Текст книги "Частная жизнь женщины в Древней Руси и Московии. Невеста, жена, любовница"
Автор книги: Наталья Пушкарева
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
Взбешенный такой наглостью, Михаил (брат девушки), чтобы спасти ее честь, задумал «поимати» Арефу на месте преступления. Когда Арефа каким-то образом (как – по судебному акту неясно) проник в клеть к Аннице, где она спала вместе со своей сестрой Федоркой, последняя выскочила из постели и сумела запереть Арефу с сестрой. После этого расторопная Федорка устремилась к дьякону и дьяконице, те позвали соседей в свидетели. Увидев в клети целую «содому» (толпу), Арефа попросил себе чернил и бумаги и написал на себя сговорную запись (трудно судить по ней о его семейном статусе, но наличие у него сына, упомянутого в одном из писем, говорит о том, что это был либо вдовец, либо «пущеник», разведенец). Текст записи обязывал Арефу взять Анницу в жены не позже первого «воскресенья после крещенья», «в нынешнем во 1686 году». «А буде не возму ея за себя, – расписался в своем поражении Арефа, – взять сему дьякону на мне заставы пятьдесят рублев» (за пять рублей можно было тогда купить лошадь).
Жениться же Арефа, однако, не собирался, и брату Анницы пришлось подать в суд. На суде Арефа додумался отказаться не от сговорной (столько свидетелей!), а от своих писем «другу» и «надеже» своей, сказав, что «рука не его». Действительно, почерк сговорной и любовных записок не имел ничего общего. Конец биографии этого ловкого сутяги, сумевшего улизнуть из-под венца и от судебной расправы, неизвестен. То же можно сказать и о судьбе обманутой им Анницы. Отголосок томлений, страданий и жалоб покинутой «молодцем» девушки содержится в редком для XVII века тексте любовной песни: «Не может меня миленкой ныне навидети, да не токмо навидети – не хочет про меня и слышети…» У истории Анницы и Арефы есть аналоги в повествовательной литературе того времени. Торжество умного и изворотливого «ябедника» (сплетника, сделавшего «ябеды» средством выкачивания денег, по-современному – рэкетира) над старым укладом жизни с его теремами и системой отношений, в которых все решают старшие родственники, рисует «Повесть о российском дворянине Фроле Скобееве» (конец века). Главный герой ее – бедный новгородский дворянин, соблазнитель очередной Анницы (Аннушки), на этот раз дочери царского стольника Нардина-Нащекина, – человек, вполне годящийся в «прыятели» и «товарыщи» Арефе. Правда цели у Фрола были иные: не избежать невыгодного брака, а, наоборот, заполучить богатую невесту, устроить житейское благополучие («жить роскочно»). [116]116
В начале XVII в. годовой денежный оклад дворянина не превышал 14 рублей. См.: Бакланова Н. А. К вопросу о датировке «Повести о Фроле Скобееве»//ТОДРЛ. Т. XIII. М., 1957. С. 515; Демократическая поэзия XVII в. М.; Л., 1962. С. 101; Покровская В. Л. История о российском дворянине Фроле Скобееве // ТОДРЛ. Т. I. Л., 1934. С. 422–423; Памятник литературы XVII в. // Хрестоматия по древней русской литературе XI–XVII вв. М., 1952. С. 431, 448, 485.
[Закрыть]
Повесть подробно описывала способ овладения девичьим сердцем и не только им: подкуп «мамки», проникновение в терем в девичьем наряде и головном уборе, опасную (для целомудренной девушки) игру «в жениха и невесту» и ее логическое завершение (растление девства). Как и Арефу, Фрола мало интересовали эмоциональные коллизии объекта его притязаний, ему важно было добиться своего («и не взирая ни на какой себе страх, был очень отважен и принуждением разстлил ее девичество»). Аморальность, цинизм и жизненный практицизм в сочетании с неразборчивостью в средствах, сближающие Арефу, Фрола и других, похожих на них, московских ловеласов, [117]117
Один герой, годящийся в «товарыщи» Арефе и Фролу, – некий безымянный донжуан, сумевший «прикорми[ть] себе мастера хитра», дал ему «злата много» и решил «повеле[ть] ему сотворити под терем вход тайный из двора своего». Когда подкоп был «сътворен», герой – в лучших традициях современных боевиков – «мастера того кинул в море» и «прииде в терем с великим желанием». ПоСМ. С. 227.
[Закрыть]выглядят особенно непривлекательно на фоне характеров их избранниц. И если частная жизнь Анницы по письмам и судебному делу Арефы восстанавливается с трудом, то сложная и неоднозначная фигура Аннушки Нардиной-Нащекиной сравнительно подробно выписана автором «Повести».
Вероятно, отнюдь не «в великом страхе» прослыть обесчещенной (хоть Аннушка и упрекнула мамку: «…что ты, проклятая, надо мною сделала», имея в виду подкуп), но, «возымев любление» к осквернителю (ставшему тотчас в ее глазах «мужественным человеком»), она «вложила жалость в сердце» и отказалась «скрыть» насильника «в смертное место». И даже более: она стала сообщницей Фрола в его предприятии. Пробуждение инициативы, сознание права на самостоятельное устройство семьи, отсутствие родовой спеси (Аннушка из «родовитых», а Фрол – из «безродных») – все это черты поведения женщины, которые вряд ли можно было видеть всего столетием раньше, во времена Сильвестра.
Все это, однако, огрублено безразличием Аннушки к эмоциональному миру тех, кто недавно определял ее судьбу, – родителей. Уверенная в своей правоте, не испытывая и тени «великого сумнения», она «учинила по воли мужа своего», разыграв перед посланцем стариков притворную болезнь, заставившую их «пребезмерно о дочери своей соболезновать». Когда тайный брак Аннушки с Фролом (уже сам по себе бывший неслыханной дерзостью для «теремной затворницы»!) раскрылся старикам Нардиным, Аннушка не подумала не то что «просить отпущения вины своей», но даже внутренне раскаяться. Между тем мать ее «сожалела дочери своей», «не ведала, что и говорить», «горко плакала»! Как не понять беспокойства женщины, «летами весма древней», раздраженной, беспомощной в своих сетованиях: «Чем ему, вору, кормить ее, [если] и сам, как собака, голодный!»
Читателю был известен счастливый конец истории Фрола и Аннушки: жизнь «в великой славе и богатстве» – беспечная, сытая, доставшаяся не плодами трудов праведных, а хитростью. Жизненный идеал бывшего «плута и ябедника» и его избранницы, попавшей из рук «батюшки» в руки «света-государя», предприимчивого Фролки, оказался в конечном счете тем же, что и у блюстителей старины – Нардиных-Нащекиных, которых они одурачили. [118]118
ПоФС // ПЛДР. XVII (1). С. 55–64.
[Закрыть]Но этот идеал – «роскочная жизнь» – был достигнут не соблюдением обычных правил, а, напротив, решительной ломкой «теремных» запретов и традиционных обычаев, просуществовавших не менее века. Роль в этом процессе самих женщин (девушек), их стремления к самостоятельному решению вопросов, касавшихся их судеб, как можно понять, были весьма велики.
Т еремное уединение ощущалось многими из них как т юремное: неслучайно австрийский барон Мейерберг называл времяпровождение московских аристократок «жалким» и сочувствовал княжнам, которые «заключенные во дворце терпят постоянную муку в девственности своей плоти и ведут жизнь, лишающую их отрады в самых милых между людьми именах и в самых нежных чувствах». [119]119
Мейерберг. Указ. соч. С. 84.
[Закрыть]Не это ли отсутствие «самых нежных чувств» заставляло княжон и боярынь мастерской Софьи Палеолог вышивать по краю церковной пелены шелковую вязь: «Да молчит всякая плоть…» (1499 год)? [120]120
Хлебникова Н. А. Малоизвестные произведения мастерской Софьи Палеолог // Памятники культуры. Новые открытия. 1976 г. М., 1977. С. 197.
[Закрыть]Не оттого ли и героине одной из повестей-сказок XVII века, запертой в тереме и «в унынии зелном пребывашей», часто снился сон, «якобы она спаста с ним (незнакомцем. – Н. П.) на едином ложе и любовастася (была ласкаема. – Н. П.) во сне сладостно»? [121]121
ПоСМ. С. 227.
[Закрыть]Трудно утверждать, но, может быть, следствием подобных снов и были картины, описанные современником Мейерберга Адамом Олеарием: затворницы теремов в Московии, полагал он, «сняли с себя всякий стыд» и «навыкли» весьма «бесстыдно» завлекать наивных «мужчин в свои обиталища, показывая через окна комнат весьма странные положения и виды». [122]122
Олеарий. С. 189.
[Закрыть]
Возвращаясь от теремов к характеристике бытового уклада и частной жизни представительниц привилегированного социального слоя, можно заметить, что строгость содержания в тереме была прямо пропорциональна высоте положения его обитательниц. «Вседневная комнатная жизнь» значительной части аристократок того времени была далека от затворнической, но в том, что «обряд царицыной жизни» был именно таким, как описали иностранцы, сомневаться почти не приходится. Первые попытки изменить сложившиеся правила относятся к концу XVII века, когда мать, сестра и сноха Петра I стали выезжать перед народом в открытых повозках и участвовать в «публичных увеселениях» – это тогда вызывало удивление. [123]123
Семенова Л. Н. С. 18, 162.
[Закрыть]
Впрочем, частная жизнь цариц тоже была, вероятно, не совсем такой, какой ее описали иностранцы и опиравшийся на их «записки» историк XIX века И. Е. Забелин. «Предметом для размышлений» цариц и их окружения были по утрам не только «женския рукоделия» и богомолье, но и доклады о разных делах, [124]124
См., напр.: МосДиБП. № 16. С. 53 (1634 г.); № 36. С. 62 (1641 г.); № 37. С. 62 (1641 г.); № 38. С. 62 (1642 г.).
[Закрыть]которые они принимали по ведомству Постельного приказа, определяя расходы, выдачи, покупки, а также отвечая на челобитные, чаще всего от женщин же. Значительную часть их составляли просьбы о благословлении на брак (особенно среди приближенных ко двору), назначении вдовьего или «кормиличного» [125]125
МосДиБП. № 43. С. 64 (1642 г.).
[Закрыть]пенсиона или его повышении, о крещении в православную веру (царицы часто выступали восприемницами новокрещеных и богато их одаривали). [126]126
Бунташный век. Сб. документов. М., 1983. С. 540–541 («а иных девиц и вдов царица и царевны выдают замуж за стольников, за стряпчих…»).
[Закрыть]
Разумеется, возможности общения цариц и их окружения были весьма ограничены. И не только «терема», но и сама натуральная экономика способствовала замкнутости женского мира. Поэтому найти примеры противодействия женщин «затворничеству» в XVI–XVII веках достаточно сложно. Но такие примеры есть: достаточно вспомнить яркие биографии политических деятельниц того времени Елены Глинской, Евфросиньи Старицкой, Ирины Годуновой.
В среде московской знати одним из путей социальной самореализации женщин было расширение круга знакомств. Несмотря на множество хлопот в течение дня, соседки, родственницы, «знакомицы» стремились к частому общению, обсуждению новостей, к пустым, казалось бы, пересудам. Этим объясняются и традиционные для московиток присылки друг другу «гостинцев»: получение их было поводом «отписать» благодарность («челом тебе бью на твоем любителном приятстве, на орехах, а тебе, [го]сударыне моей [посылаю] соленой рыпки, чтоб тебе, государыня, с любящим тя кушать на здравие…)» [127]127
ПРН-РЯ. № 173. С. 95 (19 сентября 1680 г.).
[Закрыть]
Разумеется, женское общение не всегда было столь невинным. Не случайно, что Иван Грозный в одном из писем назвал слушанье «непригожих речей» «женским обычаем», а женские сплетни («женьскы слова») – поводом ко многим «недружбе». Его оппонент князь Андрей Курбский тоже не отставал в критике женской склонности к сплетням, заметив, что все проявления грубости в письмах государя похожи на «лаянье» кумушек («яко неистовых баб песни…»). [128]128
ПДРВ. Т. IX. С. 129; Моисеева Г. Н. Казанская царевна Сююн-бике // ТОДРЛ. Т. XII. М.; Л., 1956. С. 185; Сочинения князя Курбского // РИБ. Т. XXXI. СПб., 1914. С. 117.
[Закрыть]Дидактическая литература относила «многоглаголенье» к «ненавидимым», но неискоренимым порокам, а «злую жену» неизменно представляла как «глаголящую» и потому «все укоряющую и осуждающую». Элементы церковной дидактики попали и в посадскую литературу, где можно встретить поучения отца сыновьям, сводящиеся к требованию «не сказывати жене правды ни в чем» – именно по причине женской болтливости. [129]129
Моление Даниила Заточника// ПЛДР. XII в. М., 1980. С. 398; Слово о купце и сыне его и жене сыновне. Первая пол. XVII в. // РО РГБ. Погод. 1571. Л. 62.
[Закрыть]
Фольклор донес до нас не столь однозначную оценку «многоглаголенья». Пословицы XVII века подчеркивали важность общения, особенно доброжелательного: «Живое слово дороже мертвой буквы», «От приветливых слов язык не отсохнет». В любом случае неослабевающее внимание и церковнослужителей, и современников к женскому «глаголенью» и их сплетням-«сказкам» подтверждает существование внутренней сферы в жизни любой семьи, закрытой для соседей, а потому еще более интересной для них. Даже клевета («крамола», «крамольное лаяние») на соседей или родственников, к которой как к средству, равному нанесению телесных повреждений, нередко обращались древнерусские горожанки и московитки XVII века в борьбе за защиту собственных интересов, являлась в то время средством привлечения внимания к каким-то деталям частной жизни «оппонентов», нередко деталям действительно или мнимо скрываемым. И наоборот, клеветническое или основанное на реальных наблюдениях «бесчестье» «женишки, мати и сестер» какого-нибудь добропорядочного московита становилось подчас грозным оружием против всей его семьи и рода в целом, так как «выносило на показ» то, что не было предназначено для постороннего глаза, например недостойное поведение супруги или способ получения ею «дополнительных доходов» со «скверноты и непотребства» («и тот крестьянин Митка Матвеев вдову Феколку бил и бранил матерною бранью, называл ее блядкою и своднею…» [130]130
Требник. XVII в. // РГАДА. Собр. А. И. Хлудова.№ 120. Л. 426; Даль 2. С. 417; «И жену его, и сноху всякими непотребными словесы лаял и кукиш из-под колена казал…» (МосДиБП. N9 11. Отд. 5. С. 232. 1629 г.); МосДиБП. № 83. С. 87 (1674 г.); Челобитье вдовы Феколки // МР. С. 348 (6 мая 1686 г.) Ср. также: Челобитье сапожника Ф. Трофимова // МР. С. 349 (1686 г.).
[Закрыть]).
Для частной жизни женщин любое общение имело первостатейное значение. Повседневный и отчасти случайный обмен информацией был для них формой социализации, особенно в период детства и юности. Да и в годы замужества женщины в Московии любили поболтать. О том свидетельствуют «скаски» и «распросные речи», касающиеся всевозможных слухов, бродивших по Москве в неспокойное время. «И пришед она Овдотья в Верх, сказывала то слово подругам своим мастерицам Анне Коробанове, Орине Грачове, Степаниде Петрове, да и не одна она Овдотья то слово от Марьи слышала, слышала с ними то слово писица Ненила Болонская…» – этот отрывок дела по извету М. Снавидовой – типический образец передачи сплетен московскими кумушками XVII века. [131]131
МосДиБП. № 16 (отд. 5). С. 235 (1641 г.).
[Закрыть]
Назидательные памятники, в том числе Домострой, упоминали вслед за средневековыми учительными текстами (разумеется, в осуждающем тоне) женскую болтовню, призывая женщин «чужих вестей не сказывать», но в то же время все они признавали гостеванье (от «вечорок» до званых обедов и пиров) одной из важнейших форм общения, в том числе женского. [132]132
Домострой. С. 41–43; ср.: Пролог XIV в.//РГАДА. Ф. 381. № 158. Л. 170об; Пчела. XV в. // РО РНБ. F. п. 1. № 44. Л. 135-135об.
[Закрыть]В Домострое, как известно, было подробно описано, как следует приглашать и принимать гостей, как самим ходить в гости. Это еще одно свидетельство того, что строгое теремное уединение касалось далеко не всех аристократок.
Гостеванье – «кровеносная система социально-психологического общения» – всегда увязывалось у московитов, как то описано очевидцами, с трапезой, дневной (в высших сословиях, ибо временем обеда традиционно считался полдень) или вечерней (после трудового дня). [133]133
Домострой. С. 46–47; Рабинович 1. С. 199; Истомин Карион. Домострой (конец XVII в.)// Летопись занятий Археографической комиссии. 1862–1863. Вып. II. СПб., 1864. С. 127.
[Закрыть]В среде московской аристократии и царской семье женщины за стол с мужчинами не садились, ели отдельно, на своей «половине». Так же было принято и во многих крестьянских домах, где женщины лишь подавали еду, а сами ели позже, довольствуясь тем, что останется (иные из жен, оголодав, делали «похоронки на еству и питие», тайники от мужа). «Домострой» косвенно упомянул о таком порядке и во избежание его рекомендовал мужьям не отделяться от жен во время еды, а женщинам, особенно «коли гости [с]лучятца, лучшее платье переменити и за столом сести». Все эти «зарисовки с натуры», сделанные автором Домостроя, достаточно ярко характеризуют по крайней мере внешнюю сторону отношений супругов XVI–XVII веков.
Принарядиться и подкраситься к приему гостей считала своим долгом каждая хозяйка: не случайно в письмах женщин – где говорится о покупках тканей или одежды – всегда четко определялось назначение покупки: «расхожее» платье или «на выход». [134]134
А. С. Маслова – Д. И. Маслову. Март 1690 г. // ИпИРН-РЯ. № 35. С. 99.
[Закрыть]Да и вообще мир женщины-аристократки предпетровского времени трудно представить вне красочного мира ее одежд. Как и в более ранние эпохи, костюм для московитки имел не только функциональное значение, но и знаковое (выдавая ее принадлежность к определенному социальному слою, семейный статус и происхождение). Огромное значение имел и эмоционально-эстетический смысл «сугубых одеяний» московских красавиц. Не случайно в письменных памятниках эпохи Средневековья можно зачастую не найти сведений о внешности женщины, но обнаружить детальное описание ее костюма. В переписке же женщин конца XVII века [135]135
Частная переписка. № 119. С. 400; см. также № 120. C. 401; № 126. С. 404; № 130. С. 407; № 131. С. 409; ИпИРН-РЯ. № 35. С. 99; Грамотки. № 106. С. 63 и др.
[Закрыть]просьбы о покупках тканей и аксессуаров одежды занимают не меньшее место, чем в переписке новгородок XII–XV веков. [136]136
НГБ (1952). С. 44–45; 66; НГБ (1953–1954). С. 40, 59–60, 75; НГБ (1958–1961). С. 50–52,58,61,84,89; НГБ (1962–1976). С. 132–134.
[Закрыть]Редким (как и поныне!) было понимание мужьями жен в вопросах приобретения новых украшений или дорогих нарядов. И все же примеры такого рода встречались и три столетия назад: «А ожерелье твое пришлю, а у жены моей нынешний год ожерелья не будет – купить не на что, разве а впредь будет, как с домом расплатимся… Мне, свидетель Господь, не до покупок: надобно долг с шеи сбить». [137]137
От И. И. Чаадаева – сестре А. И. Кафтыревой. Конец XVII в. // Частная переписка. № 166. С. 449.
[Закрыть]В этом отрывке из письма царского окольничего можно усмотреть свидетельство внимания к жене, к ее «хотениям» – причем касающимся не необходимого, а явно излишнего, баловства, прихоти.
Принарядившись, женщины, собиравшиеся в гости, почитали необходимым «нащипать брови», хотя пировать они по традиции допетровского общества должны были отдельно от мужчин («А боярыни также обедают и пьют промеж себя, а мужского полу у них не бывает никогда», «с мужским полом, кроме свадеб, не обедают, разве которые гости бывают самые сродственные»). Единственным и недолгим общением с «мужеским полом» во время пиров был поразивший многих иностранцев «поцелуйный обряд». Да и его, по правде сказать, совершали лишь с самыми почетными гостями. В разрешении и даже настойчивости хозяина, предлагавшего гостю в середине пира поцеловать хозяйку дома или невесток (не девушек!) «в уста», приезжим виделось противоречие с тем, что этим женщинам воспрещалось сидеть за одним столом с мужчинами. [138]138
Архив РГО. Собр. 7. № 25. Л. 44–52; Котошихин С. 118–199; Олеарий. С. 206.
[Закрыть]На деле никакого противоречия не было: муж просто как бы «делился» принадлежавшим ему и зависимым от него «богатством» с дорогим гостем.
Судя по литературным памятникам, запрет пировать вместе с «мужьским полом» касался лишь боярского сословия, а в среде обычных горожан женщины нередко участвовали в шумных застольях, заканчивавшихся нередко потасовками и даже драками (такой казус обрисован в одной из челобитных кадашевца Ю. Федорова: «…была, государь у меня добрых людей пирушка, а Кузма пришел ко мне через плетен[ь] насилством, не зван и учал гостей моих бесчестить, а женишку мою бранил и позорил всякими непотребными словесы, и сестришок моих бранил…» [139]139
МосДиБП. № 18. С. 54 (1635 г.).
[Закрыть]).
Впрочем, и особые «женские пиры» во времена Московии тоже случались. В сатирической литературе XVII века описаны «частыя пиры на добрых жен», «на своих сестер», на «потребу» которых хозяйка приберегала денег, чтобы «купити брашну» и «веселие велми творити». [140]140
Русская демократическая сатира XVII в. М.; Л., 1954. С. 114–115; Хрестоматия. С. 422, 448, 464 и др.
[Закрыть]«И она, Арина, пьет и бражничает и дома не живет недели по две, и приходит ко мне со многими людьми неведомо какого чину пьянским делом и женишку мою, напиваяся допьяна, бранит», – жаловался некий С. С. Голев, «холоп твой, садовник», государю в 1663 году. [141]141
МосДиБП. № 60. С. 73 (1663 г.).
[Закрыть]
Женщины в московских семьях были главными хранительницами традиций гостеприимства и хлебосольства московитов, отмеченного буквально всеми иностранцами. Поразившие некоторых из них кулинарные изыски (жаркое из вымоченных в уксусе и пряностях лебедей или «малиновый мед») [142]142
Флетчер. С. 122; Герберштейн. С. 216–218; Олеарий. С. 204.
[Закрыть]были результатом повседневного женского творчества в области приготовления пищи, обмена кулинарными «хытростями» между женщинами-соседками. Русские просветители XVII века в своих педагогических сочинениях настаивали на том, что умение стряпать и домашние секреты в этой области должны передаваться от матерей к дочкам «измлада». Так оно и было. Правда, в обычные дни женщины подавали к семейному обеду блюда довольно простые: каши, хлеб (пироги), но привередливые западные вельможи нашли и в них «вкус не без приятности». Общим правилом было «ести без довольного объядения, лучше часто помало, неже единощи много». [143]143
Похилевич Д. Л. Бюджет крестьян Белоруссии в XVI в. // История СССР. 1972. № 1.С. 155.
[Закрыть]Православная литература проповедовала вегетарианство, и довольно строгое: во всяком случае, Мария, мать св. Сергия Радонежского, когда была «сим непраздна», «постом ограждаяся, всякыя пища тлъстыя ошаявся, и от мяс и от млека, и рыб не ядаше, хлебом точию, и зелием и водой питашеся» – и была вознаграждена рождением святого, который продолжил постничество своей матери: отказывался от груди («никакоже съсцу касашеся»), когда мать его была «от мяс питаема». [144]144
Житие Сергия Радонежского // ПЛДР. XIII в. М., 1981. С. 268.
[Закрыть]
Трудно утверждать, что подобное благочестие было нормой. Постились многие, но праздники во всех, а особенно «именитых» семьях считали нужным «чтить» обильными яствами. [145]145
ПСРЛ. Т. 1. С. 97.
[Закрыть]Те, кому нечем было отметить «Христов празник», умоляли прислать «к светлому дни, чем росговетца». [146]146
Авдотья Михайловна – Ф. Д. Маслову. Отрывок письма конца 1690-х гг. // ИпИРН-РЯ. № 90. С. 121.
[Закрыть]Так что в «святый день» вся семья отъедалась до отвала. [147]147
Епифаний. С. 39. Вопр. 98, С. 40. Вопр. 118; Олеарий. С. 203; Герберштейн. С. 103.
[Закрыть]После частых постов, от которых иные были «чуть живы», [148]148
Сказание о царе Василии Константиновиче. XVII в. // ПЛДР. XVII (1). С. 442.
[Закрыть]скудной и однообразной повседневной пищи (когда женщины, порой, воровали еду – «для тово что безмерно хотелос[ь] в то время есть»), [149]149
Дело о комнатной бабке М. Тимофеевой, которая хотела украсть гриб с серебряного блюда. 13 августа 1671 г. // МосДиБП. № 20 (отд. 5). С. 286–287.
[Закрыть]в скоромные дни все старались наесться, и женщины в том числе. Учительная литература меж тем без устали твердила о грехе обжорства, используя для этого фольклорную мудрость. «Сводный патерик» XV века отразил, впрочем, и такой нюанс отношения к еде как к первейшему благу, «перекрывающему» другие жизненные «удоволства», – предпочтительность трапезы перед интимными отношениями. Вложив в уста целомудренной вдовушки вопрос: «Се трапеза и одр, что повелеваеши преже сотворити?» – компилятор патерика ответил словами ее поклонника, друга покойного мужа: «Дажь преже вкусити, пониже помысла не имам, что еси жена от одержащего глада… (дай поесть, а то от голода не разберусь, что такое женщина… – Н. П.)» [150]150
Епифаний. С. 40. Вопр. 101; Пчела. XIV в. // РО РНБ. F. п. 1. № 44. Л. 404; Ср.: Даль 1. С. 802–813.
[Закрыть]
С особенным пафосом духовные пастыри московиток XVI–XVII веков осуждали даже не обжорство, а женское пьянство: «не ежь лакомо, но первей не пей с похотью». [151]151
Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю. 1699 г. // Антология. С. 353.
[Закрыть]О том, что этот порок наложил свой отпечаток на частную жизнь женщин, сообщали многие авторы путевых заметок о Московии. [152]152
См., напр.: Маржерет. С. 147; Олеарий. С. 190–192.
[Закрыть]Существовал он и в домосковской Руси, найдя отражение в образе «злоречивой и упьянчивой» злой жены и в исповедных вопросах епитимийных сборников. [153]153
Пушкарева Н. Л. Женщина в древнерусской семье X–XV вв.// Советская этнография. 1988. № 4. С. 24.
[Закрыть]
В популярном с XV века «Слове Кирила Философа» Хмель выступал как живое лицо и поучал против пьянства жен: «Аще познается со мною жена, какова бы ни была, а иметь упиватися – учиную ее безумницею и воздвижю в ней похоти телесныя…» Православные проповедники и писавший свой труд в русле их идей Сильвестр, призывая жен не пить «ни вино, ни мед, ни пиво», а тем более водку «допьяна», были озабочены здоровьем тех, кому надлежало рожать здоровое потомство. Житийная литература прямо связывала воздержание от хмельного питья с рождением и воспитанием благочестия в ребенке начиная с внутриутробного периода: «И егда в себе сего носяще, сим непраздне сущееи, от пиянства отинудь въздръжашеся, но вместе пития всякого воду единую точию, и то по оскуду, испиваше…» [154]154
ЖСР. С. 266.
[Закрыть]Винокурением дома рекомендовалось заниматься только мужчинам. [155]155
Домострой. С. 251.
[Закрыть]
Однако благими намерениями церковнослужителей была вымощена дорога к кабакам, в которые женщины часто наведывались, в торги, где продавалось хмельное питье, и в дома зажиточных московитов, где ежедневно варилась брага. Челобитные XVII века полны сообщениями о «пьяных женках» («а приехала она пьяна…», «а лежала за огородами женка пьяна»). [156]156
Дело по обвинению П. Высотского 1657 г. // РГАДА. Ф. 141. Оп. 3. 1657 г. Л. 1-36; МосДиБП. Отд. 5. № 18. С. 277–279.
[Закрыть]Заезжий немец Олеарий настолько часто встречал в Московии молодых и старых женщин, упившихся до беспамятства, что посчитал это «обыденным». Придя в гости, соседки, знакомые и родственницы хозяйки по традиции пили ровно столько, сколько требовали пригласившие (скоро сделаться пьяной было постыдным). Ситуации, когда после женских пирушек гостий в бессознательном состоянии везли домой их слуги, были очень частыми. [157]157
Олеарий. С. 190; Костомаров. С. 177.
[Закрыть]
Причиной обыденности женского пьянства в XVI–XVII веках была сохраняющаяся скудость духовной жизни женщин, безрадостность досуга, безысходность жизни с нелюбимыми, тяжесть повседневного труда. Поговорки и присловья, записанные в XVII–XVIII веках, отразили это с беспощадной объективностью («Страшно видится, а выпьется – слюбится», «Где кабачок – там мой дружок», «Нет такого зелья как баба с похмелья» и др.). [158]158
Даль 1. С. 794, 800–801.
[Закрыть]В городах – где еще в домосковское время (если верить французу Жильберу де Лануа) получили распространение и питейные заведения, и проституция, с формированием особого стиля жизни, в которой свою роль играли «некие кощунницы», ублажавшие танцами и не только ими «тех, кто хочет за ничто бросить деньги», [159]159
Сборн. рук. XVII в. // РО РНБ. № Q. 1. 235. Л. 27-27об.
[Закрыть]а женщины на базарах «одновременно с торговлею предлагали покупателям кое-что иное», [160]160
Афанасий Никитин. Хождение… С. 64; Новгород или Псков XVI в. // ЧОИДР.1881. Ч. 2. Прил. XXIV. С. 76–77; Памятники истории Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1935. С. 69 (о рынке, где можно было купить «женку за кусок или два серебра»; «Ты везде в Москве увидишь… женщин, крашеных, как кукол, блядей, водку и чеснок», см. Олеарий. С. 153, 210. О профессиональных «блудницах» см.: Повесть о путешествии Иоанна новгородского на бесе // Изборник. М., 1969. С. 409). О сводницах: ПСЗ. Т. II. № 1266. С. 901–903.
[Закрыть]– женское пьянство превратилось в настоящий социальный бич. В описаниях городской жизни XVI века нередки упоминания о том, что в питейные заведения, ища отвлечения от монотонной и нелегкой действительности, тянулись прежде всего «мужатицы». Слушая в кабаках «скверныя песни нецих кощунниц», которые «имуще гусли и сопели и ина бесовские игры, перед мужатицами скача», женщины искали в песнях и нескромных танцах отдохновения и забвения своей униженности, обретения ощущения «вольной воли». [161]161
Новгород или Псков XVI в. // ЧОИДР. 1881. Ч. 2. Прилож. ХХII. С. 72.
[Закрыть]В одной из расспросных речей «наузниц и обавниц» 1641 года приводится факт обращения сына некой горожанки Ман[ь]ки – Акимки с просьбой дать какое-нибудь средство, «для того что мать-де его пьяна». [162]162
МосДиБП. Отд. 5. № 16. С. 241 (1641 г.).
[Закрыть]
В меньшей степени пьянству была подвержена женская часть царицына двора, хотя придворный врач царя Алексея Михайловича – Самуил Коллинз сообщал в одном из своих писем, что худых женщин в боярских семьях часто спаивают, следуя варварскому обычаю лежа поить водкой, чтобы женщины толстели. [163]163
Коллинз. С. 21.
[Закрыть]
Хотя иностранцы и утверждали, что пьянство московиток было делом обычным, оно не исчерпывало послеобеденного досуга женщин, особенно в деревнях. В будние дни работящий человек, а тем более «баба» с ее семейными заботами не могли позволить себе напиться посреди дня. Зато полуденный обед и любимый всеми полуденный семейный отдых были обязательными, оказывая несомненное влияние на «бюджет времени» женщин. После обеда жизнь в Московии, по крайней мере в больших городах, замирала. [164]164
Олеарий. С. 207–208. По тому, что Лжедмитрий не спал в полдень, полагал Олеарий, московиты догадались, что он не русский.
[Закрыть]Но если у мужчин послеобеденный сон продолжался иногда до трех часов, [165]165
ПоЕЛ. С. 101.
[Закрыть]то женщины, занятые обычными домашними хлопотами, если и спали днем, то значительно меньше. Они не могли себе позволить посетить в это время, хоть на часок, баню (что делали мужчины), хотя париться любили, придавая омовениям большое значение (эстетическое, гигиеническое, оздоровительное). [166]166
Там же. С. 108; ср. в пословицах: «Баня парит, баня правит, баня все поправит», «Когда б не баня – все б мы пропали», «Баня – мать вторая», в присловьях: «Игагонница поспела, ерохвоститься пора» (Даль 1. С. 583–584).
[Закрыть]Лечебники, использовавшиеся народными целительницами (певучая и эмоциональная женская речь слышится в их текстах в уменьшительных суффиксах названий трав и снадобий), [167]167
Колесов В. В. Лечебники и травники // ПЛДР. Конец XVI – начало XVII вв. М., 1987. С. 610.
[Закрыть]а также простые наблюдения, передававшиеся изустно, сохранили описания десятков способов прогреваний и притираний распаренного в бане тела. Обычай «баенной воды» (которую собирали женщины, натерев тело пряником, а затем омыв его; после бани такую воду давали пить мужьям, «любови деля») сохранился, несмотря на запреты, во всех социальных слоях (даже в царских семьях) и в XVII веке. [168]168
Лечебники и травники… С. 522; РИБ. Т. VI. С. 41; Русские свадебные записи // Сборник РИО. Т. XXXV. С. 187. Кагаров Е. Г. Состав и происхождение свадебной обрядности. // Сборник Музея антропологии и этнографии. Л., 1929. Т. 8. С. 171–173.
[Закрыть]Посадские повести и сказки непременно упоминают свадебную «мыльню», а в одном из текстов сообщается, что во время ее невеста не только устроила омовение, но и «помазала ся благоуханными мастьми». [169]169
ПоПЗК. С. 366.
[Закрыть]
Банились женщины в парилках (как семейных, так и, с XVII века, «общественных»), как правило, вечером. После полуденного сна или отдыха у всех «бывали снова занятия часов до шести», а с наступлением сумерек жизнь замирала и появлялась возможность досуга. В среде городской элиты домашние бани имели специальные женские отделения, а для царицы и царевен за перегородкой в дворцовой бане были сооружены специальные «полки», а позже и особое помещение. В среде «простецов» женщины банились после трудового дня, не смущаясь присутствием мужчин. Очень часто одно банное помещение использовалось одновременно несколькими семьями, так что все подробности жизни семей соседей, в том числе хворей и здоровья жен, дочерей и челяди, были на виду. Запрет церковного собора 1551 года «мужьям и женам, монахиням и монашенкам париться вместе», осуждение того, что это делалось «без зазору», на простой народ действовали слабо. Женщины наравне с мужиками выскакивали из бани «без стеснения голыя» на улицу, не заботясь о любопытствующих зеваках, бросались зимой в снег, а летом – в холодную воду, затем вновь возвращались в баню. [170]170
Костомаров. С. 129; Рабинович 2. С. 126–131; Забелин. С. 366–381; Котошихин. С. 12; Фальковский Н. И. Москва в истории техники. М., 1950. С. 163–166; «Нагишом стоят пред баней, жрут без меры, в полдень спят» (Олеарий. С. 210).
[Закрыть]
Прошло не одно столетие, прежде чем в общественных банях были выделены «мужские» и «женские» половины и дни. Иностранцы, которых банные обычаи русских поражали с незапамятных времен («не мучими никим же, сами ся мучат»), к XVI веку вынуждены были признать, что эти обычаи способствуют закалке организма, позволяя женщинам ходить «в нестерпимые морозы босоногими, точно гуси». [171]171
Укреплению организма, в том числе женского, способствовал и особый тип устройства изголовья у кроватей допетровского времени: оно всегда делалось жестким. В письмах Дж. Горсея упомянуто, что московиты «под голову свое седло приносят», и удивлялся, «зачем так плохо спать, когда в избытке птицы и перо легко собрать». Для себя и читателей иноземец объяснил странный обычай тем, что русские «боятся удовольствия, которое получают их тела» (Горсей Дж. С. 254).
[Закрыть]Функции банщиков в банях, устроенных «для дорогих гостей», также обычно возлагались на женщин. Это отметил Олеарий, которому очень понравился русский обычай «отряжать» для банного дела хозяйку дома или ее дочь, которым поручалось не только выстелить пол бани еловым лапником, но и угостить гостя «несколькими кусками редьки с солью и прохладительным напитком». [172]172
Олеарий. С. 209; Устав благочиния 1782 г. // ПСЗ. Т. XXI. № 15379. С. 465; ПВЛ. Т. I. С. 12.
[Закрыть]
Особая роль бань в повседневной жизни женщин допетровского времени объясняется тем, что они были местом, где принимали роды, [173]173
Котошихин. С. 15 (даже царские роды принимались в бане); См. также: ПСЗ. Т. I. СПб., 1830. № 467. С. 833 (указ 17 апр. 1670 г. «о предосторожности огня» в избах и банях). Грицкевич В. П. С факелом Гиппократа. Из истории белорусской медицины. Минск, 1987. С. 51–52.
[Закрыть]лечили хворых. Испокон веков заболевшие начинали с самолеченья домашними средствами, знание которых, как можно убедиться из фольклорных текстов, долгое время было прерогативой женщин. Врачебную практику русских женщин в допетровскую эпоху могут довольно ясно представить так называемые «лечебники», ведь на основе их в XII–XVII веках готовились домашние снадобья, выращивались или просто собирались лекарственные растения, составлялись новые сборники-«травники». Именно к бабам-знахаркам, а не «к попови на молитву» носили женщины всех сословий своих заболевших детей – об этом свидетельствуют епитимийные сборники, да и переписка. [174]174
ПРГ. СПб., 1848. Т. I. С.5 (в письме Василия Ивановича к жене Елене Глинской содержится просьба посоветоваться с «бабами» о том, как можно вылечить гнойный желвак у их маленького сына Ивана).
[Закрыть]Именно женщины-целительницы были типичным образом русской агиографии («язвенных многих своима рукама омывая, целяше и о исцелении Бога моляше» [175]175
ПоУО. С. 100.
[Закрыть]). В поздних фресковых росписях и миниатюрах конца XVI–XVII веков, на которых только и можно увидеть обычных людей, занятых обычной работой, немало изображений женщин, и практически только женщин, оказывающих помощь страждущим. [176]176
Арциховский А. В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944. С. 141.
[Закрыть]Их роль как хранительниц рецептов народной медицины нашла отражение в поэзии Симеона Полоцкого (XVII века). [177]177
Апокрифические молитвы XV в. // Тихонравов Н. С. Памятники отреченной русской литературы. СПб., 1863. С. 355–366. Сборн. рук. Кир. – Белоз. б-ки. XV в. // РО РНБ. Q. п. 2. № 6/1083. Л. 112об.; ПДРЦУЛ. Вып. 2. С. 190–196; Русские святые женщины и подвижницы. СПб., 1909; Трофимов А. Святые жены Руси. М., 1993; Полоцкий Симеон. Избранные сочинения. М., 1953. С. 38–39.
[Закрыть]
Травники XVI–XVII веков, описывая наиболее распространенные болезни и применяемые для их лечения средства, позволяют представить некоторые подробности частной жизни женщин. Перечень женских хворей того времени красноречив: у бедных это «надсада», «грызь» (грыжа), [178]178
МосДиБП. Отд. 5. № 16. С. 243 (1641 г.).
[Закрыть]«утомление», «сухотная» (чахотка), «трясца» (лихорадка), у богатых – «вычищение животу» (рвота) от переедания, и у всех, к несчастью, масса гинекологических заболеваний. [179]179
Пушкарев Л. Н. Древнерусский лечебник// Редкие источники по истории России. Вып. 1. М., 1977; Травник XVI в. // Флоринский В. М. Русские простонародные травники и лечебники XVI и XVII вв. Казань, 1879.
[Закрыть]Терапевтическая помощь женщины-врача для большинства средневековых русов и московитов требовалась очень часто. Даже переписка членов царской семьи конца XVI–XVII веков убеждает, что болели все – и правители, и члены их семей, в том числе сами женщин, очень часто, [180]180
ПРГ. Т. I.C. 5-63.
[Закрыть]в то время как средства избавления от страданий приносили иногда весьма слабый эффект. [181]181
Авдотья Михайловна – Ф. Д. Маслову. Конец 1690-х гг.// ИпИРН-РЯ. № 89. С. 121; среди наузных средств лечения горла в одном из пыточных речений наузницы Ман[ь]ки упомянута «жаба во рту», которую особым образом «приговаривали». См.: МосДиБП. Отд. 5. № 16. С. 241 (1641 г.).
[Закрыть]«Женки», обладавшие способностью «заговаривать» болезни и вообще врачевать – а некоторые обладали этим умением с «девьственной юности», обученные матерями и бабушками, – прославлялись не только в фольклоре, но и литературных произведениях. [182]182
ЖДР. С. 33–35; ПоПиФ. С. 222.
[Закрыть]Однако вечный страх перед болезнями все равно сопровождал женщин допетровского времени от рождения до смерти – подчас безвременно рано обрывавшей и жизнь княжны или царской дочери, и безвестной горожанки. Больниц или каких-либо «общественных» лечебниц в допетровской России не было, поэтому и рождались, и болели, и умирали женщины того времени дома.
Таким образом, частная жизнь женщины X–XVII веков была чаще всего жизнью домашней. Дом и окружавший его двор, «приусадебье» были тем пространством, где женщины проводили большую часть своего времени. Чаще всего этот дом был местом жительства рода мужа, куда и приходила вышедшая замуж женщина; нередко – особенно если для мужчины это был повторный брак – дом принадлежал именно ему; реже молодые поселялись с родителями жены.
