Текст книги "Покойник «по-флотски»"

Автор книги: Наталья Лапикура

Соавторы: Валерий Лапикура
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

– А может, он оторвался? – сказал я, лишь бы что-то сказать.

– Все может быть, – согласился Подполковник. – Аквалангисты уже ищут, но не прапорщика, а ботинки. Хотя не только у меня впечатление такое, что их порознь топили. Мундир точно в воду, а вот куда хозяина дели?

– А может, он с лодки рыбу ловил, и его сом за борт выдернул? Было же когда-то такое, кто-то из юмористов даже описывал. Кажется, Степан Олийнык.

– Может и Степан. Может, не Олийнык, а Руданский. Или еще кто… Хотя – в одном я с тобой согласен: простор для фантазии тут огромный. Самоубийство, имитация самоубийства, чтобы скрыть настоящую причину убийства, опять-таки имитация самоубийства, но уже затем, чтобы скрыть настоящую причину исчезновения.

– Концы в воду, а человек где-то в Сочах за наше здоровье водку пьет.

– Или где-то в лесу прикопан, поглубже. Но ты, Олекса, не спеши. У меня такое предчувствие, что теперь-то военные у нас это дело себе заберут. И не затем, чтобы найти прапорщика живым или мертвым. Умный армейский служивый с помощью этого вот кирпича не одного начальника утопит.

– Не понял, при чем здесь утопленный прапорщик?

Наш Старик был в тот день особенно снисходителен, потому выложил мне всю механику:

– Ты знаешь анекдот о том, почему сын майора не может стать генералом? Потому, что у генерала свой сын есть. А если серьезно, то вспомни свою армейскую службу: какой шанс у командира взвода стать командиром роты? Правильно – один из трех или из четырех, потому что столько взводов в роте. А сколько шансов у командира батальона стать командиром полка? Столько же. А у командира полка шансов на генеральские лампасы, на комдива? Аналогично! А теперь – в задачке спрашивается: скольким лейтенантам из ста светит генеральская пенсия?

На счастье, на философском факультете преподавали не просто математику, а высшую математику, поэтому подсчитал я мигом:

– По науке – максимум двум.

Старик радостно захохотал:

– То по науке, а в армии – круглое носят, квадратное катают. Там свои расклады. Не забывай анекдот о генеральском сынке. Это у нас, в легавке, такая текучесть кадров, что можно карьеру делать: того убили, тот заболел, тот спился, того на инвалидность списали по статье, а этого дурака, прости Господи, на партработу пристроили. Если человек не дебил, начальство глазами ест, а главное, в отличие от кое-кого, языком не ляпает, – тогда нормальный ход. Вчерашний опер сегодня розыском командует, завтра – нашим Управлением, а там, глядишь, и до главка на Богомольца доберется. А в армии совсем иной расклад. Там загодя известно, кто какое училище закончит, кого в Москву распределят, а кого на Землю Франца-Иосифа, кто будет принимать парады, а кто их только по телевизору увидит. И, наконец, кого похоронят в Кремлевской стене, а кого – на районном кладбище. Одна надежда – случай, оказия. А лучше всего – криминал! Честь мундира требует, чтобы кто-то ушел. А другой придет. На его место. Может, даже и незапланированный… Так что, Алексей, не гони лошадей! Пусть военные друг на друга своего покойника вешают, а у нас с тобой – чистая работа.

От автора: На улице Богомольца в Киеве до сих пор находится Министерство внутренних дел, теперь уже Независимой Украины. В последующих рассказах Алексея Сироты будут фигурировать еще несколько популярных в те годы, особенно среди милицейского люда, адресов.

«На Калинина» – большое серое здание на углу площади Калинина (ныне Михайловская) и ул. Десятинной. Его правое крыло занимал комсомол, а левое – горком КПСС. Сюда, в отдел админорганов, Сироту и его начальников таскали для накачки. Сейчас там МИД Украины.

«На Орджоникидзе» – сейчас улица Банковая. В народе до 1991-го года дом ЦК КПУ называли «Белым домом» или «Великою хатою». Рядовых работников советской милиции этим адресом только пугали. Субординацию тогда соблюдали четко. И если вызывали кого-то в ЦК, то разве что начальника милиции Киева.

Еще один адрес вслух не произносили, чтобы не будить лихо. Когда милиционеры старшего поколения, как и преимущественное большинство коренных киевлян, говорили «на Короленко», то имели в виду здание КГБ УССР на Владимирской. Интересно, что имя Владимира Галактионовича Короленко эта старая киевская улица носила до 1934-го года, когда республиканское НКВД размещалось в Харькове, а Киевское – на Жовтневой (нынешняя Институтская). И все равно люди мрачно шутили: «Самый высокий дом в Киеве – на Короленко. Из подвала Магадан видать».

Алексей Сирота:

Однако наш полковник оптимизм Старика не разделил и тоже был прав. С глазу на глаз сказал мне следующее:

– Отдать справу назад воякам, что два пальца об… асфальт. Нам – спокойствие, дуракам – радость. Но что будет дальше? Ну, понавешают военные друг на друга всех собак, ну, завалят кого-то из своих. А само дело спортачат, не та у них квалификация. И, в конце концов, искать их прапорщика опять будем мы. Только сейчас мы – крайние, а тогда будем ответственными. Чувствуешь разницу? Командующий округом милицию не любит. Когда едет на дачу – своих регулировщиков ставит. Накапает так, что будет наш Генерал на Орджоникидзе по коридорам бегать. Сам как-то видел…

– Незабываемое зрелище, – согласился я. Но Полковник не развил эту тему, а строго так взглянул и официальным тоном подытожил:

– Так что – раскручивай, Сирота, всю эту машинерию дальше, а я уже как-то отобьюсь. Кстати, ты мундир супруге для опознания предъявлял?

– Еще нет, – признался я. – Да и потом, зачем лишний раз дергать? Там же и фамилия, и номер.

– Фамилия, номер! – передразнил Шеф. – Ты что, первый день в розыске? А вдруг – это его старая форма? Только он ее вместо того, чтобы на мусорку выбросить, почему-то утопил, а сам в новенькой где-то по свету шляется. И знаешь, что мне не нравится?

. – Что он сейчас может по Киеву в «форме номер раз» шастать? То есть, в одних трусах? Так у него еще и маечка есть. И носки с ботинками. Нормальный вид, как для начала августа.

– Сирота, не строй из себя Швейка, а то будешь сам у меня в трусах и маечке бегать. Если бы его, твоего прапорщика, профессионал прибрал, он бы форму не топил, а сжег. А уже если бы топил, то вырезал бы и номер, и фамилию, и фабричный ярлык. Так что готовь опознание супругой и теми, кто в роте служит. И про личностные характеристики не забудь.

– Вот этого точно не забуду, товарищ полковник. Я их уже каждую ночь заполняю. Во сне. Дописался.

Этот мудрый термин – личностные характеристики – наш Полкан услышал на каком-то совещании в Москве и с тех пор морочил всем сыскарям голову. Требовал даже письменные отчеты. А я такую работу не перевариваю – выписывать, что подозреваемый любит, а чего не терпит, какие у него вкусы и предпочтения. Да ну его к бесу! Я само слово «характеристика» еще со школы ненавижу. «Дайте характеристику образа Печорина в романе Лермонтова»… Мы что, писатели, романы пишем? У нас вместо художественной литературы с ее «образами» черная пьянь, кровь, грязное белье, страх и лицемерие. Одним словом – действительность.

Помню, когда еще на уголовный розыск всю криминальную дуристику валили, прихватили мы по агентурной наводке подпольное фотоателье. Клепали ребята порнографию. Ну, у нас этот товар как делается? Привозит кто-нибудь из-за границы контрабандой соответствующий журнал или колоду карт. Народные умельцы, преимущественно из числа глухонемых, это дело клепают, тиражируют и распространяют. Как правило, на железнодорожном транспорте. Но с нашим ателье ситуация была нестандартная, тут не импортную продукцию множили, а делали оригинальные съемки с местными непрофессиональными натурщицами и натурщиками. Но и это еще не диво. Случалось подобное в милицейской практике. Оригинальность заключалась в том, что весь этот товар производился не для массовой продажи, а для индивидуального заказчика. Серьезный такой мужчина, переводчик из киностудии, квартира на площади Победы, жена – в Академии наук докторскую добивает, падчерица среднюю школу заканчивает. На допросе забил нам баки, что это у него комплекс такой, в общем, невредный. Потому что, понимаете, если он ту порнографию втихаря рассматривает для улучшения интимной жизни, то он никому не приносит такого вреда, как некоторые, кто этой гадостью, которая на снимках, в натуральном виде занимается. И таки убедил бы нас, если бы мудрый Старик не вытребовал у начальства ордер на обыск. Лучше, говорит, мы все сами изымем, а вдруг какое-нибудь фото за сервант упало. Найдет кто-то посторонний – опять будут проблемы. Проблемы возникли, и раньше, чем думалось. Потому что нашли мы документальные доказательства, вместе со снимками, что этот полиглот растлил свою падчерицу и жил с ней с ее тринадцати лет. Всплыло все, как колхозный навоз в наводнение. И что? Дали ему, неудобно вспоминать, как той рыночной спекулянтке. Пошел под суд только за изготовление порнографии, потому что по тем, серьезным, статьям, где минимум восемь лет светило, нужно заявление родителей или опекунов несовершеннолетней потерпевшей. А нам мать девочки вместо заявления кукиш под нос сунула:

– Вот вам мое заявление! Мало того, что моя дочь изнасилована и растлена, так хоть без свидетелей и за закрытой дверью. А теперь вы хотите, чтобы ребенок все это еще раз на суде пережил? Фигушки!

– Так может, вы своего кобелину и после отсидки с распростертыми объятиями примете? Чтобы соседи ничего плохого не подумали? – это уже Старик не выдержал. А эта – без пяти минут доктор естествоведения – Старика в краску вогнала одним махом. Говорит:

– И это не ваше собачье дело, кого мне принимать и в какой позе.

Единственное, что мы смогли, – стукнуть в «зону», чтобы там этого жванчика «кодла» опустила, как полагается.

От автора: Переводчик-маньяк через девять месяцев вышел на волю по амнистии. Переехал в Одессу, где продолжал работать по специальности. Алексея Сироту он пережил. Чуть не забыл, он начал писать стихи и издал несколько сборников там-таки, в Одессе. Редакционное предисловие вызвало нервную икоту у посвященных: «Автор давно и плодотворно работает над темой коммунистического воспитания подрастающего поколения на примерах высокой морали и традиций советской семьи».

Алексей Сирота:

Разысканную форму жене прапорщика, конечно, показали. Она засвидетельствовала, что именно в ней муж пошел на службу. Документы и кошелек он всегда брал с собой и прятал во внутренний карман кителя. Когда сверток вытащили из воды, их там не было. Эксперты не обнаружили на одежде никаких следов крови, ножа или пули. Ничего такого, что свидетельствовало бы о насильственной смерти владельца.

Представить, что прапорщик утопил свой мундир из принципиальных соображений и бродит сейчас где-то по свету в семейных трусах и майке, было сложно. Хотя человеческое безумие и знает такую форму, как патологическое невосприятие одежды, в двухмиллионном Киеве голый вояка давно бы уже попался кому-нибудь на глаза. Из всего этого возникала неприятная версия: кому-то срочно понадобились военная форма и документы. А после использования мундир утопили, военный билет уничтожили.

За прошедшее время в Киеве, да и по всей республике, никаких преступлений, где бы фигурировал человек в форме прапорщика или с его документами, не зафиксировали. Проверили Жуляны и Борисполь – никто с фамилией человека, которого мы искали, не брал билет на самолет. Правда, были еще войсковые кассы на вокзале, где часть билетов продавали за наличные – под документ. Но кто их помнит, точнее, кто к ним присматривается – к людям, которые стоят в очереди? Это же вам не станция Березань. У нас по Киеву-Пассажирскому летом одних только дополнительных поездов полсотни.

Что нам оставалось? Разрабатывать версию, что где-то по свету ходит-бродит человек, похожий на прапорщика, только уже в штатском, с его документами. Или он сам, тоже в цивильном, и с собственными документами. И мы начали с того, что должны были сделать военные через трое суток после таинственного исчезновения: разослали по всему Союзу «объективки» с детальным описанием прапорщика и его фотографии из личного дела и семейного альбома.

И у преступников, и у милиции свои стереотипы мышления. Милиция считает, что санаторно-курортные зоны – излюбленное место сокрытия всех подозрительных типов. А преступники, которые это хорошо знают, все равно считают, что лучше затесаться промеж сотен и тысяч людей, которые плотной массой лежат летом вдоль Черноморского и Балтийского берегов. Почему они так делают? Не глупые потому что. И знают, что кроме санатория и турбазы, где твою «ксиву» обязательно зарегистрируют, есть еще тетя Сара, тетя Маня, Катюша, одноногий Петрович, Сидорович без пальцев на левой руке или такой себе Мисак Корян, которые за червонец Али-Бабу и сорок разбойников в помещении райотдела милиции так поселят, что сама милиция и не догадается. Но я знал: эта версия, как говорят доминошники, «дубль-пусто». Потому, что в этот период по всему Советскому Союзу не состоялось такого преступления, для прикрытия которого просто необходимо было убить коренастого прапорщика из спортивной роты исключительно ради его документов. И не просто убить, а так, чтобы на одежде не осталось ни единого следа. Говоришь, задушить? Руками или петлей? Так вот, чтобы ты больше не задавал мне глупых вопросов: в момент асфиксии рефлекторно срабатывают определенные физиологические функции организма, оставляя на одежде недвузначные следы. На брюках прапорщика ничего такого и близко не было. А потом, судя по описи свидетелей, прапорщик, в прошлом штангист, имел такую телесную конституцию, что убить его можно было разве что буфером паровоза. Тогда бы остались следы. Или застрелить, но об этом мы уже говорили.

Никто не брал сберкасс, не грабил почтовые вагоны, не убивал банковских инкассаторов и не убегал из зоны особого режима. Словом, не делал ничего такого, что одной расстрельной статьей больше, одной меньше – уже не имело бы значения. Но прапорщик исчез, растворился посреди двухмиллионного города, при солнечном свете и на глазах тысяч людей. Мистика!

Я еще немного повертелся из угла в угол в своем кабинетике и дошел до безутешного вывода. Все мои резервы для мозгового штурма давно иссякли, значит, оставалось делать то, чего я не любил. Брать ноги в руки и окунаться в знойный город, где вскоре уже некому будет профессионально сварить мне кофе. Потому что в «Мичигане» напротив ЦУМа вместо кофе стали наливать соки. В «Диете», которая на Крещатике, на втором этаже сначала забрали стулья, чтобы народ не рассиживался, а потом запретили варить двойной. Уютную кофеенку на первом этаже гостиницы «Днепр» передали Интуристу и простому люду туда хода не стало. К тому же, даже наши милицейские удостоверения не действовали на мордатых швейцаров, потому что все они раньше работали в «самом высоком доме» на Короленко. Ныне действующие обормоты из этой же конторы «засветили» мою любимую кофейню на Постышева и сейчас посягают на святое – распивочную «Три ступеньки», которая на Свердлова, бывшая Прорезная.

Оставалась «царица Тамара», она же Тамара Владимировна. В недалеком прошлом – буфетчица из ресторана «Динамо». Там она со всеми перегрызлась и теперь дорабатывала до пенсии в кофейне подземного перехода на площади Калинина. «Я за свою жизнь накрала столько, что сейчас могу позволить себе роскошь поработать честно», – говорила она в минуты откровенности.

– А сколько же это, Тамара Владимировна, – спрашивал я ее, – надо украсть, чтобы потом жить честно? Сумму прописью назовите, пожалуйста.

– Это зависит, Алешенька, это зависит… – уклонялась от ответа кофейная царица.

В подземном переходе двое немолодых уже сержантов милиции, из тех, что пришли на службу вместе со Стариком, лениво гоняли теток с цветами. Те подхватывали свои корзины с цветущей флорой и перебегали на противоположную сторону Крещатика. Старые легавые с достоинством совершали круг почета по переходу и опять выныривали посреди цветов, как два бритых чертополоха. Тетушки опять брали в руки свой товар и топали вниз по ступенькам, а оттуда – на место предыдущей дислокации. Уйти с площади было никак нельзя, – в «Же-Пе-Ка» гастролировал Малый театр из Москвы с Юрием Соломиным. Тем, который в роли капитана Кольцова, адъютанта его превосходительства, лишил сна прекрасную половину населения. Женщины, дамы, девушки и соплюшки с охапками цветов все эти дни держали Палац в осаде. Торговки подняли цены на ароматную зелень до уровня 8-го Марта, но никто не возмущался. Старик говорил, что такую же сексуальную возбужденность масс он видел раз в жизни, когда двадцать лет назад в Киев приезжал Ив Монтан.

Тамара Владимировна, к моему счастью, была на месте, кофеварка работала, как положено, и очередь была в разумных пределах – не вылезала за дверь. Но «царица», увидев меня, радостно махнула рукой и быстро спроворила мне двойной, впридачу со своей обычной шуткой:

– Стой там, иди сюда! И не надо «спасибо»! На Соломина уже ходил?

– Тамара Владимировна, – вздохнул я горько, – дался вам этот Соломин. Если когда-нибудь я стану капитаном, то специально надену форму и приду к вам. И тогда вы поймете, что и на меня тоже можно иногда смотреть влюбленными глазами.

– Пока тебе четвертую звездочку дадут, Алешенька, по мне уже давно заупокойную отпоют… Тебе сахара – один или два?

Какой-то ветеран устроил тарарам – кого это там обслуживают вне очереди?

– Ему положено, – огрызнулась Тамара Владимировна, но кавалер одной-единственной фронтовой медали не успокаивался:

– А кто он такой, что ему положено?

– Водитель говновоза, – объяснил я на все кафе. – Тороплюсь, жарко, знаете ли, а груз деликатный. Уже начал портиться.

Несколько женщин чухнули из очереди, только юбки взметнулись. Что значит – богатая фантазия! Мне стало легче, но к решению загадки испарившегося прапорщика не приблизило. Тамара Владимировна поделилась своими новостями:

– В гастрономе против Золотых Ворот собираются варить кофе. Зовут меня. Наверно, пойду, а то тут сквозняки замучили. Заходите!

– К сожалению, не смогу. Там рядом известная всем контора. Не успеешь кофе допить, как начальству настучат, что мы в рабочее время баклуши бьем.

От автора: Площадь Калинина в 1977-м году переименовали в Жовтневую, а в 1991-м – в Майдан Незалежности. «Царица Тамара» поменяла несколько точек, а после очередного отпуска не вернулась на свое рабочее место. Говорят, купила частный дом в Тарасовке и жизнь доживала там. Надеюсь, честно.

«Же-Пе-Ка» – Октябрьский Дворец, он же «Жовтневый Палац культуры» на одноименной улице, сейчас переименовали в Международный центр культуры и искусств, а улице вернули старое название – Институтская. Из «Диеты» – диетического гастронома на Крещатике, где кофе варили на втором этаже (смотри следующие истории Алексея), еще в 1980-м году сделали ресторан.

«Мичиган» – летнее кафе на Крещатике против ЦУМа – уцелело. Седовласые академики, писатели и политики со слезой умиления вспоминают в мемуарах свою молодость, когда комсомольские оперативные отряды не давали им в этом «Мичигане» (название народное, возникло еще в начале 60-х!) нормально посидеть.

«Три ступеньки» – распивочную на Прорезной – закрывали в годы горбачевской борьбы с алкоголизмом. Сейчас там опять и наливают, и на вынос продают. Хозяин обновленной точки, бывший полковник милиции, ровесник Алексея Сироты, возродил ее уже в годы Независимости, но взятый в шоры законами, «благоприятными для отечественного предпринимателя», вынужден был продать заведение кому-то, у кого оказалось здоровье крепче, а зубы острее.

Алексей Сирота:

Что было дальше? Кофе попил, перекурил на лавочке (бросай – не бросай!) и поехал на метро, а потом на трамвайчике в спортроту, за личностной характеристикой прапорщика.

Командир роты – молодой майор, з. м. с, то есть, заслуженный мастер спорта – вначале был лаконичен:

– У прапорщика Н. было два недостатка. Первый – он бывший спортсмен. Второй – он сверхсрочник, он же «кусок», «макаронник», с недавних пор – «прапор». А так, в общем, нормальный человек.

– Нелогично, товарищ майор. Мой короткий армейский опыт свидетельствует, что нормальный человек никогда не пойдет в «куски», а «кусок», в свою очередь, никогда не станет нормальным человеком. Потому что это не звание, а состояние души. Точнее – наличие ее отсутствия.

Майор посмотрел на меня с интересом:

– Ну, нормальным он был настолько, насколько можно быть нормальным, имея вышеупомянутые недостатки. Хотя – контингент у меня весь такой. Слава Богу, что это не ракетный полк. Много ума не надо. Можно вообще без него. Надо помнить три вещи: в армии движение начинается с левой ноги, в строю надо видеть грудь четвертого от тебя направо, а на вверенном тебе складе наличность должна соответствовать табельному списку.

Майор не скрывал, что свой ум имеет, и то немалый, так как на его столе, кроме обычных телефонов, стоял аппарат даже не «вертушки», а «прямой» – без наборного диска и с позолоченным барельефом герба СССР. Такой в войсках не у каждого генерала есть.

Потом майор стал разговорчивее – после моего вопроса, не собирался ли прапорщик уйти из армии после окончания контракта.

– А куда бы он ушел? В свою Зачепиловку коровам хвосты вертеть? Вы знаете, как он к нам попал? Кандидата в мастера спорта сделал себе еще до призыва – в техникуме. Ну, «емесом» он у нас быстро стал. Но ему очень свербело в олимпийский резерв попасть. Там и стипендия высокая, и квартирный вопрос – не вопрос. И машина светит, считай, даром, да еще и вне очереди. Главное – давай рекорды и медали.

Вот так. А ты, Сирота, вне очереди только кофе пей.

– Интересно, товарищ майор, откуда он обо всей этой халяве узнал? Ведь в газетах о таком не пишут, по радио не говорят и по телевизору не показывают.

– А я знаю? Вот детей материться тоже никто не учит, специально, имею в виду. А что мы каждый день на заборах возле школы читаем? Так и прапорщик: где-то узнал, где-то унюхал… Начал он результаты накачивать. Но это только в поговорке: сила есть – ума не надо. В тяжелой атлетике ума надо, еще как надо! Закончилось все быстро – сорвал себе мышцы на спине, да еще и так, что думали – калекой останется. Пока в госпитале лежал, дембель подкатил. Мы его пожалели, оставили в прапорщиках.

– Извините, товарищ майор. Вы Ницше никогда не читали?

– Читал, правда, в отрывках. В хрестоматии для студентов философских факультетов. А что именно вы имеете в виду?

– «Если человек споткнулся, подтолкни». Согласитесь, умная мысль. Ляпнется, расквасит харю и в дальнейшем будет под ноги смотреть. А мы сразу – под белы рученьки да через лужицу перенесли, через ямку-канавку. А оно, падло, в конце концов, само упадет, да еще и нас с ног собьет и в той луже изваляет.

– Вы хотите сказать, что нас погубит наша же доброта? А что мне было делать с этим вот красавцем… здоровье он восстановил, гантелями балуется, даже штангой, только лежа. Плечевой пояс, руки и шея у него хорошо накачаны, а спина – хиловата. Врачи предупредили – еще раз сорвет, а не дай Бог, позвоночник повредит, будет калекой до могилы. Так что он за нашу службу не то, что руками – зубами держится.

– Так может, как говорят французы, «шерше» ту самую «ля фам»?

– Я вначале, грешным делом, тоже думал, что он решил жену поменять. Но, опять-таки, у него хоть пару клепок в голове и нет, но не всех же. Супруга – профессиональная медсестра-травматолог. Это раз. А во-вторых – однокомнатную квартиру очень сложно делить, а он к сложностям не привык. Разбаловала его армия: на всем готовом и на простоте жизни по уставу. Я уже, грешным делом, подумал, – опять повторил свою любимую фразу майор, – может, кому-то его форма и документы понадобились? Как тому шизику, который когда-то под Кремлем в космонавтов стрелял.

– Для этого он бы, тот шизанутый, или неизвестный «кто-то» милиционера укокошил. Который в космонавтов стрелял, если припоминаете, в армейской форме был. Потому что его то ли комиссовали, то ли собирались комиссовать из авиации. Но он же был не такой уж и дурак, потому что напоил, а потом раздел своего родственника-легавого… Хотя, рассказывал мой начальник, как после войны банда, переодетая в военную форму, ювелирный на Крещатике брала. Но это было после войны, когда военных еще уважали. Извините, не хотел вас обидеть… Кроме того, главный бандит тогда полковником прикинулся. Это вам не прапорщик!

Мы с майором еще немного поговорили на общие темы, а потом я взялся за работу. Мне выделили комнату, дали список людей, с которыми прапорщик чаще всего имел дело, и прикомандировали сержанта второго года службы, чтобы он вызывал ко мне за этим списком свидетелей. Конечно, я понимал, что майор пекся не столько о моих удобствах, сколько о том, чтобы меня поскорее сдыхаться. Да и на том спасибо!

Ответы «макаронников» были тупыми и однообразными, как шеренга кирзовых сапог.

– Знаете что-либо по делу?

– Не знаю…

– Замечали что-то необычное?

– Не фиксировал…

– Он вам ничего интересного не рассказывал?

– По сути дела добавить ничего не могу!

– Озвереть!..

– Ш-шо?

– Это я не вам.

«Не знаю», «не фиксировал», «по сути дела ничего добавить не имею»… Обалдеть! Можно было вообще не вести протоколы. Отстучать один под копирку и давать всем свидетелям на подпись. Оставалось только различие в интонациях, но его к делу не подошьешь.

Где-то спустя часа три я отупел настолько, что мне уже и самому стало стыдно, что я не уберег отличника боевой и политической подготовки, примерного семьянина и надежного товарища… А кстати, от чего я его не уберег? Знал бы прикуп – жил бы в Сочи.

Идиотизм ситуации заключался в том, что ни милиция, ни «Контора Глубокого Бурения» не зафиксировали в европейской части СССР, я уже, кажется, говорил об этом, ничего такого, для чего стоило бы замочить прапорщика. И даже генерала… Мертвый сезон! Всего лишь скромный половой бандитизм и кражи, да и то только в местах массового отдыха трудящихся.

К концу моей работы в комнатенке стоял густой запах гуталина, кожаных ремней, пота и одеколона «Шипр». Я сложил в папочку близнецы-протоколы и обратился к прикомандированному сержанту:

– Проветрите, пожалуйста, помещение и можете быть свободны. У меня все, дорогу я знаю.

Сержант молча кивнул, а я добавил:

– Были у кума пчелы, кум их любил… Место освободилось, сержант! Можете подавать заявление и занимать круговую оборону на складе спортивного снаряжения.

Сержант оказался сообразительным:

– Мертвые пчелы не гудят? Куда прикажете веночки?

– Я тут, хлопец, не приказываю. У тебя свои «полканы», у меня – свои. Как по мне – спускайте веночки вниз по Днепру, как на Ивана Купала. Потому – что-то оно приблизительно такое вырисовывается: покойнику по дороге на службу жарко стало. Он смотался к речке, быстренько разделся, нырнул… и не вынырнул.

Сержант, который до сих пор молча кивал головой, вдруг перебил меня и продолжил, достаточно точно имитируя мои интонации:

– Судорога ногу свела или «топляк» течением принесло. Свидетелей не было. Форму нашел какой-то ханыга. Забрал себе деньги и обувь, документы где-то выбросил или сжег, а мундир – в речку. Подальше от греха. Течение там быстрое, труп куда-то занесло. Может, зацепился за что-то. На дне барахла немало. Отец говорил, – где-то в районе моста Патона и до сих пор несколько танков притоплено еще с сорок первого года. Вот такой вариант.

– Всем хорошо, кроме прапорщика. Ах да, забыл о вдове. Как там в песне: три – четыре дня попечалится…

– Не будет она печалиться, – вдруг возразил сержант, – наоборот, как только получит документ, что она уже вдова, пойдет в церковь и поставит вот такую свечку! Даже, если она член капеесес… может, уже поставила. И еще, товарищ инспектор, версия ваша хороша. Под ней все начальники подпишутся – и наши, и ваши. Правда, есть одна мелочь, но кто на нее внимание обратит. «Прапор» воды боялся, как собака палки. Это у него после травмы заскок. Все ему казалось, что опять спину прихватит, и он на дно пойдет. Его на пляж было не вытащить в самую жару, а вы говорите: разделся, нырнул… да еще и в незнакомом месте.

Мне почему-то расхотелось идти домой, и даже стойкий запах казармы уже не так раздражал. Кажется, мне впервые за эти сутки повезло:

– А если без протокола, товарищ сержант, что сам думаешь? Что видел, что слышал? Потому, что мне все эти «макаронники» уже в глазах мельтешат.

– Это они перед вами такие и перед начальством. А между собой – только и разговоров, кто сколько выпил, кто налево сходил, а кто своей жене пятый угол показывал. Твари… Главное, говорят, чтобы синяков не оставлять, а то жена к замполиту побежит.

– А наш? Что больше предпочитал? Выпить, налево сходить, благоверную отметелить? Или все вместе и еще немножечко крал?

– Врать не буду, вместе с ними не пил и все остальное тоже. Они вообще при нас, срочниках, не особенно-то языки распускают. Наверное, боятся, что мы настучим, чтобы в их корыто влезть. А сто лет оно мне снилось – их корыто и их служба! Меня майор каждый день уговаривает: подписывай контракт, подписывай контракт! Я же с первого года за СКА-Киев играю. Не дождутся они моего контракта. Я уже точно решил: по дембелю форму в огонь, кирзу – на помойку, а сам бутсы в зубы – ив «Динамо». Сначала в дубль, а там увидим. Базиль с Лобаном тоже не со сборной начинали.

– Что в «Динамо» идешь – спасибо. Будем коллегами. Один совет: на инфиз не потыкайся, прорывайся в Университет на юридический. Потому что футбол – это такое: или «подкуют», или штанга на голову наедет. И куда тогда? Сторожем на базу в Кончу-Заспу? А так будешь легавым, как я. Работа – не бей лежачего. Бандюг ловить, шлюх пугать, детишек из плохих компаний вытаскивать. Рай!..

Сержант не возражал:

– Не получится из меня Лобановского – приду к вам. За совет спасибо. А к «спасибо» я вот что добавлю. Прапорщик исчез в понедельник. В выходной в роте только дежурные. А в субботу, где-то к вечеру, перед тем, как разойтись, все это шобло в курилке собралось. Тот, который воды боялся, странную фразу сказал: «Я сегодня свою корову за четыре точки подвешу. Чтобы не вертела кормой в госпитале перед офицерами». Все засмеялись, а тот, который у нас мячи выдает, этак, с завистью: «Тебе хорошо, а моя так разъелась, что уже никакой крюк не выдержит». В это время майор по коридору шел, они заметили и замолчали.

У меня еще с Университета есть одна привычка, о которой мало кто знает. Чем хуже у меня ситуация, тем шире я улыбаюсь. Очень помогает, потому что сбивает с панталыку тех, кто хотел бы поскорее увидеть меня в гробу в белых тапочках. Но, прощаясь с сержантом, я превзошел самого себя – уголки рта сошлись где-то на затылке.