрашивали, все как на духу. А этот безбожник глазищами своими смотрит, как буравит, и говорит:

– Ну, кровосос старый, ничего не наврал? Ничего не утаил?

– Перекрестился бы, – Фома отвечает, – да руки связаны.

– Ну, это ладно, я тебе верю. Ты бы мне не стал врать. Не то чтобы я тебя в честность твою верю, а просто ты бы побоялся. А что руки связаны – так это не бойся, руки я тебе развяжу.

И правда, разрезал ножом своим веревки… Фома только было руками пошевелил, чтобы кровь разогнать, а тут тот же нож прямо в затылок ему воткнулся…

Фома и подумать ничего не успел: был Фома Сушкин – и нет его, как будто и не было.

– Сегодня я видел одного типа три раза, – сообщил Борис.

– Вот как? – Полковник Горецкий встревоженно поднял брови. – Что же это за тип, что он собой представляет?

– Такой… вертлявый господинчик. Одет вроде прилично, но по лицу – форменный жулик.

– А вы и лицо разглядели? – полюбопытствовал Горецкий.

– Лицо у него так себе, можно сказать, что дрянь лицо, и усики мерзейшие…

– Что – усики? Да говорите же, Борис Андреевич, это очень серьезно!

– Усики он то приклеит, то сорвет, и шляпы тоже меняет, – усмехнулся Борис. – Утром был в котелке, а потом надел такой… пирожок. Скоро до чалмы дойдет!

– Вы напрасно смеетесь! Где вы его видели?

– У отеля видел, потом вечером – когда Анджелу в «Грезу» провожал… Один Бог знает, как мне надоели ее песенки!

– Это ваше личное дело, – сухо заметил Горецкий, – служба есть служба, она никогда не бывает приятной.

– Ну… – замялся Борис, – я бы так не сказал. И еще я того типа заметил сегодня днем, когда хотел в госпиталь зайти – Петра навестить да сестре немного денег передать.

– Надеюсь, в госпиталь вы после этого не пошли?

– Разумеется, не пошел, за кого вы меня принимаете, Аркадий Петрович, право слово! Чтоб я еще сестру родную подставлял под удар! Только Варвару так и не повидал, а она небось волнуется – куда это я подевался?

– К Варваре Андреевне я уже посылал Саенко.

Саенко был верный ординарец полковника Горецкого, последовавший за ним в Константинополь. Он обладал удивительным качеством везде и в любой ситуации чувствовать себя как дома, быстро освоился и за границей и легко договаривался о любом деле с турками, хотя языка не знал.

– А сейчас вы уверены, что этот подозрительный тип не проследил вас до моего дома?

– Я был осторожен, сумел уйти от него на Пери – там такое столпотворение, сами знаете.

– Гм, но все же, Борис Андреевич, надо нам с вами менять тактику. Слежка за вами говорит о том, что вами заинтересовались. Ваша прелестная пассия, несомненно, рассказала своей подруге о вас. А что послали бездарного типа, то, во-первых, это с их стороны предварительная прикидка, а во-вторых, они же не знают, что вы выполняли многие мои поручения и научились определять слежку.

– И еще многому другому, необходимому в нашей с вами профессии, – вздохнул Борис.

– Все же, голубчик, нашим вечерним беседам пришел конец, – твердо проговорил полковник, – как я ни стараюсь выглядеть незаметно, думаю, что компетентным людям известны мои связи с англичанами. Так что если нас с вами увидят вместе – вся операция полетит в тартарары.

– Значит, как раньше, в Феодосии – через Саенко?

– Нет, тут Саенко не подходит. Если вы сумеете заинтересовать соратников Гюзели по-настоящему, то слежку за вами будут вести профессионально, так что каждый ваш шаг будет на виду. Вы не должны до поры до времени вызывать у них ни малейших подозрений. Придется нам общаться при помощи «почтового ящика». Каждый вечер вы будете составлять краткое донесение и оставлять его в ресторане у Луиджи – он предупрежден, так что всегда будет принимать у вас плату сам, таким образом вы сможете передать ему донесение незаметно.

– Да, но мои ежедневные посещения Луиджи тоже могут вызвать подозрения! Правда, я могу, конечно, послать коридорного или лакея, если хорошо заплатить ему…

– Боже вас упаси! – Горецкий даже вскочил с кресла, где сидел, рассеянно посасывая нераскуренную трубку. – Дело в том, что гостиничная и домашняя челядь кишит чернокожими различных национальностей. В основном это арабы – алжирцы, марокканцы, жители Египта, а также негры и метисы всех мастей. И все эти чернокожие только друг с другом по-настоящему откровенны и только своему брату расскажут всю правду. А белый человек должен сразу же отказаться от всякой попытки завоевать их доверие. Именно поэтому здесь я не могу использовать в полной мере способности и общительность Саенко. Вы же помните, как ловко ему удавалось получать информацию и вообще входить в доверие к простым людям там, в России? Здесь – не то, при всех его исключительных качествах за негра он не сойдет, да и языка не знает. Конечно, теперь, когда в Константинополь хлынул поток русских беженцев, возможно, и появится в отелях русская прислуга, но пока до этого далеко.

Помните, Борис Андреевич, что золотой ключ, имеющий такое магическое действие повсюду, здесь, на Востоке, вовсе не обладает таким свойством, а даже иногда действует наоборот. Иной пройдоха-коридорный, естественно, мусульманин, и денежки у вас с удовольствием возьмет, а поручение не выполнит. А вам поклянется, что все сделал как надо. Это же у них просто доблестью считается – обмануть иноверца! Иное дело – прислуга в европейских отелях. – В голосе Горецкого послышались мечтательные нотки, и Борис понял, что полковник снова ударился в воспоминания. – Швейцары и лакеи в отелях Парижа, Брюсселя, Монте-Карло и других городов являются просто ходячими энциклопедиями. Они говорят на нескольких языках, обладают наблюдательностью и острым умом. Они большие мастера в искусстве отгадывать разные незнакомые им вещи и еще большие мастера в уменье держать язык за зубами. Но, обладая известным уменьем, можно заставить их проболтаться. Только не взяткой. Прислуга в крупных отелях слишком уважает себя и к тому же держится за место. Избави вас Бог, Борис Андреевич, использовать такие грубые приемы, как подкуп. Вы не узнаете ничего серьезного. Обращайтесь к ним с уважением и тогда вполне можете ожидать от них помощи.

Борис хотел было резко прервать полковника, сказав, что они находятся в Константинополе и что в наше смутное время может так случиться, что ему, Борису, никак не понадобится знание психологии европейской прислуги хотя бы потому, что он может не попасть в Париж или в Монте-Карло. Но он сдержал первый порыв и взглянул на Горецкого улыбаясь. Снова на носу полковника сидело пенсне, и он казался добрым профессором. Борис в который раз поразился такой метаморфозе.

Он прислушался к себе и отметил, что пространные лекции Горецкого, произносимые им менторским тоном и, как он считал раньше, унижающие его, Бориса, больше не вызывают раздражения. Вообще он стал гораздо спокойнее здесь, в Константинополе. Исчезли надрыв и приступы бессильного бешенства. Теперь все в прошлом. Горецкий прав: они потеряли Россию навсегда. Только иностранцы могут думать, что большевики не удержатся у власти. Русские, воевавшие с красными, твердо уверены: если уж не удалось победить Советы с оружием в руках, то все кончено. Так просто сами по себе большевики власть не отдадут, а немногочисленные бунты утопят в крови.

От природы мягкий и интеллигентный, профессорский сын, Борис долго не мог найти себя в революции. Два года понадобилось ему, чтобы созреть для открытой борьбы. И последующие два года на фронте из характера Бориса исчезла былая мягкость, война выжгла его изнутри.

Зато теперь здесь, в Константинополе, к нему пришла зрелость. Слишком много пережито было за предыдущие годы, в душе он чувствует себя старше и мудрее своих лет. Огрубевший в боях и походах, здесь, отъевшись и одевшись в приличный костюм, он вспомнил все уроки приличных манер, преподанные ему в свое время матерью.

Полковник Горецкий перехватил взгляд улыбающегося Бориса и смутился:

– Простите, голубчик, снова я увлекся. Старость, наверное, все на воспоминания тянет…

И поскольку Борис не стал уверять полковника, что тот еще молод и все у него впереди, тот совсем расстроился и сухо закончил:

– Стало быть, если не сможете побывать в ресторане Луиджи, то оставляйте донесение в парикмахерской мосье Лиможа. Садитесь всегда в кресло крайнее справа и засовывайте незаметно бумажку между подлокотником и собственно сиденьем. Ни у кого не возникнет подозрения, что человек посещает парикмахерскую каждое утро. Мишель, так зовут парикмахера, работает на англичан, а владелец ресторана Луиджи – лично на меня. То есть он не работает, а делает мне любезность. Так что предпочтительнее общаться через Луиджи. Ну, там посмотрите, как будут события развиваться.

Борис закурил папиросу и уставился в окно. Было позднее утро, за окном шел дождь.

«Зима, называется, – раздраженно думал Борис, – ни снега, ни мороза приличного. То ли дело – дома! Деревья все в инее стоят, сугробы, на катке музыка, фонарики разноцветные…

 
Недвижный воздух и мороз,
Бег санок вдоль Невы широкой,
Девичьи лица ярче роз…
 

Лучше Пушкина не скажешь… Когда это все было? Давно-давно, в довоенной жизни».

«Дома, – усмехнулся горько Борис своим мыслям, – где этот дом? Там, где Россия, там нет больше дома. И воспоминания о той, мирной счастливой, жизни отходят все дальше. На смену им приходят воспоминания о войне. А про войну, про все те ужасы, что пришлось пережить, совершенно не хочется вспоминать. Вот и окажется в один прекрасный день, что при слове «зима» вспомнишь только пушкинские строки, а настоящая зима уйдет из памяти навсегда! Как грустно все… Россия ушла безвозвратно, канула в Лету, как умерла».

За дверью ванной комнаты слышался плеск и пение – Анджела умывалась. Борис слегка поморщился – ее песенки порядочно ему надоели. Да если на то пошло, надоела и сама Анджела – ее манера округлять глаза, чтобы они казались наивными, складывать губы бантиком, присюсюкивать, изображая из себя маленькую девочку. Борис еле удержался от грубого окрика, чтобы прекратила петь, – ее писклявый голос вызывал у него ощутимую зубную боль.

Он встал и заходил по комнате, путаясь в длинных полах халата. Нет, нужно взять себя в руки, а то девчонка может догадаться, что с ним не все в порядке. Хуже всего было то, что он должен изображать влюбленного, а у него в последнее время пропало всякое желание близости.

– Дорогой, – пропела Анджела, появляясь в дверях ванной в соблазнительном неглиже, – мы будем завтракать здесь или пойдем куда-нибудь?

– А ты как хочешь? – не оборачиваясь, спросил Борис.

– Я бы предпочла пойти в ресторан Ставрадаки, там рядом такой магазинчик, где я присмотрела очаровательную брошь!

– Опять брошь, да еще в такой дождь куда-то тащиться! – процедил Борис.

Он наблюдал за Анджелой в зеркале и видел, как сердито сверкнули ее глаза. Но она тут же опомнилась, сдержалась, только прикусила нижнюю губку. Очевидно, ей строго-настрого было велено не раздражать Бориса, а всячески его ублажать и потакать его прихотям.

– Дорогой, – Анджела неслышно подошла к нему и обняла за шею, – отчего ты сегодня такой грустный? Тебе плохо со мной?

– Мне скучно, – процедил Борис, – скучно сидеть в этой комнате, скучно вечером торчать в «Грезе».

Последовало непродолжительное молчание. Когда Анджела заговорила, в голосе у нее звучала скрытая паника – она решила, что Борис разочаровался в ее прелестях и хочет ее бросить. За это можно было получить большие неприятности от работодателей.

– Дорогой, я сегодня не выступаю, я работаю теперь гораздо меньше, чтобы больше находиться с тобой!

Это была заведомая ложь, потому что Борис узнал от хозяина «Грезы», что выступления мадемуазель Анджелы надоели публике и что он не станет возобновлять с ней контракт в будущем месяце.

– Если тебе скучно со мной, я могу познакомить тебя с моими друзьями. – Нижняя пухлая губка ее обиженно задрожала. – У моей подруги Гюзели бывают в доме очень интересные люди, и сама она – красавица…

– Ну-ну, малышка, – Борис сделал вид, что смягчился, – если тебе неудобно представлять меня своим друзьям, то и не надо. Я найду, чем развеять скуку. Здесь, в Константинополе, множество интересных и нужных людей. Я вот вчера познакомился с одним коммерсантом. Знаешь, он, оказывается, знал моего дядю Гаджиева!

Борис физически почувствовал, как напряглась Анджела.

– А что касается твоей красавицы подруги, – беззаботно продолжал он, – то мне вполне хватит твоей красоты. Эти очаровательные голубые глазки… – Он привлек ее на колени.

– Нет-нет, я обязательно тебя ей представлю, – настаивала Анджела, – ведь она моя подруга…

Борис расстегнул две пуговки у нее на груди и наклонился для поцелуя. На самом деле он хотел спрятать довольную улыбку: наконец-то клюнуло! Еще бы, они же не будут спокойно смотреть, как нефтеперегонный завод уплывает к неизвестному коммерсанту!

«И я притворяюсь, и она тоже, – думал Борис, – но женщине легче изображать страсть… Однако… какая все же нежная у нее кожа… И если все время закрывать ей рот поцелуями, чтобы не пела и вообще не могла разговаривать, то очень даже можно общаться…»

С тех пор как он удостоверился, что Анджела принимает его ухаживания не потому, что Борис ей нравится, а потому, что ей приказали держать его возле себя, совесть перестала его мучить.

– Дорогой, но как же завтрак! – слабо отбивалась Анджела.

– Завтрак подождет, – твердо ответил Борис.

* * *

Генрих фон Кляйнст был зол на весь мир и особенно на Германский главный штаб. Его руководители самодовольно утверждали, что Германия победит в войне, потому что ей нет равных. На деле же все эти утверждения, как оказалось, были продиктованы исключительно имперскими амбициями. Руководители секретной службы оказались самонадеянными до глупости, а их агенты – исполнительны и педантичны до идиотизма. Он, Генрих фон Кляйнст, потратил двенадцать лет своей жизни на секретную службу. Он отдавал Германии все свои жизненные силы. И что он получил взамен? Конечно, родина ему хорошо платила за работу. Но тогда он даже не мог себе позволить отдохнуть как следует на эти деньги. Ему некогда было прожигать жизнь на курортах. Он отказывал себе во всем, не заводил ни семьи, ни друзей.

И что теперь? В побежденной Германии царят нищета и уныние. Деньги, которые правительство переводило ему в Берлинский банк, обесценились, потому что в стране страшная инфляция. Хорошо, что в свое время ему пришла мысль открыть счет в Женеве. Но денег на том счете не хватит, чтобы вознаградить себя за долгие годы опасной работы на секретной службе. Не может быть, чтобы никому не понадобились его способности и опыт…

И Генрих фон Кляйнст решил действовать на свой страх и риск. Он связался с Международным бюро тайной агентуры в Брюсселе и осторожно прощупал почву. Через некоторое время из Бельгии пришел такой же обтекаемый ответ, что с ним хочет встретиться одно очень важное лицо. Генрих выехал в Женеву, чтобы провести встречу на нейтральной территории.

Упомянутое лицо оказалось доверенным представителем крупного немецкого промышленника барона Гессен-Борна. Они быстро договорились – Генриха устраивали деньги, предложенные бароном, а работа, которую предстояло выполнить, была ему хорошо знакома. Гессен-Борна, как быстро догадался Генрих, интересовала азербайджанская нефть. В этом не было ничего удивительного – бакинские месторождения очень привлекали всех промышленников Европы. Перед Генрихом фон Кляйнстом барон поставил задачу следить за англичанами, пытающимися наложить лапу на азербайджанскую нефть, и вовремя их нейтрализовать.

Генрих приехал в Брюссель и снова обратился за помощью в Международное бюро тайной агентуры. Выслушав его требования, сотрудник бюро подумал немного, а потом сказал, что у него есть на примете подходящий человек. Это некая Гюзель, турчанка по происхождению, которая уже много лет не была на родине. Она жила и работала преимущественно в Европе. Но сейчас так сложилась ситуация, что из Европы ей необходимо исчезнуть на некоторое время, так что она с радостью согласится работать на господина доктора.

Они встретились в ресторане. Дама, одетая в простой, но дорогой темный костюм, присела за столик Генриха и приподняла вуаль. При виде ее красоты даже видавший многое доктор на миг потерял дар речи. Впрочем, он быстро опомнился и, поглядывая исподтишка на прекрасную турчанку, стал размышлять, не слишком ли заметна она будет в Константинополе и не помешает ли это работе. Ведь даже здесь, в холодной Европе, красота этой женщины не смогла оставить его равнодушным. А что будет, когда она появится в Константинополе? Там, на родине, она еще больше похорошеет. Все женщины рядом с Гюзелью выглядят поблекшими, как вчерашняя орхидея в петлице.

Подумав хорошенько, Генрих решил, что мужчины будут роиться над прекрасной турчанкой, как пчелы над душистым цветком, и в их гудящей толпе останется совершенно незаметной ее тайная деятельность. Однако когда они приступили непосредственно к деловой беседе, выяснилось, что прелестная Гюзель обладает весьма жесткой хваткой. За свои услуги она заломила такую цену, что, находись господин доктор в иной обстановке, он просто присвистнул бы от возмущения. Заглянув в бездонные синие глаза, Генрих уступил, но немного. Гюзель торговалась, как на восточном базаре, но в Генрихе фон Кляйнсте проснулось прусское упрямство, и чары прекрасной турчанки не в силах были его победить. В конце концов Гюзель сдалась только потому, как понял Генрих, что ей срочно нужно было уехать на некоторое время из Европы.

Кроме Гюзели, ему больше никто не был нужен. Он сумел сохранить почти всю свою агентуру. Кое-кого из агентов соблазнил высоким жалованьем, кое-кого припугнул компрометирующими материалами, которые резидент собирал весьма тщательно с немецкой аккуратностью.

Гюзель оказалась просто бесценным сотрудником. Мужчины всех национальностей были готовы пасть к ее ногам в любое время дня и ночи. Они теряли голову от восхищения и теряли контроль над своими словами и мыслями. Работа начала продвигаться особенно успешно, когда Генриху в голову пришел очень смелый, хотя и рискованный план.

В модном русском кабаре «Кокошник» на Пери царило обыкновенное для этого заведения нервное веселье. На площадке эстрады, как в любом русском заведении, расположились цыгане – кружились пестрые юбки женщин, сверкали блестками яркие жилеты мужчин, звенели мониста. Плясуньи ловко на лету выхватывали протянутые посетителями фунтовые бумажки.

Борис, под руку с Анджелой, вошел в зал. К ним тотчас подскочил метрдотель и повел к заказанному столику. Когда разобрались с картой вин, Борис незаметно огляделся.

– Они там, в углу, – шепнула Анджела, – скоро я тебя представлю.

За угловым столиком сидели четыре человека – трое мужчин и женщина. Эта женщина обладала такой внешностью, что никто, взглянув на нее один раз, не избежал бы искушения посмотреть на нее снова и снова. Гладко зачесанные на маленькой, гордо посаженной голове черные волосы блестели, словно темное зеркало, соперничая с мраморной белизной высокой лебединой шеи и точеных алебастровых плеч, но самым поразительным в ней были глаза. У этой восточной красавицы, казалось, только что выпорхнувшей, точнее, царственно выплывшей из гарема средневекового султана, глаза были как два горных озера – синие и холодные, в пол-лица, и такие бездонные, что утонуть в них ничего не стоило. Сильно декольтированное черное вечернее платье с отделкой из перьев и сверкающих стразов довершало ее облик.

Рядом с этой женщиной любой мужчина показался бы жалким уродцем, однако ее сосед – рыжий, толстый, с изрытым оспой лицом, лет пятидесяти с лишком – был настолько переполнен энергией, настолько кипуч и активен, что умудрялся затмевать даже свою прекрасную спутницу, и взгляды посетителей кабаре обращались к их столику не столько из-за нее, сколько из-за него. Впрочем, это объяснялось еще и тем, что он был известный в городе богач, владелец множества жилых домов, гостиниц и ресторанов, греческий магнат Казанзакис. Именно из-за него к угловому столику уже дважды подходил хозяин кабаре Казимир Дембич, искательно улыбаясь и спрашивая, всем ли довольны дорогие гости.

Два других человека за столиком были куда менее заметны: мужчина средних лет, с небольшим шрамом на щеке и благородной сединой висков, в английской форме без погон, и смуглый молодой человек в малиновой черкеске с газырями.

– Наверняка, полковник, у вас какое-то тайное поручение от барона Врангеля, – с легкой усмешкой говорила прекрасная турчанка мужчине со шрамом, – вас никогда не застанешь дома, вы вечно общаетесь с какими-то подозрительными людьми, и, самое главное, у вас все время такой загадочный вид… Признайтесь, вы готовите новый десант в Россию.

– Гюзель, – полковник улыбнулся, но улыбка его из-за шрама вышла несколько кривой, – Гюзель, мы оставили всякую надежду на возвращение в Россию… во всяком случае, пока. Может быть, позднее, когда большевики приведут страну, доставшуюся им, на грань катастрофы – ведь у них, как известно, государством управляют кухарки, – может быть, тогда мы вмешаемся, но не сейчас… Мы и так заплатили слишком высокую цену.

На эстраду вышла ослепительно красивая юная цыганка лет пятнадцати, знаменитая Маша, и начала своим чистым глубоким голосом: «Ехали на тройке с бубенцами…»

Анджела встретилась глазами с Гюзелью и, получив от нее разрешение кивком головы, привстала со своего места. Борис собрался было последовать ее примеру, но тут произошло событие, которого сидящие за столиком никак не ожидали.

К угловому столику подчеркнуто твердой походкой пьяного человека подошел необыкновенно бледный офицер в черном корниловском мундире с мертвой головой на рукаве.

– Ба, полковник! – воскликнул он с деланной радостью. – И вы здесь! Празднуете счастливое избавление от невзгод и опасностей войны? Или вы уже не полковник – погон я у вас что-то не вижу!

– Капитан Лихачев, если не ошибаюсь? – настороженно взглянул полковник на подошедшего. – Вы, как я понимаю, тоже гуляете – отчего же мне нельзя?

– Я-то гуляю с горя, – отвечал капитан, перекатываясь с пятки на носок, – поминаю боевых товарищей, которым не так повезло, как нам с вами… А вы, полковник, помните ли четвертую роту? Четвертую роту корниловского полка, которая почти вся полегла благодаря вашей… любезности?

Корниловец побледнел больше прежнего, и щека его неожиданно и неприятно задергалась.

В зале на мгновение наступила тишина, только звонкий Машин голос выводил: «Ах, когда бы мне теперь за вами…»

– Капитан, вы забываетесь! – Молодой человек в черкеске приподнялся из-за стола.

– А это еще кто? – презрительно покосился Лихачев. – Ваш сторожевой пес? Боитесь без охраны ходить? Да вы не думайте, никакая охрана вас не спасет! Все, все получат скоро по заслугам! Все, на чьей совести русская кровь!

– Капитан, вы пьяны, поэтому я извиняю вашу несдержанность, – холодно проговорил полковник, – мне бесконечно жаль ваших боевых товарищей, и не только их, но всех солдат и офицеров, погибших в этой страшной бойне. Но вы не хуже моего знаете главный закон армии: приказы не обсуждаются. Четвертая рота погибла… ради исполнения важной стратегической задачи.

– В результате чего мы все оказались в этом клятом Константинополе! – зло выкрикнул Лихачев.

К нему поспешно приближался метрдотель с двумя дюжими официантами. Покосившись на них, капитан скривился и ушел в дальний конец зала.

– Простите, Гюзель, простите, господа. – Полковник встал из-за стола и поклонился. – Извините, я вынужден проститься с вами, у меня есть сегодня важное дело. И простите за этот безобразный инцидент…

– Бросьте, полковник, – рассмеялся Казанзакис, – стоит ли обращать внимание на пьяную болтовню какого-то хама…

– Это не совсем так. – Полковник вежливо улыбнулся, но улыбка его снова вышла кривой из-за шрама. – Это не пьяный хам, а боевой офицер… И он более опасен, чем вы думаете.

Молодой офицер в черкеске тоже поднялся из-за стола. Полковник что-то негромко сказал ему и направился к выходу. Его молодой спутник немного задержался в зале, наблюдая за столиком, где сидел капитан Лихачев со своими товарищами.

– «Дорогой длинною да ночью лунною…» – дружно грянул цыганский хор.

– Пойдем, дорогой, – неуверенно начала Анджела.

– Не сегодня, – твердо ответил Борис, – думаю, что сегодня неподходящий момент для знакомства.

Анджела облегченно вздохнула.