Текст книги "Зеркало Лукреции Борджиа"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

И только потом она увидела в углу комнаты человека.

Он был облачен в белый халат, нижнюю часть лица закрывала плотная маска из многослойной марли, но Людмила каким-то шестым чувством поняла, что это – тот самый человек, которого она преследовала от ресторана «Романов», тот, которого она видела в больнице, а еще раньше – в квартире Юлии.

Сейчас он был занят очень странным делом.

Рукой в резиновой перчатке он держал поперек туловища маленькую серую лягушку, в другой руке (тоже в перчатке) был белый пластиковый шпатель, которым он соскребал со спины лягушки полупрозрачную фиолетовую слизь и перекладывал ее в стеклянную баночку. При появлении Людмилы и карлика он положил шпатель и мрачно уставился на вошедших.

– Это еще кто такая? – донесся из-под маски глухой неприязненный голос.

– Я думал, Павлик, ты ее знаешь, – ответил карлик. – Она за тобой следила. Я тебе говорил: будь осторожен! Вот, привел за собой хвост, засветил это место…

– Ладно, Карлуша, не гони волну! Сейчас мы с ней разберемся…

Людмила, в первый момент от неожиданности застывшая, как соляной столп, наконец пришла в себя, развернулась и бросилась к выходу. Однако карлик ловко подставил ей ногу, она споткнулась, а он подхватил ее за плечо и с неожиданной силой подтолкнул к своему напарнику.

– Куда ж ты, милая, – пробормотал карлик, – ты же еще с лягушечками моими не познакомилась! Видела, какие красивые? Вот эта, которая на ветке сидит – Анджелина, та, которая внизу, – Джулия, вон та, пухленькая, – Дженифер… ну а та, что у Павлика в руках, – Николь! Я, понимаешь, кино люблю, поэтому такие имена им дал…

– Отпусти меня, недомерок! – пропыхтела Людмила, пытаясь вырваться. Карлик, однако, держал ее, как в клещах.

– Ну, не спеши ты так, – проговорил он, подталкивая ее еще ближе к человеку в маске. – Поспешность, она до добра не доводит… поспешишь – людей насмешишь! Видишь, Павлик с тобой поговорить хочет!

– Кто ты такая? – процедил тот, кого карлик называл Павликом. – На кого ты работаешь?

– Я ни на кого не работаю, – ответила Людмила чистую правду. – Я в театр пришла, да задержалась в буфете, опоздала к третьему звонку и случайно зашла в зимний сад… а тут этот коротышка мне стал про лягушек рассказывать…

– Не верь ей, Павлик! – перебил ее карлик. – Следила она за тобой! Я видел, она в театр после тебя пришла, в зале ее не было! Спроси, где ее билет?

– Действительно, где твой билет? – процедил Павлик.

– Потеряла! – выпалила Людмила.

– Потеряла? – Человек в маске хмыкнул. – Ну, значит, тебе крупно не повезло!

Он шагнул к Людмиле, поднес руку с лягушкой к самому ее лицу и прошипел:

– На кого ты работаешь? Отвечай, или умрешь в страшных мучениях! Знаешь, что это за лягушка? Она выделяет самый сильный яд!

– Знает она, знает! – подал голос карлик. – Она сама призналась, что знает, какие они ядовитые!

– Ну, если знаешь – тем лучше, не придется тебе объяснять! Так что выкладывай, на кого работаешь и зачем за мной следила!

– Честное слово, я ни на кого не работаю! – повторила Людмила.

– Ты не из полиции, – процедил Павлик. – Слишком шикарная. Значит, работаешь на кого-то из конкурентов… на кого? На Гарика? На Витю Герыча? На Скелета?

– Первый раз слышу!

– Не хочешь по-хорошему? – Павлик сверкнул глазами. – Я тебе сейчас кое-что объясню. Ты знаешь, что эти лягушки выделяют яд, но ты не знаешь, как он действует…

«Вот как раз это я знаю!» – подумала Людмила, вспомнив смерть Антона.

– А действует он вот как. Если этот яд попадет в желудок с едой – человек пару дней болеет. Ничего особенного: кашель, озноб – вроде обычной простуды или гриппа. А потом, примерно на третий день, отказывает сердце, и все… можно готовить похороны. Удобно, если нужно кого-то устранить.

«Точно, именно так и было с Антоном! – мелькнула мысль у Людмилы. – Значит, этот гад его и отравил… но за что?»

– Но вот если капля этого яда попадет на кожу, – продолжал Павлик. – Тогда совсем другое дело! Начинаются судороги, на коже появляются страшные язвы, и человек умирает за несколько минут в страшных мучениях. Правильно я говорю, Карлуша?

– Правильно, – поддержал его карлик. – Один мой знакомый неосторожно обращался с Анджелиной, ну и попала капелька на кожу… ну и вид у него был! Весь в язвах, с лица кожа вообще слезла… а как он кричал! До сих пор у меня в ушах его крик!

– Вот так-то! – Павлик усмехнулся. – Если не скажешь, на кого работаешь, – придется тебе познакомиться с этой лягушкой! Ты, прямо скажем, девка красивая, а хоронить тебя придется в закрытом гробу, чтобы родня не перепугалась! Хотя хоронить тебя вообще не будут – я твой труп спущу в канализацию!

Людмила помертвела от такой перспективы.

Да, ее попытка самостоятельно расследовать смерть Антона не довела до добра…

– Я правда ничего не знаю… – проговорила она едва слышно.

– Ты что, думаешь, я шучу? – Злодей поднял руку с лягушкой.

– Павлик, – остановил его карлик, – я тебя очень прошу, не здесь!

– Почему не здесь? Очень удобное место! Твои лягушки так орут, что ее криков никто не услышит!

– Так-то оно так, но мои лягушки очень чувствительные. Особенно сейчас, во время брачного периода. Она тут будет кричать и корчиться, а для них это тяжелый стресс. Они могут не отметать икру. Опять же, что мы будем делать с трупом? Отведи ее лучше в подвал, там гораздо удобнее. И от трупа там будет легче избавиться.

– Ну, если ты настаиваешь… – Павлик поудобнее прихватил лягушку и подтолкнул Людмилу к выходу:

– А ну, пошла! И имей в виду, если только сделаешь резкое движение – порция яда тебе обеспечена!

Людмила медленно двинулась к выходу из лягушачьего вольера. Она спиной чувствовала близость ядовитой рептилии и в любую секунду ожидала обжигающего прикосновения яда. Но хотя бы несколько минут у нее еще есть…

Карлик открыл перед ней дверь лягушачьей комнаты. Людмила вышла в зимний сад. Павлик шел следом за ней, настороженно следя за каждым ее движением.

И вдруг у них над головой раздался хриплый крик:

– Р-руки вверх!

Людмила вздрогнула от испуга, метнулась вперед и тут же развернулась на сто восемьдесят градусов.

Павлик от неожиданности выронил лягушку и теперь озирался по сторонам, как затравленный волк.

– Р-руки вверх! – снова донеслось из ветвей.

И тут Людмила увидела крупного попугая, который сидел на ветке огромного фикуса и ехидно посматривал на перепуганных людей.

– Это Каррерас! – крикнул из дверей карлик.

– Попугай, чтоб его! – злобно бросил Павлик и наклонился, чтобы поднять лягушку.

Николь, однако, почувствовала воздух свободы и ловко отпрыгнула с дорожки.

– Держи ее! – истошно завопил карлик. – Если она убежит, это будет конец света! Столько народу может поубивать!

И тут Людмила наконец опомнилась.

Она поняла, что у нее появился шанс и что им обязательно нужно воспользоваться. Пока оба злодея метались в поисках беглой лягушки, она толкнула на них кадку с пальмой и кинулась наутек.

– Держи ее! – кричал сзади карлик.

Людмила не знала, кого он имеет в виду – ее или Николь, и не собиралась тратить драгоценные секунды на выяснение этого вопроса. Она бежала зигзагами, как заяц, между ящиками и кадками с экзотическими растениями. Дороги она не знала и бежала куда глаза глядят.

И каким-то чудом оказалась возле двери.

Толкнув эту дверь, она оказалась в полутемном коридоре, в несколько шагов пробежала его, распахнула еще одну дверь – и оказалась на улице, рядом с главным входом в театр.

После влажной удушливой жары лягушачьего инкубатора на осенней улице было ужасно холодно и промозгло. К счастью, куртка, которую Людмила оставила на скамейке возле театра, все еще лежала там. Людмила накинула ее, запахнулась и завертела головой в поисках какого-нибудь транспорта…

И тут прямо рядом с ней остановился знакомый, видавший виды «Опель». Дядя Сурен распахнул дверцу и проговорил:

– Садись, красавица!

Людмила плюхнулась на сиденье и перевела дух.

«Опель» резко сорвался с места и через минуту был уже далеко от театра. Только теперь Людмила немного успокоилась, повернулась к водителю и, подозрительно взглянув на него, спросила:

– Как это вы так своевременно там оказались?

– А я и нэ уезжал, – честно признался дядя Сурен. – Думаю, надо подождать дэвушку, мало ли, ей опять ехать надо будэт! Мало ли, ей опять машина понадобится! Мнэ тот человек очень нэ понравился, а ты понравилась… ну вот, я подождал, смотрю: ты бежишь, как будто за тобой собаки гонятся… я так и думал, что тот человек – очень нэхороший человек… а сейчас, красавица, куда едем?

– Домой! – выдохнула Людмила. – На сегодня мне приключений хватит! – И она назвала водителю свой адрес.

Как ни странно, всю оставшуюся дорогу болтливый водитель сосредоточенно молчал. Скоро они приехали на Кирочную и остановились возле шлагбаума.

– Дядя Сурен, вас во двор все равно не пустят, – сказала Людмила, – только на неприятности нарветесь.

– Нэ дело это – молодой женщине одной по ночам ходить, – нахмурился водитель, – ну, как знаешь…

Людмиле не повезло – дежурил Сергей. Она с трудом проскользнула мимо шлагбаума, и тут началось. Сергей выскочил и заорал:

– Ты куда это прешься? – и замахнулся.

– Как смеешь? – Людмила ожгла его взглядом, так что охранник попятился.

– Простите, думал, мало ли бродяжка какая шляется, все норовят… – забормотал он, не сумев скрыть удивления, и тут Людмила поняла, что забыла отдать дяде Сурену куртку. Но было поздно, он уже уехал. Людмила откинула капюшон и прошла мимо, не глядя на охранника. Ох, растреплет он завтра же про ее ночные похождения! Может, сказать отцу, чтобы его уволили?

В дверях она сняла куртку и встретила взгляд консьержа уверенной улыбкой.

Отец, к счастью, еще не вернулся, хоть тут-то ей повезло избежать расспросов.

Когда Людмила пересекала общий холл, она услышала громкие голоса из квартиры брата – ну, так и есть, снова они скандалят с Кариной. При отце небось боятся шуметь, а тут разгулялись. Как водится, кот из дома, мыши в пляс.

Людмиле невестка не то чтобы не нравилась, они очень мало соприкасались. Карина была обычной гламурной блондинкой, каких сейчас развелось множество. В свободное от съемок время она усиленно занималась своим лицом и телом. Как раз недавно сделала ринопластику и что-то там лишнее убрала с бедер. Она была у брата не то третьей, не то четвертой женой, поженились они меньше года назад, и, судя по частым скандалам, долго этот брак не продлится. Людмила вздохнула: ей и самой не везет в семейной жизни, всего двадцать шесть лет – и уже было два неудачных брака.

– Черт с тобой! – раздался крик, и в холл выскочил брат. Но тут же сунул голову обратно и проорал что-то вовсе уж несусветное. Людмила поморщилась и огорчилась, что не успела пройти к себе.

– А, сестренка… – протянул он почти ласково, и Людмила еще больше расстроилась – Глеб был пьян.

Только в таком состоянии он говорил с ней ласково, да и то Людмиле казалось, что он притворяется. Глеб нетвердой походкой пересек холл по такой траектории, чтобы перехватить ее по дороге. Естественно, ему это удалось.

Людмила увидела близко его лицо и привычно удивилась. Брат был очень похож на отца, но все черты были со знаком минус – тяжелое, наполненное силой лицо отца у брата казалось обвисшим, твердый, уверенный взгляд отца у его сына казался немигающим, неживым взглядом робота. Отец редко улыбался, и улыбка не красила его, но у брата улыбка казалась просто злобной, как волчий оскал. Когда нужно – на официальных приемах, в деловых кругах – брат умел держаться прилично. Но дома… Людмила не любила иметь с ним дела, когда брат был пьян. Но судя по всему, сейчас ей от него не отделаться.

Он схватил ее за руку и притянул к себе.

– Хороша вдовушка. – Он приблизил свои губы к ее лицу. Пахнуло спиртным и несвежим дыханием, Людмилу передернуло.

– Пусти, Глеб, – тихо сказала она, – я очень устала…

– Ах, какие мы неприступные! – Он зло рассмеялся. – Уже вошла в роль? Быстро!

– О чем ты? – Против воли Людмила вступила с ним в разговор.

– Не о чем, а о ком, – он растянул губы в издевательской ухмылке, – о Несвицком! Готовишься к новой жизни? Ну да, невеста должна быть скромной!

– При чем тут невеста? – всерьез рассердилась Людмила. – Я вовсе не собираюсь замуж, ни за Несвицкого, ни за кого-то другого! И отстань от меня! – Она попыталась сбросить его руку.

– А кто тебя спросит? – прошипел Глеб. – Нам Несвицкий очень нужен сейчас, понимаешь? Значит, ты сделаешь все, чтобы он захотел на тебе жениться! И как можно скорее, ясно? Покрутись перед ним, очаруй, в постель сразу не ложись, но и тянуть с этим делом не стоит! Да что я тебя учу, сама все понимаешь, взрослая девочка!

– Как ты смеешь мне такое говорить! – Людмила оттолкнула его от себя. – Когда мой муж только что умер!

– Ой-ой-ой! Какой взгляд! – Он закрыл рукой глаза, как будто ослеп. – Чего ты выделываешься? Можно подумать, ты не знаешь, зачем тебя замуж выдавали? Сначала за этого… как его… Димочку. Потому что его отец согласился на коммерческое партнерство! И вы с его сыночком были гарантами, прямо как династический брак, сечешь? – Он хохотнул противно. – А как только папаша его откинул копыта, так вас сразу развели – на фига нам этот дурак, он без папаши никто и звать никак! Забрали денежки – сам виноват, нужно было не по клубам шастать, а с отцом работать. Да куда ему! Он, правда, ерепениться начал – кому охота от сытой жизни добровольно отказываться?

– И как же вы его уговорили? – тихо спросила Людмила.

– Хочешь знать? – Глеб придвинулся ближе, и снова Людмилу передернуло от кислого запаха. – Мы подсунули ему девку пятнадцати лет. Так-то ни за что не скажешь – все при ней, на все двадцать тянет, ну он и повелся. Сделали фотки, а как начал он упираться – так их на стол! Не уйдешь – сразу к прокурору. И на зону закатаем! Сейчас насчет несовершеннолетних очень строго!

Людмила отчетливо вспомнила, как Димка вышел после разговора с отцом весь белый, и поняла, что все именно так и было, как рассказывает Глеб. Ну, в конце концов, сам виноват, нечего было с кем попало возиться.

– Так что ты нам очень полезна… – сказал Глеб, – береги себя, может, еще не раз придется замуж выходить.

– Ты врешь! – Людмила едва сдерживалась, чтобы не закричать. – С Антоном было совсем не так! Я вышла за него по любви!

– Ага, как же! – усмехнулся Глеб. – Позволили бы мы тебе выскочить за постороннего хлыща! Антоша был парень не промах. А самое главное – у него имелся перспективный участок под застройку в очень удобном месте, с хорошей инфраструктурой, выкупить мы его не могли – слишком много денег запросил. И отец не мог на него надавить – так сложилась ситуация. Неглупый был твой муженек, все ему удавалось, думал, что и дальше так будет… А тогда мы и сговорились – его в семью берем, бизнес совместный, раз мы вроде как родственники. Мы ему – тебя, а он нам – участок перспективный.

– Ты врешь, он меня любил!

Прокричав эти слова, Людмила вспомнила про то, что у мужа была любовница. Вот, значит, как…

– Ну, насчет этого… – Глеб внезапно притянул ее к себе, – что же тебя не любить, баба ты красивая, не Квазимодо какой-нибудь…

– Да отстань ты! – Людмила вырвалась и с треском захлопнула перед ним дверь.

После такого разговора полагалось долго рыдать в постели, но не хотелось. Людмила ощущала не обиду, а злость. Бог с ним, с Антоном, его уже нет, но с Несвицким у них номер не пройдет!

Она достала из ящика зеркало.

«Молчи, – проговорило отражение, – пройдет какое-то время, они узнают о беременности и отстанут. Вряд ли ты будешь нужна Несвицкому в таком положении…»

Людмила так и заснула, прижимая зеркало к груди.

Снова Людмила спала долго, на этот раз без сновидений, потом валялась в кровати, пытаясь собрать расползающиеся мысли. Наконец заставила себя встать и выпить чашку чая.

Нужно сказать Анне Ивановне, чтобы приготовила плотный завтрак – яичницу с помидорами, булочку к чаю. А кофе крепкий она больше не станет пить, лучше свежевыжатый сок. И нужно много гулять. Она позавтракает и поедет в парк, там тихо, воздух свежий, мамы с колясочками по аллейкам ходят…

В дверь постучали. В комнату заглянула Анна Ивановна и тихим бесцветным голосом проговорила:

– Людмила Михайловна, Михаил Николаевич просил вас зайти.

Людмиле показалось, что голос Анны звучит как-то виновато, и глаза она смущенно прятала. И дистанцию держит – Людмила Михайловна, на «вы»… Ну да ладно, Людмиле недосуг разбираться, что с прислугой происходит…

– Сейчас… – Людмила отставила чашку, встала и через общий холл прошла в квартиру отца.

Отец ждал ее в своем кабинете. Она удивилась мимоходом, что он не на службе, но потом вспомнила, что сегодня суббота.

Лицо его было мрачно и озабочено. Тяжелые, грубые черты казались высеченными из камня.

– Людмила, – проговорил он, едва дочь вошла в кабинет, – почему ты мне сразу не сказала?

– Не сказала что?

– Сядь, – отец привстал, показал ей на кресло.

Людмила опустилась в него, почувствовав себя как посетитель на приеме у большого начальника. Это было неприятное и унизительное чувство.

– Ты беременна, – отчеканил отец, как будто предъявил ей серьезное обвинение.

Людмила вздрогнула.

Откуда он знает? Ведь она ничего ему не говорила, и никому не говорила. Она сама об этом узнала два дня назад!

И тут до нее дошло.

Она выбросила результат теста в ведро, и Анна Ивановна нашла его там… Разумеется, это она доложила отцу, больше некому!

Вот почему у нее был такой виноватый вид!

Людмила представила, как Анна копается в мусоре, и ее невольно передернуло от отвращения.

– Ну да, – проговорила она, справившись с охватившими ее эмоциями, – да, я беременна. И что дальше? Я замужняя женщина… то есть еще недавно была замужней женщиной. Я не нагуляла этого ребенка на стороне. Да если бы даже и так – я взрослая женщина, мне не пятнадцать лет, так что я не понимаю твоего тона… За что ты мне выговариваешь? Что я сделала плохого?

– Ну, извини. – Отец опустил тяжелые, набрякшие веки, голос его смягчился, хотя чувствовалось, что для этого ему пришлось сделать над собой усилие. – Извини, Мила, ты права. – Он выговорил эти слова с явным усилием. – Но ты верно поставила вопрос – что дальше? Эта беременность нам совершенно не нужна… тебе совершенно не нужна, – поправился он, перехватив ее удивленный взгляд. – Необходимо принять меры.

– О чем ты говоришь? – Людмила с изумлением взглянула на отца, кровь отхлынула от ее лица.

– Ну, что ты, не понимаешь? – Он в упор посмотрел на нее, лицо его снова отвердело, словно он репетировал выражение для собственного надгробного памятника. – Ты действительно взрослая женщина и прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ведь срок, наверное, небольшой?

– Небольшой, – машинально подтвердила Людмила.

– Ну и прекрасно. – Отец потянулся к телефону. – Я позвоню Леопольду Давидовичу…

– Что? – Людмила почувствовала, как сердце провалилось куда-то глубоко вниз. – Чтобы я больше близко к дому не видела этого жирного кота! Чтобы его духу здесь не было!

Людмила сама испугалась этой неожиданной вспышки. Никогда прежде она не смела повышать голос в присутствии отца. Только робко опускала глаза и послушно повторяла: да, папа! Конечно, папа! Как скажешь, папа!

Отец тоже очень удивился. Он отдернул руку от телефона, заморгал и проговорил примирительно:

– Ну, если ты не хочешь иметь дело с Леопольдом, я найду другого врача… хотя я не понимаю, в чем дело… Леопольд Давидович – замечательный врач…

– Нет! – выпалила Людмила. – Ни в коем случае!

– Ну ладно. – Отец пожал плечами. – Я знаю, в твоем положении у женщин бывают капризы… пусть не Леопольд, пусть кто-то другой, хороших врачей много…

– Нет, ты меня не понял. – Людмила заговорила тише, но в ее голосе звучала непривычная твердость. – Я ни в коем случае не стану прерывать беременность. Я рожу этого ребенка.

– Что? – Отец не поверил своим ушам, как всякий настоящий мужчина, он смотрел на отказ как баран на новые ворота. – Людмила, не забывайся! Как ты разговариваешь с отцом?

– Я-то не забываюсь! – Людмила с трудом сдерживалась, чтобы не закричать. – А вот ты… кажется, ты перепутал меня с кем-то из своих подчиненных! Ты решил, что можешь отдавать мне приказы, как своим шестеркам!

Отец опустил глаза, несколько раз глубоко вздохнул, чтобы взять себя в руки, и снова заговорил:

– Мила, ты должна понять, что этот ребенок сейчас совершенно не ко времени. Антон умер, это очень печально, но это уже случилось, и с этим ничего не поделаешь. Ты молода, ты наверняка захочешь устроить свою жизнь, и этот ребенок тебе помешает.

– Мнеэтот ребенок не помешает, – отчеканила Людмила, – я хочу его родить и рожу. И даже не смей предлагать мне ее убить!

В этот момент она точно знала, что крошечное существо у нее внутри является девочкой.

– Ты не можешь противопоставлять свои интересы интересам семьи! – резко ответил отец. – В конце концов, не забывай, что ты обязана семье всем, что ты имеешь! Ты ни в чем не знаешь отказа, любой твой каприз немедленно исполняется! Так будь любезна и ты что-то делать в интересах семьи!

– Что, – Людмила проницательно взглянула на отца, – вы с братом присмотрели для меня нового мужа?

Она вспомнила тусовку, на которую возил ее отец, и вчерашнюю встречу с Глебом в холле.

– Это Несвицкий?

– А хоть бы и так! – Отец опустил глаза в стол, забарабанил по нему пальцами. – Влад – интересный мужчина, сильный, самостоятельный… конечно, он постарше тебя, но только в таком возрасте мужчины по-настоящему встают на ноги…

Он говорил еще что-то, но Людмила его не слушала. Она впервые смотрела на отца как бы чужими глазами.

Она поняла, что этот немолодой, грузный человек с монументальной внешностью только кажется сильным и значительным, в действительности он слаб и болен, отними у него должность, деньги, связи – он превратится в жалкого беспомощного старика.

И поэтому он так держится за свое положение, за свое влияние – потому что боится бессильной, жалкой старости.

Прежде Людмила робела перед отцом, попросту боялась его. Сегодня она впервые почувствовала к нему жалость. Жалость, граничащую с презрением.

Но эта жалость ни в какой мере не должна была повлиять на ее решение.

– Это мой ребенок, – твердо повторила она. – Это мой ребенок, и я его рожу. У меня никого нет, кроме ребенка.

– Не горячись. – Отец смотрел на нее растерянно, он ее тоже не узнавал. – Не горячись, подумай, время еще есть!

– Я не передумаю!

И вдруг открылась вторая дверь кабинета, та, которая вела в отцовскую библиотеку. Оттуда быстрыми шагами вышел Глеб.

Лицо его было бледным от ярости, губы тряслись.

Людмила взглянула на него отстраненно, как на совершенно чужого, постороннего человека.

И снова отметила, что брат очень похож на отца, но в его лице отцовские черты выглядели как-то несерьезно, пародийно, даже карикатурно. Тяжелые веки придавали его взгляду вопросительное выражение, квадратный подбородок – не отцовскую монументальную значительность, а вульгарную грубость.

– Отец, что ты ее слушаешь! – выпалил он, сжимая кулаки. – Кто она такая, чтобы своевольничать? Сделает, как мы скажем! Положим ее в закрытую клинику…

– Значит, ты подслушиваешь под дверью? – проговорила Людмила звенящим голосом. – Очень мило! Вполне в твоем духе! Подслушивать, подглядывать, вынюхивать…

– Шлюха! – заорал Глеб. – Еще неизвестно, от кого ты прижила этого ребенка!

– Глеб, прекрати! – оборвал его отец. – Ты разговариваешь со своей сестрой!

Глеб осекся, провел рукой по лицу и проговорил совсем другим тоном:

– В самом деле… Мила, я погорячился. Но признайся, ты тоже не права…

Людмила молча встала, взглянула на брата с брезгливым удивлением и пошла к двери. У самой двери она оглянулась.

Глеб смотрел ей вслед с каким-то странным выражением. Он смотрел на нее так, как будто у нее не было и не могло быть своей воли, как будто ее слова и действия ровным счетом ничего не значили. Отец тоже глядел ей вслед, и впервые в его взгляде она не заметила обычной твердости.

Людмила вернулась к себе в ярости. Как они смеют предлагать ей избавиться от ребенка? Это переходит уже всякие границы!

Она не могла ни читать, ни слушать музыку, ни заниматься мелкими текущими делами. После тяжелого разговора с отцом, после ссоры с братом она никак не могла успокоиться.

Оставалось единственное занятие. Людмила села за туалетный стол.

Рука сама потянулась к ящику, где лежало теткино зеркало.

Она достала старинный предмет, внимательно вгляделась в свое отражение…

С тех пор как она вернулась из неудачной поездки, с тех пор как у нее появилось это зеркало, она стала часто разглядывать свое лицо. Раньше она не проводила столько времени перед зеркалом… что это – признак взросления? Но она не выискивала в своем лице первые признаки уходящей юности, не выискивала едва заметные морщинки, она смотрела на свое отражение, как будто это был другой человек, внимательный собеседник и советчик. И отражение в зеркале часто подсказывало ей выход из сложной ситуации.

– Что мне делать? – проговорила Людмила, вглядываясь в глубину зеркала. – Я не хочу потерять этого ребенка! Этот еще не родившийся малыш – все, что у меня есть!

И опять, как уже несколько раз до того, ей показалось, что губы отражения шевельнулись, и едва слышный голос прошелестел в серебряной глубине зеркала:

– Не бойся, я тебя не оставлю.

Рука с зеркалом вздрогнула от неожиданности, отражение задрожало, как дрожит поверхность воды от налетевшего ветра, раскололось на сотни крошечных осколков и снова сложилось, но теперь Людмила видела в зеркале не свое собственное лицо. Она видела полутемный коридор, бронзовое бра на стене…

С удивлением она узнала коридор в квартире брата.

А вот и сам брат, он стоит, что-то нашептывая Анне Ивановне.

Домработница смотрит на Глеба как кролик на удава, она внимательно слушает его, на ее лице страх.

Вот Глеб замолчал, Анна Ивановна что-то сказала в ответ. Людмила не слышит слов, но видит, что слова домработницы разозлили брата. Он снова заговорил, в его лице, в его голосе – угроза… Анна Ивановна втянула голову в плечи, ее губы дрожат от страха…

Наконец она послушно кивнула.

Глеб криво усмехнулся, протянул ей какой-то флакончик. Анна Ивановна спрятала его в карман передника…

Отражение в зеркале снова задрожало, раскололось на куски, опять сложилось.

Теперь она видела в зеркале кухню отцовской квартиры.

И снова – Анну Ивановну.

Домработница достала из холодильника несколько крупных апельсинов, положила их в соковыжималку, нажала кнопку. Свежевыжатый сок перелила в хрустальный кувшин. Затем воровато оглянулась на дверь, достала из кармана тот флакон, который ей дал Глеб, и вылила содержимое в кувшин с соком…

И снова отражение заколебалось, распалось и заново сложилось.

Теперь это было обычное отражение – Людмила увидела свое собственное лицо…

Она встряхнула головой, зажмурилась, снова открыла глаза.

В ее руке было самое обычное зеркало, в нем, как и положено, отражалась она сама.

Что же это было?

Что за странные сцены видела она только что в зеркале?

Может быть, у нее начались галлюцинации?

В дверь снова постучали.

На пороге стояла домработница.

– Людмила Михайловна, Михаил Николаевич приглашает вас на обед!

Прежде чем ответить, Людмила невольно взглянула на передник Анны Ивановны. Передник был тот самый, который она видела в зеркале, и в кармане у нее что-то лежало.

У них в семье было заведено иногда по выходным обедать вместе, в квартире отца. Когда был жив Антон, они с Людмилой заходили к отцу редко, Антон в сердцах говорил, что эта семейка ему и на работе осточертела. Людмила не спорила, ей тоже было некомфортно за общим столом, хотя отец повторял, что это сближает, сплачивает семью.

Никакой близости между ними никогда не было, это понимала даже Людмила, но тот же отец говорил, что семья сильна традициями, и Людмиле до сих пор не приходило в голову открыто протестовать. Антон же пользовался любым предлогом, чтобы увильнуть от совместной трапезы, как, впрочем, и Карина.

Сейчас, после тяжелого разговора с отцом и братом, Людмиле вовсе не хотелось сидеть с ними за одним столом, и она хотела было отказаться, но случайно бросила взгляд на свое отражение в зеркале…

Показалось ей или нет, но отражение едва заметно кивнуло и прошептало:

– Иди, не бойся! Я с тобой…

И верно, не стоит прятаться, нужно встретиться с ними лицом к лицу. Она все выдержит ради крошечной девочки!

– Хорошо, – проговорила Людмила против воли, – я сейчас приду.

Когда она вошла в столовую, отец и брат уже сидели за столом. Карины не было, и Людмила малодушно ей позавидовала. Родные о чем-то разговаривали и замолчали при ее появлении. Людмила молча заняла свое место, опустила глаза.

Столовая в квартире отца была очень просторной. Основное место в ней занимал длинный стол, за которым могли свободно разместиться сорок человек. Но теперь, после смерти Антона, их осталось только четверо, а сейчас трое, и это создавало впечатление арктической пустоты и холода.

Это впечатление еще усиливалось от того, что стол был накрыт белоснежной скатертью голландского полотна. Немного нарушали эту полярную картину розы в хрустальной вазе и столовые приборы старинного серебра.

– Мила, – проговорил отец, откашлявшись, – хорошо, что ты пришла. Мы все погорячились, но не нужно делать из мухи слона. И самое главное – не нужно принимать скоропалительных решений. Ты знаешь, время все лечит, и время дает ответы на самые сложные вопросы. Так что немного подождем и не будем забывать, что мы – одна семья.

Глеб сидел напротив Людмилы и комкал в руках край салфетки. После слов отца он быстро взглянул на сестру.

Людмила ничего не ответила. Отец повернулся к двери и распорядился:

– Анна Ивановна, можете подавать!

Анна Ивановна внесла фарфоровую супницу, поставила ее посреди стола, разлила по тарелкам суп. Сегодня она приготовила крем дюбарри – французский суп из цветной капусты.

Брат налил себе бокал белого эльзасского вина. Отец пил за обедом только минеральную воду, Людмила предпочитала свежевыжатый апельсиновый сок.

Анна, не спрашивая ее, налила в ее стакан сок из кувшина.

Людмила вспомнила сцену, которую видела в зеркале. Это был тот самый кувшин из темно-синего хрусталя…

Анна не успела еще отойти от стола, когда Людмила подняла полный стакан, ее рука как бы нечаянно дрогнула, и стакан выпал, облив темное платье домработницы, несколько капель попало и на ее лицо.

Анна Ивановна вскрикнула, ее лицо побелело, она выбежала из столовой. Людмила вскочила из-за стола, едва не уронив стул, бросилась вслед за домработницей.

Она нашла Анну Ивановну в ванной. Женщина плескала себе на лицо водой, руки ее тряслись, лицо было серым от страха.