Текст книги "Алмазная принцесса"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Я напомнила ему, что он отправил меня на злополучный концерт, поскольку сам выглядел бы слишком неуместно среди юных некрофилов. Он хотел возразить, но закашлялся и замолчал. Все-таки у простуды есть положительные стороны!

Наконец мы миновали поселок с выразительным названием Быковатое, проехали еще пять километров и оказались в деревне Липки, где находилась дача покойного некрофила Упыря.

Деревня, судя по всему, знала лучшие времена: тут и там виднелись полуразрушенные остовы домов, на горушке возвышалась пустующая церковь с покосившимся крестом и выбитыми окнами. Когда-то здесь кипела жизнь, когда-то здесь стояло тридцать, а то и сорок жилых домов, теперь же в Липках осталось от силы полтора десятка обжитых строений, да и из тех половина на зиму была заколочена. Видно, прежние жители постепенно перебрались в город в поисках заработка и бытовых удобств, а свои дома продали горожанам, которые приезжают в Липки только на лето.

По центральной (и единственной) улице брел подвыпивший дедок в сером замызганном ватнике и приплюснутой шапке-ушанке с оттопыренным ухом, рядом с ним бежала невзрачная рыжая собачонка, то и дело преданно заглядывая в глаза хозяину и жизнерадостно взлаивая. Я хотела спросить у этого аборигена, какой из домов принадлежит Упырю, но дядя Вася меня удержал: незачем лишний раз привлекать к себе внимание местных жителей. Музыкант убит, и я там засветилась, и кто знает, вдруг милиция побывает в этой деревне. Совсем ни к чему, чтобы местные запомнили нашу машину.

Я согласилась с ним и промолчала, тем более что через пять минут безо всякой подсказки определила дом Упыря по торчащему над трубой флюгеру в виде скелета с косой.

Дядя Вася, однако, не свернул к этому дому: он проехал мимо до самого конца деревни и только там свернул с дороги, затормозил и поставил машину на ручник.

– Вернемся пешком, – проговорил он, выбираясь из машины и оглядываясь по сторонам. – Причем пойдем скрытно, огородами. Нам ни к чему светиться…

Я вслед за ним вылезла из машины и сразу по колено провалилась в сугроб. В городе стояла бесснежная зима, поэтому я надела не высокие сапоги, а удобные зимние ботинки и теперь сразу начерпала в них снега.

Здесь, в деревне, мы словно перенеслись в другой мир – вокруг нас царили тишина, покой и бескрайняя заснеженная равнина, как будто на дворе не двадцать первый век, а начало двадцатого, а то и девятнадцатого. Поэтому я нисколько не удивилась, когда на дороге появилась мохнатая лошадка, запряженная в сани.

Сани с виду показались мне пустыми, но когда они поравнялись с нами, мы увидели в них мирно спящего бородатого мужичка, закутанного в допотопный овчинный тулуп. Мужичок явно выпивал вчера в соседней деревне и теперь, поздним утром, возвращался домой, доверившись умной лошадке.

– Вот, дядя Вася, недостатки научно-технического прогресса: вы не можете заснуть за рулем, ваша машина сама домой не вернется, а с лошадью – никаких проблем! Можете пить, гулять – и лошадка доставит вас домой в лучшем виде!

Дядя Вася что-то недовольно проворчал в ответ и побрел по снежной целине обратно к деревне. Я шла за ним, стараясь попадать след в след, но все равно ноги проваливались в снег, и с каждым шагом в ботинках прибавлялось подтаявшей жижи.

Наконец мы поравнялись с домом Упыря, свернули к нему и вышли на пятачок позади избы.

Здесь снег оказался утоптанным, на этом дворе до нас кто-то уже побывал. Дядя Вася помрачнел, наклонился, разглядывая следы на снегу. Я проследила за его взглядом и увидела несколько отчетливых отпечатков мужских ботинок по крайней мере сорок четвертого размера. Следы были очень приметные – шашечки, как у такси, по кругу подошвы, а в центре – тоже шашечки, но расположенные ромбиками.

– Вы думаете, мы уже опоздали? – спросила я, невольно опасливо понизив голос.

– Я пока что ничего не думаю, – ответил он, медленно подходя к крыльцу. – Только не нравится мне это. Сама посуди, тезка: снег шел вчера, и раз здесь все утоптано – кто-то приезжал сюда вчера вечером или сегодня утром…

Он поднялся на крыльцо и подергал дверь.

И дверь тут же открылась с тоскливым ревматическим скрипом.

– Есть кто дома? – негромко проговорил дядя Вася, прежде чем войти внутрь.

Никто не отозвался, и он решительно шагнул вперед.

Мне стало как-то неуютно, но не следовало оставлять дядю Васю одного, и я проскользнула вслед за ним в дом Упыря.

А то, что мы попали именно на его дачу, не вызывало сомнений.

По стенам, поверх невзрачных советских обоев в мелкий цветочек, были развешены афиши группы «Мертвецкая». Еще одну афишу прилепили на беленую боковину печки. На всех этих постерах были знакомые мне музыканты, облаченные в грубые саваны и полуистлевшие лохмотья. Они строили с этих афиш страшные рожи, на заднем плане виднелись покосившиеся, вросшие в землю надгробья и ухмыляющиеся скелеты…

– И почему молодежь такой пакостью увлекается? – ворчал дядя Вася, настороженно оглядываясь по сторонам. – Неужели на их концерты кто-то ходит?

– Ходят, дядя Вася, ходят! – подтвердила я. – Я свидетель – полный зал собрали! Впрочем, неизвестно, что станется с группой теперь, после смерти Упыря…

– По мне, так лучше какие-нибудь старые песни… – не унимался мой наставник. – Вот Пьеха хорошо поет… Лещенко тоже ничего… Ротару София Михайловна… Впрочем, это нас сейчас не должно интересовать, – подвел он итог своим философско-эстетическим рассуждениям. – Мне вот другое интересно: почему дом не заперт… слышал я, что в Финляндии раньше не запирали дверей, уходя из дома, так то – в Финляндии, и то много лет назад…

Мы перешли из первой комнаты, которая, судя по многочисленным афишам и круглому обеденному столу, являлась чем-то вроде гостиной или столовой, во вторую.

Эта комната оказалась куда меньше и уютнее.

Дощатый пол застелен аккуратными домоткаными половиками, на маленьком подслеповатом оконце – кружевная занавеска ручного плетения, оставшаяся, я так понимаю, еще от деревенской бабки.

В эту комнату выходила задняя стенка беленой печки, и рядом с ней притулилась узкая железная кровать, застеленная ярким лоскутным одеялом.

Впрочем, одеяло было не аккуратно постелено, а криво брошено на кровать, как будто тот, кто спал в этой постели, очень спешил. О той же спешке говорили разбросанные по полу мелочи – тюбик губной помады, пузырек с лаком для ногтей, пачка салфеток, начатая упаковка жевательной резинки без сахара…

Я наклонилась, подняла бутылочку лака.

Лак был очень знакомый – точно такой же пузырек я нашла, разбирая вещи Татьяны в цветочном магазине «Виолетта». Только тот пузырек был почти пустой, а этот – едва начатый. Хороший лак, дорогой, приличной фирмы, если женщина его бросила – значит, и вправду очень торопилась.

– Точно, она здесь была, Татьяна! – проговорила я, повернувшись к дяде Васе, и пояснила ему ход своих мыслей.

– Была-то была, да вот куда она делась? – отозвался он, мрачно глядя на пол.

Я проследила за его взглядом и увидела на крашеных досках пола четкий отпечаток мужского ботинка примерно сорок четвертого размера. Такой же, как перед крыльцом, с шашечками.

– Значит, мы все-таки опоздали… – проговорила я безнадежно.

Дядя Вася ничего не ответил.

Татьяна уже хотела лечь, как вдруг ее что-то насторожило.

Собственно, в этом старом деревенском доме, стоящем посреди заснеженной и замерзшей, крепко спящей тишины, она и не расслаблялась никогда.

В самом доме тишины не было. То треснет половица, то зазвенит стекло от порыва ветра, то сама собой качнется занавеска. В доме все время что-то потрескивало, постукивало и поскрипывало, подвывало и постанывало, так что первое время Татьяна не могла спать и все время вздрагивала. Потом привыкла, но все время оставалась в напряжении. Она боялась.

Боялась одиночества, боялась тишины, но вместе с тем страстно не хотела, чтобы ее одиночество кто-то нарушил. Она не ждала от людей ничего хорошего.

Сейчас она замерла, внимательно прислушиваясь, и поняла, что в зимней ватной тишине послышался новый звук – звук приближающегося автомобильного мотора.

В это время года, да еще поздним вечером, машины в деревне появлялись очень редко. Конечно, это мог быть кто-то из дачников, который решил наведаться на свою дачу, покататься на лыжах и просто отдохнуть от городской суеты…

Конечно, мог, но Татьяна чувствовала, что это не так.

Дачники не едут сюда на ночь глядя – ведь, чтобы переночевать в деревенском доме, нужно сперва как следует протопить печь, а для этого нужен не час и не два…

Кроме того, за последние дни Татьяна научилась чувствовать опасность кожей, затылком, корнями волос, тем загадочным шестым чувством, о котором так часто говорят, но в котором никто ничего не смыслит…

И вот сейчас она чувствовала приближающуюся опасность.

Звук мотора становился все громче. Машина приближалась к деревне.

Татьяна вышла в сени, поднялась по приставной лестнице на чердак, выглянула в маленькое окошко. Оно было покрыто морозным узором, и ей пришлось сначала протаять в ледяном панцире круглую лунку. Только тогда Татьяна разглядела край деревни и появившийся из темноты свет автомобильных фар.

Неизвестная машина остановилась, немного не доехав до первых домов.

Фары погасли, на какое-то время Татьяна как будто ослепла, но вскоре в том месте, куда она смотрела, замелькали яркие лучи ручных фонариков.

Всякие сомнения у нее отпали: это приехали за ней.

Если бы это был кто-то из дачников или постоянных жителей деревни, машина подъехала бы к одному из обитаемых домов. Но она остановилась на околице, и дальше люди пошли пешком, освещая себе дорогу фонарями.

Все ясно: они хотели, чтобы она не узнала раньше времени об их появлении. Не узнала и не успела убежать.

От околицы деревни до дома, где пряталась Татьяна, было всего несколько минут ходу. Но это – днем, а сейчас, в непроглядной зимней темноте, после долгого и сильного снегопада, когда всю деревню завалило снегом «по ручку двери», – сейчас у них должно уйти на это десять-пятнадцать минут… и это в том случае, если они точно знают, где ее искать…

Значит, нужно исходить из худшего и считать, что в ее распоряжении десять минут…

Татьяна скатилась по лестнице в полутемные сени и огляделась.

Первым делом нужно всюду погасить свет – наверняка те люди, которые идут сейчас по деревне, ищут дом со светящимися окнами.

В наступившей темноте она нашарила возле двери зимние сапоги, влезла в теплый полушубок и выскочила на крыльцо. В первый момент почти ничего не видела, но потом различила вдалеке медленно приближающиеся пятна света.

Обежала вокруг дома, двинулась в темноту, проваливаясь в глубокий снег, но в последний момент обернулась и увидела тянущуюся за собой цепочку следов.

Так ее быстро найдут!

Татьяна сменила направление, она пошла к покатой горушке, видневшейся позади соседского дома. С этой горки ветер сдувал снег, и Татьяна вскарабкалась на ее верхушку, не оставляя следов. На самом верху она нашла кусок шифера, на котором накануне скатывались с этой горки деревенские мальчишки, села на него и съехала с другой стороны, задохнувшись от резкого ветра. Прошла немного по обледенелому косогору и только тогда резко свернула обратно к деревне – пускай теперь в темноте поищут ее следы!

Однако ей следовало найти убежище, нужно же где-то укрыться до утра – холод пробирался под полушубок, да и в темноте по глубокому снегу далеко не уйдешь…

Впереди темнела чья-то изба. По виднеющемуся возле дома колодезному журавлю Татьяна узнала жилище деда Кузи, поджарого общительного старичка, который иногда помогал дачникам в разных хозяйственных работах – починить крышу, выкосить разросшуюся траву. Родня давно звала деда Кузю в город, но он наотрез отказывался – в городской квартире казалось ему душно и тесно, а здесь у него было хозяйство.

Свет в окнах не горел – дед ложился рано, как только темнело, телевизора он не признавал.

Поскольку зимой по деревням шатались бомжи, беспризорники и прочая опасная публика, дед держал охотничью двустволку (само собой, без всяких документов) и большую сердитую собаку, кавказскую овчарку по кличке Зеба. По ночам он спускал собаку с цепи, и вот теперь Татьяна услышала совсем рядом ее шумное дыхание и негромкий предупреждающий рык.

– Зеба, Зебочка, не шуми! – проговорила Татьяна вполголоса. – Это же я! Ты меня не узнала?

Из темноты надвинулась большая косматая зверюга, рыкнула погромче, открыла огромную пасть, угрожающе сверкнув во мраке белыми клыками.

– Зеба, девочка, да это же я! – повторила Татьяна, невольно попятившись.

Она подкармливала дедову овчарку чем могла, и днем та относилась к Татьяне миролюбиво, даже позволяла иногда погладить. Но одно дело – днем, и совсем другое – глухой зимней ночью…

– Зеба, хорошая собака! – Татьяна преодолела страх, шагнула навстречу овчарке, добавила в голос твердости, решительного хозяйского металла, и та захлопнула пасть, ткнулась в бок девушке тяжелой мордой и отбежала в сторону.

Тогда Татьяна решилась – толкнула выходящую на зады калитку, подошла к дому деда Кузи, толкнулась в заднюю дверь. Дверь эта вела в пристройку, где дед держал козу и несколько кур, запиралась она только снаружи на щеколду. Откинув щеколду, девушка протиснулась в душную темноту, зарылась в сено. Рядом что-то шевельнулось, послышалось шумное дыхание. Татьяна испуганно шарахнулась, но потом сообразила, что это – коза.

Она облегченно перевела дух.

Рядом с козой было немного теплее – от ее косматой шкуры пахло противно, но зато тянулось живое домашнее тепло, да и не так страшно – все-таки живое существо.

Скоро Татьяна согрелась и, несмотря на перенесенный страх, начала постепенно задремывать.

Перед ее глазами уже поплыли бессвязные цветные картинки, складываясь в сложный, запутанный узор сна, как вдруг где-то совсем рядом заскрипели по снегу тяжелые шаги и раздались грубые повелительные голоса.

– Открывай, дед! Открывай, лопух деревенский! Открывай сию секунду, если жить хочешь!

Трое мужчин, высвечивая дорогу перед собой сильными аккумуляторными фонарями, но все равно то и дело проваливаясь в снег, шли по ночной деревне. Один из них, приостановившись, посветил фонарем на грубый план деревни и махнул рукой в сторону смутно темневшего впереди дома:

– Вот там она должна быть!

Вокруг выступали из темноты немногочисленные деревенские дома. Почти во всех свет был погашен, только из одного окна виднелось смутное голубоватое мерцание телевизора, но вскоре и это окно погасло: деревня услышала или почувствовала появление чужаков и затаилась от греха, выключила свет и прикинулась вымершей, опустевшей, надеясь, что опасные чужаки пройдут мимо, скроются, вернутся туда, откуда появились.

Однако чужаки чувствовали, что за ними следят десятки глаз – настороженно, испуганно, недоверчиво.

Они свернули с улицы, распахнули калитку, направились к темному дому.

– Тихо! – прошептал старший, тот, который сверялся с планом, когда под ногой у его спутника хрустнула сломанная ветка. – Тихо, Чувак, не спугни ее!

– Вроде она спит… – отозвался тот вполголоса. – Свет погашен… если это вообще тот дом!..

– Тот, тот! – успокоил его старший.

Стараясь не скрипеть ступенями, он поднялся по крыльцу, толкнул дверь. Она была не заперта. Переглянувшись с остальными, протиснулся в сени, несколько секунд постоял в темноте.

– Дом тот самый, – шепнул он уверенно. – Чувствуете – натоплено… тепло и еще дымом пахнет!.. Серый, ты – направо, Чувак – налево, а я наверх поднимусь…

Через несколько минут они снова сошлись в сенях.

– Нету ее, – прошептал Серый. – Но точно была она здесь. Постель приготовлена…

– А ты что шепчешь, если никого нету? – громко, уверенно прервал его Чувак.

– На всякий случай…

– И правильно, – поддержал приятеля старший. – Орать ни к чему. Может, она где-то близко прячется. Мы вот, видать, нашумели, раз она сбежала… Здесь ее точно нету – ни наверху, ни внизу. Но далеко уйти она не могла. Надо по следам посмотреть – днем снег шел, следы непременно должны остаться!..

– Что мы – в индейцев, блин, играем? – недовольно проворчал Чувак. – И так полные ботинки снега набрали…

– Надо будет – не только в индейцев, в папуасов будешь играть! – оборвал его старший и снова вышел на крыльцо.

Через несколько минут они отыскали уходящую в темноту цепочку следов и пошли по ней.

– Далеко не уйдет! – бормотал старший, вглядываясь в морозную мглу. – Это тебе не по Невскому гулять!..

Однако скоро цепочка следов оборвалась. Впереди темнела обледенелая горушка, на которой снег не держался.

– Хитрая, стерва! – прошипел старший. – Думает, обманула нас! Ну это мы еще посмотрим!

Он повернулся лицом к деревне.

Теперь они находились позади домов, за огородами и садами, и деревня казалась вовсе вымершей. Старший напряженно вгляделся в темные дома и даже принюхался к ночному морозному воздуху. Он почувствовал, как из темноты тянет теплым жилым духом, запахом натопленной печи, запахом еды и покоя.

– Она наверняка вернулась в деревню! – проговорил он наконец. – Не сумасшедшая, чтобы зимней ночью в лес уйти. Придется обойти все жилые дома…

– Да это мы до утра провозимся!.. – привычно заныл Чувак. – Здесь, наверное, домов сто…

– Не гони пургу! Тут и в лучшие времена не больше тридцати домов было, а сейчас всего-то от силы десятка полтора. И из тех самое большее половина жилых, остальные заброшены.

– Так она могла в заброшенном доме спрятаться…

– Она не дура! В нетопленом доме она к утру насмерть замерзнет. Нет, она наверняка в жилом доме прячется. Вот мы и посмотрим – где теплом пахнет, где печь натоплена, там и будем ее искать…

И он решительно зашагал вперед, не оглядываясь на своих подручных. Он шел к приземистому дому, во дворе которого виднелся колодезный журавль.

– Открывай, лопух! – снова прозвучало из темноты. – Открывай, если жить хочешь!

Татьяна выплыла из темного омута сна, тихонько встряхнулась и прильнула глазом к щели в стене пристройки. На крыльце деда Кузи переминались трое рослых мужчин в слишком легких для зимней ночи черных куртках.

– Чего вам надо, пацанчики? – донесся из окна заспанный голос хозяина. – Вы, видать, дорогой ошиблись… у нас деревня тихая, самогон не варим…

– На фига нам твой самогон? – рявкнул старший. – Избу отворяй! Показывай, кого ты прячешь!

– Да никого я не прячу, ребятишки! – жалостным голосом отозвался дед. – Один я живу! Только и есть у меня, что собачка!

Словно в ответ на эти слова из темноты вылетела Зеба, подскочила к крыльцу и ухватила одного из чужаков за ногу. Тот дико вскрикнул, покачнулся. Старший выдернул из-за пазухи пистолет, выстрелил… однако он боялся попасть в своего подручного и стрелял больше для острастки. Зеба, однако, поняла предупреждение и отбежала в темноту, откуда слышалось грозное рычание.

– Ах ты, тварь… – Старший трижды выстрелил в том направлении, откуда доносилось рычание. В темноте послышался пронзительный визг, затем – удаляющийся обиженный лай.

– Что ж ты творишь, скотина? – выкрикнул из дома дед Кузя. – Ты зачем в собаку стреляешь? У тебя совесть есть?

– Ты, лапоть деревенский, лучше нам открой, а то я не только собаку – я и тебя самого пристрелю!

– А, вот ты как? Это мы еще поглядим, кто кого пристрелит… – И из окна шарахнул выстрел. Чувак завопил и упал на спину, держась за простреленную ногу.

– Ты, дед, что – совсем оборзел? – взревел старший. – Да я ж тебя сейчас…

– Вы бы, мальчики, лучше валили отсюда, пока можете, а то ведь я вам всем инвалидность быстро организую! – отозвался из окна дед. – У меня патронов хватит! Дробь крупная, я с ней на зайцев охочусь. Одно плохо – раны от нее большие, неаккуратные и заживают тяжело. Если я тебе, милок, тоже ногу отстрелю – как вы домой-то доберетесь? Вы ведь пацанчики городские, балованные, к деревенским порядкам непривычные, вы тут до утра насмерть замерзнете, утром мне только схоронить вас придется… У нас тут места тихие, да вас, я так думаю, и искать никто не будет… ко мне ведь ни один бродяга не суется, знают, что не стоит, можно на неприятности нарваться. А у нас тут такие волчары попадаются – не вам чета.

– Ты, дед, смертный приговор себе подписал! – не унимался старший бандит.

– Оставь его, Пузырь! – подал голос Серый, опиравшийся на перила крыльца. – Гляди, Чувак совсем плох, да и мне эта тварь зубастая ногу здорово порвала… так что мы тебе не помощники. Надо отсюда валить, пока мы еще можем!

– Во-во, слушай своего пацанчика! – поддержал дед и для верности выстрелил в землю перед Пузырем. – Пацанчик дело говорит! Проваливайте, пока есть на чем!

– Помогите мне! – стонал на земле раненый. – Перевяжите хоть, а то я совсем кровью истеку!

– Вот послал бог помощничков! – Пузырь скрипнул зубами, однако подошел к Чуваку, взвалил его на спину и побрел прочь от дедова дома, тяжело проваливаясь в снег. Серый отломил палку от забора и заковылял следом, опираясь на нее.

Вскоре наступила тишина.

Вдруг дверь дома скрипнула, на крыльцо вышел дед Кузьма и громко проговорил, вроде бы ни к кому не обращаясь:

– Ладно, дочка, пересиди там до утра, но как начнет светать – уходи потихоньку. А то как бы они не вернулись. Днем-то мне от них не отбиться…

Он немного помолчал, а потом позвал:

– Зеба! Зебочка! Ну где ты там?

В темноте послышалось жалобное поскуливание, и к крыльцу, прихрамывая и поджимая одну лапу, подбежала овчарка.

– Ну-ка, покажи… – Дед присел, взял больную лапу и осторожно осмотрел ее.

– Ну ничего… – проговорил он, обматывая раненую собачью лапу куском чистого полотна. – Рана чистая, сквозная, на тебе заживет… как на собаке!

Татьяна вернулась на прежнее место, завернулась в сено и снова прикрыла глаза. Она думала, что только немного отдохнет, но тут же провалилась в глубокий сон.

Сквозь сон она почувствовала на лице чье-то влажное горячее прикосновение.

Ей показалось, что она – маленькая девочка, мать собирает ее в детский сад и перед этим умывает ей лицо…

– Мама, не надо, я сама, я большая… – проговорила Татьяна заплетающимся языком и проснулась.

Влажное прикосновение не приснилось ей: это дедова коза старательно вылизывала ее лицо широким шершавым языком.

Татьяна подскочила, отпихнула козу и выглянула в щель между досками. Небо на востоке уже начало розоветь. Дед прав, пора отправляться восвояси, пока окончательно не рассвело. И самой опасно здесь оставаться, и его не стоит подставлять. Ночные гости могут вернуться и еще приведут с собой подкрепление.

Отвергнутая коза обиженно заблеяла.

– Ты тут еще будешь права качать! – прикрикнула на нее Татьяна и тихонько выскользнула во двор.

На крыльце лежала развернутая газета, на ней – большой ломоть хлеба и полпалки копченой колбасы, рядом – мятая армейская металлическая фляжка.

Татьяна благодарно взглянула на окна: это дед Кузя положил ей еды на дорогу. Она откусила кусок колбасы, заела хлебом, глотнула немного из фляжки… и чуть не задохнулась: было такое чувство, как будто она глотнула жидкий огонь. Это оказался дедов двойной самогон. Значит, все-таки гонит…

Глотка горела, но зато сразу стало гораздо теплее.

Больше пить она не стала, но остальное взяла с собой – в дороге самогон очень пригодится…

– Спасибо, дедушка! – проговорила она с благодарностью и зашагала прочь.

Идти по глубокому снегу было тяжело, и только через два часа Татьяна дошла до шоссе. Остановившись на обочине, отпила еще глоток самогона и подняла руку, увидев приближающуюся машину.

Водитель затормозил, открыл перед ней переднюю дверцу.

Татьяна сначала втиснулась внутрь, устроилась на сиденье и только потом повернулась к водителю и спросила:

– До города довезете?

– Довезу, Таня!

– Ну и что же нам дала эта поездка? – проговорила я в спину дяди Васи. Он даже не обернулся на мой голос – стоял перед крыльцом и внимательно разглядывал следы на снегу.

– Зря только время потратили! – я нарочно повысила голос, надеясь все же привлечь его внимание.

– И вовсе не зря, – отозвался мой наставник, распрямляясь. – По крайней мере, мы теперь знаем, что Татьяна жива… точнее, была жива до вчерашнего дня. А это уже кое-что…

– Руки-то поднимите! – раздался у меня за спиной скрипучий неприязненный голос.

Я вздрогнула и обернулась.

Возле сарая стоял невысокий подтянутый старичок в ладном армейском полушубке. В руках он держал двустволку. К его ноге жалась большая молчаливая собака с перевязанной лапой.

– Я что сказал-то? – проскрипел старичок. – Не головой верти, а руки подними повыше, а не то влеплю я тебе заряд крупной дроби за милую душу!

– Зачем дроби? – залепетала я испуганно. – Не надо дроби! Мы ничего такого…

– Как это ничего? По чужим домам шастаете? Неизвестно чего вынюхиваете? Сказано – подними руки!

Я послушно подняла руки и оглянулась на дядю Васю. Он стоял возле крыльца и как-то странно смотрел на деда с ружьем.

– А тебя, мил-человек, это не касается? – обратился к нему старик. – Ну-ка, тоже подними конечности!

Овчарка угрожающе зарычала, присоединяясь к требованию хозяина.

– Килькин? – проговорил дядя Вася, склонив голову набок. – Кузьма Иванович?

– Ну, допустим, я Килькин, – отозвался старик неуверенно. – Предположим, что Кузьма Иваныч. А ты-то кто таков, мил-человек?

– Не узнаешь, Иваныч? – Дядя Вася шагнул вперед, собака зарычала громче и обнажила клыки.

– Да что-то не признаю… – Старик пристально вглядывался в моего старшего товарища, но в его лице ничего не менялось.

– Да Куликов же я, Василий Куликов из Питера! Помнишь, мы с тобой Костю Лохматого брали? В каком же это году было…

– Ох ты, и правда… здоров, Макарыч! – Старик опустил ружье, неуверенно двинулся к нам. – А я-то тебя не признал… не иначе богатым будешь!

– Это навряд ли! – Дядя Вася махнул рукой. – Познакомься, Вася, – это он мне. – Капитан Килькин, Кузьма Иванович… раньше он здесь участковым служил, а теперь уж, наверное, на пенсии…

Овчарка, увидев перемену в настроении хозяина, подбежала ко мне и приветливо потерлась о бок – знакомилась. Я потрепала ее по загривку, взглянула на перевязанную лапу.

– На пенсии, и давно! – усмехнулся дед. – Лет пятнадцать как ушел! А ты никак еще работаешь?

– Да я уже тоже на пенсию вышел, но на нашу пенсию, сам знаешь, не проживешь, так вот, частным детективом теперь работаю. А это – Василиса, помощница моя…

– Отчего же не проживешь? – оживился старик. – Я вот, например, живу! Огород есть, садик имеется, в речке рыба, в лесу грибы да ягоды в изобилии – что еще старику нужно? А то, Макарыч, переезжай тоже в деревню! Домов свободных здесь полно, я тебе крышу перекрою, и заживешь как человек…

– Это надо как следует обдумать! – посерьезнел дядя Вася. – Я вообще-то без работы не привык, скучаю!

– Это верно, – согласился Килькин. – Без работы оно скучно… А ты сюда-то по какому делу?

– Да вот девушку одну разыскиваю. Пропала девушка у нас в городе, родственница ее беспокоится, наняла вот нас с Василисой. И по всему выходит, что жила эта девушка здесь, в этой самой деревне. Видно, пряталась от кого-то…

– Верно, – кивнул старик. – Проживала здесь девушка, и кого-то она боялась. И не зря она боялась – вчера поздно вечером приехали какие-то трое по ее душу…

– И что – поймали ее? – охнул дядя Вася, оглядывая вытоптанный снег перед домом.

– Нет, она их вовремя заметила, убежала и в моем сарае спряталась. А уж мы с Зебой тех гостей по-своему шуганули. – Старик покосился на свою верную двустволку.

– Молодец ты! – уважительно проговорил дядя Вася. – Один управился! А их-то сколько было? Двое? Трое?

– Трое. Только и я ведь не один, а с Зебой. А Зеба у меня собачка умная, сообразительная…

Овчарка поняла, что говорят о ней, и села на снег, склонив голову набок и подняв ухо.

– Трое, говоришь? – Дядя Вася нахмурился. – И что за люди? Хулиганы? Шантрапа мелкая?

– Нет, – вздохнул старик. – Хулиганье местное я все наперечет знаю, и они нас с Зебой знают – ни за что ко мне не сунутся. Те люди – городские, серьезные. При оружии, и дисциплина какая нито… главный у них вообще парень хваткий. Нет, Макарыч, это не мелочь пузатая, это люди опасные…

– Плохо! – вздохнул дядя Вася. – Значит, это не муж ее бывший старается, у того не хватило бы связей и денег настоящих профессионалов нанять. Выходит, кто-то посерьезнее за нашей девушкой охотится… ох, нехорошо!

– Что же мы на холоде-то разговариваем? – спохватился дед Кузя. – Проходите в дом, с утра натопил…

Зеба бочком протиснулась за нами в теплую горницу, хозяин сделал вид, что этого не заметил.

В доме у деда Кузи было по-спартански просто, но чисто.

– Эх, выпить нельзя, ты за рулем! – сокрушался хозяин. – У меня самогон – что слеза, а который на калгане настоянный, тот от всех болезней помогает!

Выпили крепкого кофе из нашего термоса, поели пирожков и хлеба с салом. Дед Кузя подробно описал нам тех троих, что приезжали по Татьянину душу.

– Здоровые такие парни, наглые, у старшего оружие огнестрельное, а у тех, верно, ножи. Не пьяные были, стало быть, на дело шли по-серьезному.

– Имена не узнал? – поинтересовался дядя Вася без надежды на успех.

– Они друг друга по прозвищам звали. Один вроде Чувак, а другой – Серый. Чувака я подстрелил, а другого Зеба куснула, запомнят они нашу деревню…

Татьяна Окунева вздрогнула и вжалась в спинку сиденья.

Может быть, она просто ослышалась?

Но, чтобы лишить ее последних сомнений, водитель повторил негромким, удивительно знакомым голосом:

– Довезу, Таня, я так и так еду в город.

Татьяна медленно повернулась к нему. Сердце ее билось неровно, с перебоями. Неужели только для того она с таким трудом сбежала от тех трех бандитов, чтобы попасть в руки их сообщника?

Она вгляделась в водителя… и облегченно вздохнула.

– Это вы, Сергей Антонович?! А я испугалась! Господи, надо же, какое удивительное совпадение!

– А я как раз еду с дачи, смотрю – девушка симпатичная на дороге голосует. Думаю, надо подвезти, а пригляделся – это ты! Как ты здесь оказалась, Танюша?

– Долго рассказывать, Сергей Антонович!

– Да я никуда не тороплюсь. – Мужчина улыбнулся. – У нас вся дорога впереди…

Татьяна хорошо помнила его открытую улыбку, помнила с самого своего детства.

Сергей Антонович Орловский был старинным другом Алексея Ивановича Ладыгина, то, что называется другом дома, – он бывал у Ладыгиных чуть не каждый день и уж обязательно – на все праздники. Они с Алексеем когда-то вместе служили в армии и так сдружились – буквально не разлей вода.

Сергей по молодости не женился – какая-то у него случилась романтическая история, его невеста то ли погибла в горах, то ли пропала без вести, он очень долго переживал и так и не женился. Поэтому семья Алексея Ивановича заменяла ему собственную семью, собственный домашний очаг.