Текст книги "Бегущие по мирам(СИ)"
Автор книги: Наталья Колпакова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Путь к шару преграждал такой же правильный, отполированный, отблескивающий темным железом куб. Высотой по пояс Боруну, он был недвижен и мертв. Больше в гигантском нутре дома, сколько Борун ни оглядывался, сколько ни напрягал зрение, не было ничего. Тропа. Шар. Куб перед ним. Во всем этом не было ничего страшного – просто шар, просто куб. Но сверхчеловеческая природа того и другого ощущалась столь явственно, что сделать еще один шаг казалось худшим святотатством, чем зайти облегчиться в святилище.
Борун оробел. Туманные намеки гадюки-пращура никак его к увиденному не подготовили, а собственные представления о Всё и Одном оказались ох как далеки от реальности. И ни намека на чье бы то ни было присутствие! Должно же быть здесь какое-то существо, хотя бы нечто, отдаленно на него похожее. Он же не в кубики играть сюда пришел. Он пришел играть...
– Зачем. Пришел.
Голос раздался сразу отовсюду. Ровный, отчетливый. Ни мужской, ни женский, ни взрослый, ни детский. Ничей и всеобщий. Идеальный голос, не подпорченный чувствами, человеческими интонациями.
– Кто здесь? – заозирался Борун.
Никого!
– Зачем. Пришел.
– Я Борун, сын Брокана из семьи Гарманго! – возвестил он, на всякий случай поворачиваясь вокруг своей оси. Кто знает, откуда смотрит на него всемогущий хозяин?
– Зачем. Пришел.
Голос звучал все так же ровно – ни следа нетерпения, раздражения. Хотя бы интереса!
– Мне надо... А вы... ты не мог бы... Не могло бы показаться? Я бы очень...
– Зачем, – повторил совершенный голос с оттенком настойчивости. Или это лишь почудилось Боруну?
– Играть, – брякнул он с перепугу.
– Игра-ать, – медленно повторило пространство с едва уловимой заинтересованностью. – Я люблю играть.
– А... ты, простите, где? И кто?
– Но мне не с кем играть, – меланхолично констатировало нечто и, прежде чем Борун успел вставить очередной бессмысленный вопрос, продолжило с нарастающим возбуждением: – Не с кем играть. Нельзя уйти. Нельзя отвлекаться. Всегда, всегда. Только я. Я самый главный. Самый! Я один, только я!
«Один, я один», – эхом отдавалось в голове Боруна, и его наконец озарило. Один! Вот кто разговаривал с ним, исповедуясь совершенным голосом во всепоглощающей страсти к самому себе и жалуясь на тоску и одиночество. Боруна охватил самый настоящий благоговейный трепет, в который отродясь не повергали его ни священные ритуалы, ни проявления магической силы. Он опасливо скользнул к кубу на шажок ближе. Тот остался недвижим. Его зеркально-гладкая поверхность ничего не отражала, не оживлялась ни единым световым бликом. Но теперь, когда Борун прозрел истину, он уже не мог воспринимать Одного как неодушевленный предмет. Один был невозмутим, собран, холоден – словом, идеален, и потому казался мертвой вещью. Но только казался, а значит, и его можно было расшевелить.
– Сыграем? – вкрадчиво спросил Борун и сделал еще один скользящий шаг.
Куб стыл в надменном ожидании. Борун потянул из-за пазухи сверток пунцовой ткани, где томились, готовые явиться на свет, искусительные предметы. Тяжело шевельнулся под манжетой запястный обруч, и длинная игла света вонзилась кубу в темную грань. Наверное, граненый камень в центре обруча вобрал в себя растворенный в воздухе свет, свел его в узкий лучик.
– Щекотно, – прозвучал тот же голос. На сей раз в нем угадывалось изумление.
С шуршанием распался сверток, заструилась освобожденная ткань, и пунцовый отблеск шелка вспыхнул на боку куба. Тот уже не выглядел черным и неподвижным, цветные блики заплясали по граням, будто гладь омута пошла рябью. Опьяняющее чувство победы подхватило Боруна. Без лишних церемоний он подошел к Одному вплотную и твердой рукой выставил на верхнюю грань три глиняные стопки. Грубые, небрежно раскрашенные, они вспухли на ней, будто прыщи. Но Один не возражал.
– Ух ты, совсем щекотно! – хихикнул ничейный голос. – Это игра? Что за игра?
– Смотри! – возгласил Борун, демонстрируя окружающей пустоте бусину, зажатую в пальцах.
Бусина прыгнула к стопкам, принялась виться вокруг них, будто сама собой. Конечно, Боруну было далеко до мастера. Движениям не хватало точности, и реквизит двигался неловко, рывками. Но Один не замечал ничего, одурманенный пляской бусины и бормотанием игрока. Устав писать кольца, зеленоватый шарик помедлил у средней посудинки, ткнулся ей в бок, и та, приподнявшись, впустила его внутрь. Пальцы у Боруна сводило с непривычки и от напряжения, но он был уверен, что все проделал правильно.
– Угадай, где шарик?
Он едва узнал собственный голос. Хриплый и вульгарный, в самый раз для мелкого бандита с рынка, никак не претендента на королевский трон. Смешно! Знаменитый на всю страну купец, один из богатейших людей в государстве, он не смел притязать на королевское достоинство. Он же – мошенник, обманом проникший в запретное место, шулер-самоучка, – выходит, может? Таким он больше годится в короли? Нескладная, видно, у этой страны судьба. Стыдная какая-то – в исторические анналы не запишешь. Вот и не будем записывать, приговорил Борун. Кто знает-то? Никто не знает!
– Я знаю! – с торжеством выкрикнул голос, и Борун вздрогнул от неожиданности. – Я знаю, знаю, знаю, я выиграл!
Странная штука: чем дальше, тем явственней голос Одного вылуплялся из панциря обезличенной идеальности – вылуплялся жалкий, тонкий, дышащий самозабвенной гордыней. Он чем-то был знаком Боруну, раздражающе знаком, но тот слишком был занят самой большой игрой в своей жизни, чтобы ковыряться в себе.
– Которую открываем?
– Среднюю! Среднюю-среднюю-среднюю!
– Вот эту?
Борун, интригуя, указал на глиняное донышко, густо выкрашенное киноварью – будто лужица крови высохла. Палец не дрожал.
– Эту-эту! – ликовал голос. – Открывай давай!
– Точно эту?
– Обдурить меня хочешь? Открывай!
– Угадал, молодец. Хочешь еще?
– Еще. Хочу еще! Давай, давай еще! – капризно потребовал голосок. – Я угадаю. Я все знаю, я самый умный.
После третьего раза Борун, не скрывая восхищения, заявил, что столь сильного игрока ему встречать не приходилось и играть с таким просто так – прямое оскорбление. Один небрежно согласился, даже не поинтересовавшись условиями договора. Его занимала сама игра, не выигрыш. Она захватила его целиком, и он играл с самозабвением младенца. Что до проигрыша, даже мысли о нем Один, похоже, не допускал.
– Чего хочешь за выигрыш? – поинтересовался Борун для проформы, улучив паузу в потоке самовосхвалений совершенного существа.
– Хочу? Не знаю, все равно. Я самый лучший! Потом придумаю, потом, крути давай.
– А если...
– Что еще?
– Ну если вдруг выиграю я?
Звонкий смех заполнил пространство под необъятным куполом, пошел гулять многократным эхо. Казалось, все сумасшедшие дети королевства собрались здесь и заливисто хохочут в приступе торжествующей гордыни.
– Я не могу проиграть. Я самый умный. Я самый лучший, самый главный, самый...
– Ну а вдруг?
Смех оборвался.
– Ладно, – с важностью заявил Один. – Выполню твое желание.
– Любое?
– Шарик бросай! – Куб гневно почернел.
Шарик с рассчитанной медлительностью закатился под стопку. Палец коротко ткнулся в глиняный бок, и стопка опрокинулась, открывая пустоту.
– Ай-ай, как же ты так? – Борун картинно всплеснул руками.
– Не-эт? – потрясенно застонал Одно. – Ничего нет?!
– Проиграл ты, братец.
И отпрянул от куба – так бешено заходили ходуном его бока, такие яростные сполохи на них заплясали. Даже вокруг все потемнело и запахло, как перед грозой. Борун испугался, что его просто испепелят. Он вдруг осознал, всем своим вспотевшим телом, с макушки до пяток, с какой могущественной неуправляемой сущностью дерзнул вступить в игру.
– Я так не играю! – страшно загрохотало со всех сторон.
– Уговор! – пискнул Борун, глупо прикрываясь руками. – Так нечестно!
Все стихло. Только грани куба тяжело дышали, и Борун мог бы поклясться, что улавливает не обычным, а глубинным, нутряным слухом обиженное сопение.
– Уговор. Я самый честный. Я лучше всех.
– Лучше-лучше! Конечно, лучше.
– Говори желание.
Так Борун вызволил свою душу из страны мертвых избирателей. Спасение едва взволновало его. Он думал уже не о спасении, а о настоящем выигрыше – о троне. В конце концов, что он выиграл? Всего лишь жизнь! А что такое жизнь без трона теперь, когда он так близко подкрался к власти, что почти чувствовал ее неповторимую тонкую вонь? Он предложил простаку отыграться, и тот моментально заглотнул наживку. Всемогущий Один мыслил так предсказуемо! Хотя чего еще ждать от сущности, избравшей для себя форму железного куба!
Неудивительно, что игроки ослепли и оглохли для всего прочего на свете, кроме трех скорлупок из размалеванной глины и зеленоватой каменной бусины. После, многократно возрождая в памяти те мгновения, Борун действительно не видел ничего больше. Светлое пятно, в котором стояли орудия игры или судьбы, было выхвачено из тьмы небытия, а больше ничего и не было в мире. И он искренне не понимал, в чем тут можно его винить! Он играл с кубом, и что за дело было ему до шара – непонятно как висящего в воздухе, железного шара, беспокойно пульсирующего, будто металл не успел еще остыть. Борун и глаз не поднял ни разу от игрового стола. Что ему этот шар? Ну висит себе – и пусть висит. И вообще, предупреждать надо было...
Даже почувствовав низко над головой невообразимую тяжесть чего-то огромного, двигающегося с легкостью водяного пара, он не опомнился, не оторвался от игры. Перепрятал шарик и лишь тогда впустил в сознание это жутковатое ощущение. Разогнул шею, перевел взгляд с полированной грани выше, в пустоту впереди. Потому что там, впереди, была теперь пустота. Куб уже не преграждал дорогу к дышащей сфере, упрямо борющейся с собственной правильностью. Он караулил теперь ничто, глупую, негодную тропинку в никуда. Шар исчез только что, мгновение назад. Боруну казалось, он еще различает контуры шара в том месте, где он висел, словно его колоссальная масса оставила в пространстве отпечаток. А вскинув голову, он уловил след над кубом, над собой, над дорожкой. След был не круглый, а растянутый, размазанный, словно толстая гусеница проползла по слизи. Самого беглеца в помине не было, но его след – а может, то была тень – убеждал, что шар не испарился, не исчез, а именно что удрал. И Борун успел еще удивиться, что этакая громадина ухитрилась молниеносно покинуть пределы необозримого подкупольного пространства.
В следующее мгновение ему стало не до любопытства. Жуткий визг, от которого загудели едва различимые отсюда стены, едва не вышиб душу из живота. Эхо доносило звук отовсюду сразу, но ясно было, что исторгает его недавний Борунов товарищ по играм – наивный и самодовольный куб. Только в нем уже не осталось почти ничего от куба. Его пучило и скручивало, форма за формой проскальзывала в конвульсивных изменениях некогда совершенного предмета. Сначала граненые, геометрические, они с каждой новой волной судороги становились все более сложными. Похоже, никакие формы, кроме жизнеподобных, не годились, чтобы исторгать из своих недр эти кошмарные крики. Стопки и шарик давно разлетелись в разные стороны, исчезли в пустоте за границами дорожки, а Борун все стоял на прежнем месте, прикованный к отталкивающему зрелищу.
– Всё! Всё-о! – проступило в визге и вое.
– Что – всё? – пискнул Борун и начал пятиться.
– Всё-о-о! Нет! Нет!
Сущность перед ним выла и вопила, повторяя с бессильной яростью те же два слова. И менялась, менялась. Как рисунок пляшущих языков пламени, трансформировался ее облик, вспухая лапами, хвостами, головами и вовсе уж небывалыми выростами, каким и названия нет в человеческом наречии. Борун вдруг понял, догадался, что Один ищет себе форму. И еще понял, что форма нужна ему, чтобы броситься в погоню. Форма куба, безукоризненная, если вечно пребываешь в покое, для преследования не годилась. Вслед за тем Боруну пришло в голову, что путь для погони всего один. Вот этот, который он сейчас преграждал. Где-то в середине между разъяренным Одним и выходом. И еще одна мысль неприятно поразила Боруна. Если великая сущность вздумает заняться поисками виноватого, они не затянутся. Вот он, Борун, как на ладони – незваный гость, нарушивший покой темницы и сосредоточение стражника. И тут же в очередной форме, которую принял Один, ему почудилось что-то особенно грозное.
Дожидаться следующего перерождения он не стал. Развернулся и припустил что было духу по бесконечной тропе, подвешенной внутри нигде, к далекой звездочке дверного проема. Почти сразу у его неровных шагов появилось эхо. Пугающее эхо, куда более ритмичное. Один наконец выбрал себе форму. Борун не стал оглядываться и так и не узнал, какую именно. Ужас гнал его вперед. Шаги преследователя грохотали, казалось, вплотную, и каждый миг Борун ждал, что неудержимая сила сметет его с пути или растопчет в пыль. Он вырвался из здания, пронесся через двор, с размаху налетел всем телом на прутья ограды, но удара не почувствовал. Холодок внутри, едва заметное сопротивление, словно воздух здесь был плотнее и прохладнее, – и колдовской частокол мягко выпустил беглеца наружу.
Лишь теперь Борун сообразил, что больше не слышит грохота шагов за спиной. Вспыхивали, постепенно успокаиваясь, растревоженные золотые прутья ограды. За ними виднелся пустой двор с дорожкой, обрамленной двумя рядами уродливых статуй на высоких постаментах. Вверху и всюду вокруг тяжело, как после обморока, просыпался день. Предка-подлеца не было и в помине. И лаконичного купола опустевшей темницы уже не было видно во дворе за волшебной оградой. На его месте, как положено, золотился изукрашенный Дом вердиктов. Все было, как всегда, – кроме одного. Дорожка из плит, проложенная к дверям через засыпанный песком двор, посередине вспучилась. Что-то потревожило плиты, а может, вскрыло их, приподняло и небрежно уронило обратно.
Борун поскорее нырнул в ближайший проулок. Чувствовал он себя погано и непривычно – нашкодившим сопляком, отколовшим очень, очень нехорошую штуку.
Глава 15
Разные встречи
Отоспавшийся за ночь, отменно закусивший с утра упряжной зверь энергично работал крыльями. Скрипучая кибитка уносила Алёну и Макара все дальше от подозрительного берега. По правую руку солнце споро карабкалось по небосклону вверх. Лес, над которым они летели, все не кончался. Макар, сколько ни бился, так и не освоил управление их удивительным транспортным средством. Он орал, махал руками, выбивал безумную морзянку на плетеной стене, рискуя истрепать ее в мочало. Все это лишь для того, чтобы понять: править летуном он не может, и курс их всецело зависит от прихоти фантастической твари, место которой разве что в сказках, а не в его, Макара, спокойном и бесцветном существовании. Черт, то ли желая держаться поближе к освежающей зелени леса, то ли еще по каким резонам, шел на бреющем полете. Кибитка уточкой ныряла вверх-вниз, едва не задевая макушки особо выдающихся лесных гигантов. Комфортным такой полет не назовешь, их с Алёной ощутимо потряхивало, зато и засечь их чужим глазам будет нелегко. В том, что чужие глаза есть, что некто упорно обшаривает горизонт, надеясь взять след, Макар не сомневался. Как и в том, что ищут беглецов вовсе не затем, чтобы попросить автограф.
– И чего прицепились? – буркнул он, когда летящая кабинка в очередной раз подпрыгнула, едва не исторгнув из него наспех проглоченный завтрак.
– Кто?
Алёна рассматривала колышущееся внизу море зелени. Она устроилась в рискованной близости от дверного проема, высунувшись едва не по пояс, и как будто нисколько не волновалась за свою безопасность. Да и вообще выглядела безмятежной и куда более довольной, чем сам Макар, совсем недавно ратовавший за продолжение приключения. Он же не особенно радовался победе. Во-первых, от него тут ничего не зависело, они просто продолжали бегство, повинуясь упрямству преследователей и необъяснимой прихоти упряжного черта. А во-вторых, на него давило ощущение опасности, неотвратимости беды. При таком умонастроении трудно наслаждаться путешествием.
– Да эти, на корабле. Которые за нами гонятся, – пояснил он, озабоченно разглядывая простор.
Алёна фыркнула:
– Неврастеник какой-то! Гонятся за ним, видите ли... Да кто мы такие, чтоб за нами гоняться?
– Не знаю. Но мы здесь чужаки, забыла? Может, они нас вычислили...
– О, уже и мания преследования!
– И хотят, ну...
– Убить? – саркастически осведомилась Алёна.
– Под замок посадить. И это в лучшем случае.
Невыносимая девица окатила его презрительным взглядом, будто два ведра холодной воды в лицо выплеснула.
– Между прочим, это ты вздумал драпать! И тогда, на площади...
Макар молчал – онемел от подобной несправедливости.
– ...и на берегу, да! Теперь вот летим неведомо куда.
– Ну, знаешь...
– А он еще ноет!
– Знаешь, ты просто нахалка, – вымолвил Макар.
Слова дались ему с трудом – Алёна была великолепна. Глаза сверкают, лицо пылает, волосы разлохматились. То ли ведьма, то ли принцесса в изгнании.
– А ты трус, вот!
Нет, все-таки ведьма. И дура к тому же, приговорил он, распаляя себя.
– Дура, я же не за себя боюсь! За тебя.
– Знаю, слышала уже песню. Отличная отмазка для труса, – процедила она и демонстративно отвернулась.
– Ой!
Правильные мысли об оскорбленном достоинстве враз вылетели у Макара из головы. Ему показалось, Алёна падает – так сильно подалась она вперед. Макар облапил ее за талию, и раздражительная барышня, странное дело, не стала отбиваться. Она едва заметила фамильярность своего спутника, пораженная зрелищем, открывшимся внизу. Макар тоже осторожно вытянул шею, попутно прикидывая, как бы половчее сохранить нежданно-негаданно обретенный контакт. Но и он забыл обо всем, когда увидел, что так потрясло девушку.
В роскошном пологе леса зияла уродливая прореха. Макар понятия не имел, как выглядят черные дыры. Разве что фантазировал на эту тему подростком, в пору увлечения научной фантастикой. Но самые буйные фантазии начитанного мальчика меркли перед увиденным. Там внизу, прямо по курсу, ничего не было. Чернота, пятнающая зеленое живое покрывало, не была чернотой обугленных лесным пожаром стволов или пробившегося из земных недр скального массива. То была чернота отсутствия чего бы то ни было, пустота, оставшаяся на месте выдранного с мясом куска мира. Или, может, гигантский червь – натуральный, не компьютерный – жрал-жрал вещество вселенной изнутри, да и прожрал себе выход на поверхность. У прорехи были неровные края, обрубившие часть мощных стволов и ополовинившие крону невезучих деревьев. По границе бытия и небытия вглядывающийся до рези в глазах Макар различил жутковатое шевеление. Нечто подобное наблюдал он в детстве, часами валяясь на песчаном обрывистом берегу, источенном маленькими воронками – ловушками личинок муравьиных львов. Так же беззвучно, неприметно, но неудержимо скользил на дно ловчей ямы песок, стронутый бедолагой-муравьем, и скоро уже трагедия одинокой вселенной, заключенной в блестящее тонконогое тельце, отыгрывала последнюю свою сцену перед глазами единственного зрителя.
– Назад-назад-назад! – завопил Макар и заметался по тесной кибитке. Но черт не стал ждать команды. Взвыл, заклекотал и вильнул в сторону, ушел от прорехи по широкой дуге. Алёна уже не свешивалась вниз, сидела в уголке тише мыши, влажно моргая. Макар подобрался к проему, чтобы посмотреть, продолжается ли чернота наверху, в небе. Но почему-то не посмотрел. Духу, что ли, не хватило? Его мутило и от увиденного на земле. Он ничего не знал о мире, в котором очутился, понятия не имел, по каким законам тот существует, но чувствовал сердцем, печенью и всеми своими потрохами: им явилось нечто противоестественное, невозможно, нечто абсолютно и безоговорочно враждебное. Нечто такое, чему не могло быть места ни в какой, даже самом фантастической, стране. Что-то плохое творилось здесь, очень плохое. Оставалось лишь гадать, было ли это проявлением чьей-то злой воли или неуправляемым стихийным злом, и Макар положа руку на сердце сомневался, что предпочел бы второе первому.
Скоро солнце забралось так высоко, что лучи обжигали ездоков через щелястую крышу. Поэтому ни Макар, как ни хотелось ему сильнее оторваться от преследователей, ни Алёна, с некоторых пор с опаской поглядывавшая на безмятежные джунгли, не возражали, когда черт решительно пошел по крутой дуге вниз. Его крылья заработали с удвоенной силой, кибитка болталась, будто консервная банка, привязанная к собачьему хвосту. Стремительно придвинулась сплошная масса переплетенных ветвей, и густая зелень разошлась над небольшой поляной. Черт ухнул туда точнехонько, словно мяч в лунку. После жесткой посадки ездокам пришлось сначала выпутываться из клубка, в который сплелись причудливым образом их тела, руки и ноги.
Наконец Макар, слегка помятый, но вполне довольный, выбрался, потирая ушибленный лоб, на волю. Вкусно, от души, вздохнул. После духоты и зноя мир под пологом леса казался настоящим раем. Вблизи масса зелени заиграла оттенками от лимонного до густо-лилового, распалась на множество деталей, очаровательных или причудливых. Теперь Макар видел, что вокруг не тропический лес, известный ему по фотографиям и телепрограммам. Незнакомые деревья с необхватными стволами были коренасты, словно тесное соседство каким-то чудом не мешало им насыщаться водой и светом в свое удовольствие, не вынуждало бешено рваться вверх, состязаясь за место под солнцем. Среди кряжистых исполинов с лопающейся от напора соков корой красовались изящные розовоствольные живые колонны с ажурными кронами. Множество деревьев и кустов отличались невиданным цветом или формой листьев, ветвей, крон. Вперемешку с почти знакомыми, полузнакомыми и неуловимо знакомыми растениями росли, ползли, свисали, вились совсем уж небывалые экземпляры, чья причудливая форма и фантастическая раскраска делали их чем-то средним между деревьями, животными и минералами. Одни рассыпались каскадами ярких, как отшлифованные драгоценности, цветов. Другие лоснились чем-то, более напоминающим кожу, чем кору. Третьи томно истекали соком из мерно работающих дыхалец. Все здесь было щедро, изобильно, избыточно – и на диво складно. Цветущий, движущий соки, дышащий лес наводил на мысль о гигантском организме, отменно здоровом и процветающем. Макар и вообразить себе не мог, что где-то в мире существует столь полное и сложно устроенное благоденствие.
– Кто мог выдумать такое? – воскликнул он, оборачиваясь к Алёне, и сам удивился словам, в которые облеклись его ощущения.
– И что могло сотворить здесь то черное, над которым мы пролетали, – пробормотала она, настороженно вглядываясь в красоту, разлитую вокруг.
Вроде бы здесь не было примет распада и эрозии. Ничего уродливого, противоестественного, механического. Но где-то рядом, совсем близко... Макар тоже чувствовал это. Скверное было ощущение. Будто на краешке сознания – или на краю мира – тихонько сыплется и сыплется песок... Сухой, мертвый шелест, мерное равнодушное движение. Куда, почему? Макар поежился. Благодатное тепло, смягченное густой листвой, на мгновение исчезло, провалилось в никуда, оставив его голым, одиноким и беззащитным.
Алёна потянула носом воздух, густой и сладкий, как патока, и Макар тут же вернулся обратно, на маленькую поляну, угревшуюся за пазухой живого леса. Откуда-то он знал совершенно точно: пока она рядом сопит, дышит, ворчит и возится, он должен быть спокоен, собран, бодр и готов ко всему. Даже к самому худшему. Чувство полной от нее зависимости всех его действий и даже эмоций не окрыляло, но и не угнетало. Оно просто наполняло его, как воздух наполняет шар, превращая из кучи прорезиненной ткани в инструмент с идеальной формой и ясным предназначением.
Впрочем, сейчас предназначение не требовало от него ничего героического, разве только воды, пищи и охраны. Макар двинулся вокруг поляны, теперь уже с осознанным вниманием вглядываясь в буйство растительной жизни. Интересно, что из этого можно есть? От выбора глаза разбегались. Практически на каждом растении среди листьев, чешуй, ворсинок и прочих форм вегетации виднелись ярко окрашенные округлости, столь приятные взгляду проголодавшегося путника. Макар, конечно, предпочел бы отбивную побольше, но фрукты тоже ничего. Он нацелился на густо-желтый с малиновым бочком плод вроде банана, но с утолщением на нижнем конце. Висел плод низко, руку протяни. Макар протянул. Пальцы схватили пустоту. Макар сморгнул, ничего не понимая. Вот же он, банан проклятый, висит себе как ни в чем не бывало в паре сантиметров от руки. Он передвинул руку. Банана не было. То есть был – но опять не в горсти у голодного Макара, а между листьями. Соблазнительный и доступный. Повернутый все тем же призывно подрумяненным боком. Макар заскрежетал зубами и погрузил обе руки в зелень. Его закоротило. Под хохот Алёны и недоуменное квохтанье черта, окруженный плодами всех мастей, он снова и снова стискивал пальцы в кулак, охотясь за тем, единственным.
Банан сдался первым. В промежутке между двумя Макаровыми бросками он с недовольным писком соскользнул с ветки, промелькнул между листьями и, совершив немыслимый кульбит, вонзился в землю узким концом. Утолщение, оказавшееся вверху, чмокнуло и приоткрылось. Трудно было сказать, что отверзлось перед Макаром, глаз или рот. Что бы это ни было, выражение оно имело самое недовольное. Желтое туловище почмокало губами – или, может быть, веками – и принялось энергично извиваться. Несколько движений – и все оно ушло в землю, только рыхлый холмик остался. А Макар остался стоять, глазея на кучку земли под ногами. Алёна хлопнула его по плечу:
– Ну что, добытчик, удрала твоя добыча? Нарвал бы лучше фруктов, что ли. Они хотя бы не уползут.
– Сама бы нарвала, – проговорил Макар и медленно перевел взгляд на пустую ладонь.
– Так я и нарвала, – с неожиданным дружелюбием откликнулась девица. – Во, гляди, какая дынька!
И предъявила нечто голубовато-зеленое, округлое, с выростами вроде юбочки.
– Это скорее патиссон. Только малость волосатый.
– Какая разница! Он висел, я сорвала. Пахнет вкусно, понюхай.
Макар наклонился к подозрительно спокойному плоду, принюхался.
– Ну не знаю. Приятно, но не едой. На духи похоже.
Алёна выразительно фыркнула:
– А ты чего хотел? Сала с чесноком?
– Ага... Стой!
Макар прижал ухо к шероховатому боку.
– Там внутри треск какой-то. Возня...
– Сам ты... Возишься и трещишь! Ну что там еще?
Алёна поднесла добычу к уху, и недовольное выражение сменилось озадаченным.
– Нож есть у тебя? – спросила она чуть дрогнувшим голосом, и Макар в который раз подивился ее решительности. – Доставай, посмотрим. Ой!
Плод, мирно лежавший у девушки в ладонях, вдруг подпрыгнул, будто понял, что ему грозит, и сам собой развалился на четвертинки. Были они мясистые, губчатые, а в середине открылось чашеобразной углубление, полное пыльцы. Оттуда, из пушистой шевелящейся массы, одна за другой стали выныривать полупрозрачные фигурки с мельтешащими за спиной крылышками. Крылышки были не бабочкины и не стрекозиные, больше всего они напоминали радужные крылья колибри, едва различимые из-за бешеной скорости взмахов. Трещали они до крайности раздраженно. Две, три... Еще две! Создания суматошно перемещались вверх-вниз над рыхлой сердцевиной плода. Наконец оттуда выплыла последняя, сонно потягиваясь. Остальные окружили ее, и вся стайка, напоследок пугнув сначала Алёну, а затем и Макара дружным броском в лицо, поднялась выше и стремительно унеслась в чащу.
Алёна прочистила горло.
– Не знала, что у фей такие короткие ноги...
– Что это было?
– Просто до смешного короткие. И еще, кажется, кривые.
– Нет, я имею в виду, что это было на самом деле, – допытывался Макар.
Алёна аккуратно опустила покинутый плод на землю. Разогнувшись, взяла Макара за руку и крепко стиснула. Лицо у нее стало белым, глаза дикими.
– Я это чуть не съела.
– Ты ведь не знала!
– Видишь ли, я собиралась это съесть.
Макар, не зная, что делать, неловко погладил ее по плечу. Плечо, шея, лицо, губы – все было совсем рядом, и некто решительный, лихой и самоуверенный, живший, оказывается, у Макара глубоко внутри, четко выдохнул: «Давай, целуй ее». Этот некто не чувствовал голода и не ведал страха. И был, конечно, прав. Но Макар совсем его не знал, а мама в раннем детстве научила его не разговаривать с незнакомцами. Поэтому вместо единственно правильного и такого естественного поступка он еще раз по-товарищески погладил Алёну по плечу и отступил. Теперь он вновь видел не линию щеки и губы, а все Алёнино лицо целиком – уже не белое, а почему-то красное до самых волос, с золотистыми бровями, недовольно сведенными.
– Черт опять чего-то добыл, – проговорила она, глядя мимо Макара в середину поляны.
Он обернулся. Их верный слуга и товарищ возбужденно скакал над порядочной грудой плодов всех форм и расцветок. Бестолковые хозяева, не глядя друг на друга, направились к месту пира.
– Молодец, – похвалила Алёна, усаживаясь в траву.
Обезьянья морда крылатого существа растянулась в улыбке, обнажившей полный ряд зубов. Зубов было много, все больше клыки. Макар невольно поежился.
– Не бойся, – бросила Алёна, будто прочитав его мысли. – Видишь, он хороший, кормит нас.
– Ага, вот откормит как следует и... Погляди, какие у него зубы.
– Какие?
– Плотоядные. Как он будет весь этот силос жрать?
Макар тем не менее сел и воззрился на гору подношений. Присмотрев самый безобидный с виду фрукт, он крепко схватил его и, помедлив самую малость, решительно откусил.
Дальнейшее живо возродило в памяти Макара раннее детство, когда он в первый и последний раз в жизни отведал бабушкино фирменное блюдо из острого перца, слегка разбавленного фаршем и баклажанами, которое та именовала мусахаем. Мусахай, помнится, обладал порабощающим душу ароматом и свойством прожигать насквозь танковую броню, сложенную вдвое. То, во что Макар вгрызся сейчас, благоухало не чесноком, а чем-то вроде ванили, но с легкостью могло бы вступить в те же реакции с танковой броней. Сначала Макар просто сидел, выкатив язык и глаза. Потом завыл и повалился в траву. Черт, будь он неладен, по-бабьи всплеснул лапищами, метнулся к пострадавшему... Вновь от него... Наконец сообразив, что надо делать, припал к земле посреди поляны. Сквозь потоки слез Макар различил, как он охлопывает землю ладонями, что-то бормоча. И вдруг из-под разошедшихся ладоней показался хрустальный росток родника. Вода растеклась лужицей, нащупала уклон и уверенно побежала сначала струйкой, потом ручейком. Макар подкатился к воде, зачерпнул горсть и метнул в опаленную пасть. Черт умильно наблюдал, как он пьет, отфыркиваясь, что твоя лошадь.
