Текст книги "Из-за парты — на войну"

Автор книги: Наталья Кравцова

Когда прошел над нами последний строй и небо очистилось от темных силуэтов, мы все еще продолжали слышать этот страшный гул, только теперь он постепенно слабел. Но вот за дальним лесом растаял последний еле слышный звук, и все стихло.

Я дрожала мелкой дрожью. Мне было страшно, и я зачем-то крикнула:

– Оля!..

Она вздрогнула и произнесла каким-то усталым голосом:

– Ну чего ты? Я же слышу…

– Ой, девочки, сколько же их! – воскликнула Катя с выражением ужаса в глазах. – А куда они? На Москву, да?

Никто не ответил. Мы хорошо понимали – куда, но говорить об этом не хотелось.

Молча поднялись к себе на чердак. Расшвыряв кур, которые уже успели занять наше место, улеглись и долго лежали, не произнося ни слова.

Наконец Лена сказала негромко:

– Они же все с бомбами…

Сказав это, она быстро села, вся сжавшись, обняв колени руками, и уставилась невидящими глазами куда-то в пространство.

– Так же нельзя! Их нужно остановить! – воскликнула она, повернувшись ко мне и глядя так, будто все зависело от меня.

Вздохнув, я предположила:

– Там зенитки. Они не пустят…

Но всем было понятно, что никакие зенитки не смогут остановить такую громаду. Тихо всхлипнула и заплакала Катя.

– Сейчас же перестань! – прикрикнула на нее Оля. – Разве плакать теперь надо!

Испуганно шмыгнув носом, Катя притихла.

Нина, ворочаясь с боку на бок, запыхтела, засопела и наконец села, уставившись с виноватым видом на Олю.

– Ну что? Давай, высказывайся! – рявкнула на нее Оля, чувствуя, что та хочет что-то сказать.

– Мне бы лопату сменить… Расшаталась… Трудно копать.

Все удивленно посмотрели на Нинку, которая всегда ленилась и еще ни разу не выполнила своей нормы. Но Оля, ничуть не удивившись, коротко бросила:

– Сменим!

До подъема оставалось полтора часа. Внизу завозилась и глухо замычала корова.

Уснуть никто уже не смог.

ДАЙТЕ ПОСТРЕЛЯТЬ!

Недалеко от нашего рва, за оврагом, расположилась воинская часть. Ничего особенного там не происходило: стояли брезентовые палатки, спокойно ходили люди в военной форме, разговаривали, сидели, курили. И это удивляло: шла война, и нам казалось, что все войска должны быть на фронте. Мы никак не предполагали, что фронт уже рядом.

На дне оврага красноармейцы упражнялись в стрельбе из винтовки. И это они тоже делали совсем по-мирному, так, словно им никуда не нужно было спешить. Может быть, и они не очень-то знали, где сейчас находятся немцы.

Обед кончился. Оля ушла по своим бригадирским делам, а мы с Леной некоторое время постояли на краю оврага, наблюдая, как внизу стреляют по мишеням. Лена предложила:

– Спустимся вниз, посмотрим. У нас еще полчаса времени.

И мы стали спускаться по крутому склону. Из-под ног посыпались комки глины, камешки. Никто нас не окликнул, даже, как нам показалось, не заметил, и, очутившись на дне оврага, мы остановились в нерешительности – не задержат ли нас. Тут мы увидели, что навстречу быстрой подпрыгивающей походкой шел молоденький лейтенант. Худощавый, длинноногий, он приветливо поглядывал на нас и, приблизившись, поздоровался, неловко поклонившись и почему-то приподняв фуражку, как шляпу:

– Здравствуйте, девушки!

– Здравствуйте, товарищ лейтенант! – бойко ответила Лена.

Он переступил с ноги на ногу и, улыбнувшись, спросил, одергивая гимнастерку и тщательно расправляя складочки под ремнем, хотя форма сидела на нем аккуратнейшим образом:

– Вы не записываться ли к нам в часть?

Лейтенант оглянулся на бойцов, стоявших поодаль, как бы приглашая их принять участие в разговоре. Те стали подходить один за другим.

– Дайте пострелять! – задорно сказала Лена, рассматривая молоденького лейтенанта.

У лейтенанта оказались веселые синие глаза и короткий нос с раздвоенным кончиком, который смешно шевелился, когда он говорил. Продолжая улыбаться, лейтенант поднял брови, поняв ее слова как шутку. Ему было приятно видеть перед собой девушек.

– Пострелять? А у нас винтовки боевые!

– Тяжелые, не удержите, – поддержали его красноармейцы. – И в плечо здорово отдают. А у вас плечики вон какие…

– А мы из боевых тоже можем! – уверенно заявила Лена, не сводя глаз с лейтенанта.

– Лена, – тихонько сказала я, взяв ее за локоть, – ну зачем ты…

Я знала, что Лена умела стрелять из малокалиберной, но никогда не держала в руках боевой винтовки.

– А что, – обратился лейтенант к своим подчиненным, – дадим попробовать? Проверим, как девушки стреляют…

Видно, он не сомневался, что все это просто шутливый разговор.

– Ясное дело. Проверим, – заговорили они одобрительно. – А как же!

– Вот из этих ямок вы стреляете? – с наивным видом спросила Лена, показывая на окопчики.

Красноармейцы засмеялись, а я опять незаметно толкнула Лену, которая не обратила на это никакого внимания.

– Это не ямки.

– Ну, окопы! – поправилась Лена.

– Оказывается, девушки знают! – обрадовался лейтенант. – В школе, наверное, проходили. По военному делу…

– Был такой предмет, – подтвердила Лена. – Так дадите пострелять или нет?

– Ну а если промахнетесь? – сощурился лейтенант.

– Или, не ровен час, в обратную сторону…

Все опять засмеялись, и лейтенант громче всех. При этом он поглядывал то на меня, то на Лену, и кончик его носа двигался.

– Может, мишени поближе передвинуть? – предложил он, подмигнув красноармейцам. – Триста метров – далековато для девушек.. Разве что двадцать…

Он с удовольствием шутил, ему нравилась эта игра, нравилось вот так постоять и посмеяться, забыв о том, что, может быть, уже завтра ему придется заняться совсем другим, важным и опасным делом. Да и красноармейцы были не прочь поболтать с девушками.

– Нет, уж мы на равных условиях. Триста так триста! – храбро ответила Лена. – Давайте винтовку!

Взглянув на меня многозначительно, Лена уверенно протянула руку к винтовке, которую держал один из красноармейцев, и тот уже готов был отдать ее. Я поняла, что Лена надеется на меня.

– В самом деле умеете?

Лейтенант неуверенно поправил скрипучую портупею на новенькой гимнастерке, зачем-то снял и опять надел фуражку. Он медлил, а красноармейцы переглядывались, ожидая, что скажет командир.

– Конечно, умею! – твердо заявила Лена.

Лейтенант в раздумье почесал кончик носа, взял винтовку и, решившись, быстро протянул ей:

– Вот, берите! Три выстрела…

Он бросил смущенный взгляд на красноармейцев: как они, не осуждают ли его, командира. Но те добродушно посмеивались.

Взяв обеими руками тяжелую винтовку, Лена сказала, обращаясь ко мне:

– Давай-ка сначала ты.

– А вы… тоже умеете? – недоверчиво спросил лейтенант.

Но я уже отобрала у Лены винтовку и, прыгнув в окопчик, устраивалась в нем поудобнее. Крепко прижав приклад к плечу, я вспомнила, как стреляла на соревнованиях еще до войны, когда занимала призовые места: Сделав глубокий вдох и выдох, задержала дыхание и замерла, прицеливаясь. Неужели теперь промахнусь?

Все ждали.

Только бы не дрогнула рука… Выстрел!

Он прогремел неожиданно громко в тишине оврага. Я выстрелила еще раз, потом – еще.

Мы подошли к мишеням. Оказалось, все три пули попали в мишень – фигуру по пояс.

– Н-ну… – протянул, обрадовавшись, лейтенант. – Здорово! Вот как надо стрелять! – обернулся он к удивленным красноармейцам с гордостью, будто это его заслуга.

Видно было, что он доволен больше, чем я, чем Лена. Когда я протянула ему винтовку, он взял ее осторожно, как хрупкую вещь, и, качнув головой, посмотрел на нее так, будто в ней заключался какой-то секрет, неизвестный ему.

– Где же вы так научились? – спросил он с уважением.

– В стрелковой школе.

– Молодцы, девчата! – Он протянул винтовку Лене: – Попробуете?

– У меня плечо побаливает… Но я могу! – сказала она.

– Нет, нет! У нее сильная отдача.

Он сосредоточенно уставился на винтовку, потом посмотрел на меня, на Лену и весело предложил:

– Знаете, девчата, оставайтесь-ка у нас в части, а? Возьмем вас на довольствие, как положено. Будете довольны.

Мы с Леной переглянулись: может, и в самом деле остаться? Ведь мы хотели воевать – вот и случай подвернулся.

Но вдруг Лена, напустив на себя важность, насмешливо спросила:

– А воевать-то вы умеете?

Лейтенант густо покраснел и, опустив глаза, стал рассматривать носок своего сапога, слегка постукивая им по комку глины. Сапоги у него были новые, как и вся форма. Совсем еще мальчишка, примерно нашего возраста, он, видно, только недавно прибыл в часть из военного училища.

Наступило неловкое молчание. Лена, которая не собиралась обижать лейтенанта, теперь жалела, что так получилось.

– Нет, мы хотим, мы очень хотим остаться!

Наступив на комок глины, лейтенант с силой раздавил его, как бы желая этим сказать, что он хоть и молод, но сумеет справиться с врагом не хуже других…

– Завтра мы придем. Можно? – спросила я, и он, вскинув голову, уже весело посмотрел на Лену.

– Приходите, девушки, приходите!

– А если нас будет трое, возьмете? – справилась Лена, имея в виду Олю.

– Возьмем, возьмем! Приходите обязательно!

Нам пора было возвращаться. Попрощавшись с лейтенантом и красноармейцами, мы уже направились к узкой тропинке, по которой спускались со склона, когда Лена, вдруг остановившись, спросила:

– А как вас зовут?

Лейтенант, смотревший нам вслед, смущенно улыбнулся:

– Толя…

– Мы придем, Толя! Вечером, после работы! – крикнула она.

Поднимаясь по тропке, Лена несколько раз оглянулась: Толя стоял на том же месте, словно ждал, когда она обернется.

– Слушай, Лена, как же быть? Может быть, останемся? Ведь будут же они воевать! – говорила я Лене, когда мы вернулись к себе.

– Конечно, будут! Давай сходим к ним сегодня после ужина.

– Тогда надо найти Олю! Она бригадир, ей же нельзя так, сразу, все бросить, – сказала я, считая дело решенным.

Мы поспешили рассказать обо всем Оле, которая, естественно, должна была присоединиться к нам. Однако Оля, выслушав все до конца, подняла нас на смех.

– Значит, лейтенант Толя! – медленно и раздельно произнесла она, переводя взгляд с Лены на меня. – Так?

– Почему лейтенант? Не лейтенант, а в воинскую часть мы хотим… – стала оправдываться я.

– Вот дурочки! Да этот Толя просто разыграл вас!

Лена начала горячо возражать, защищая Толю:

– Нет! Не такой он, чтобы обманывать! Мы стреляли лучше всех, понимаешь! Он серьезно!

– Серьезно! Тоже еще – главнокомандующий нашелся! – продолжала Оля. – Да у этого вашего Толи есть командир, а у того – еще командир! Ясно?

– А может быть, они не возражают, – сказала я.

– Вот и узнайте, возражают или нет! Лейтенанта обворожили! Вот потеха!

– А мы узнаем! Сегодня же! – пообещала Лена.

Но когда, поужинав, мы отправились за овраг, чтобы серьезно поговорить с Толей и обязательно с его командиром, то никого там не нашли: воинская часть срочно снялась и куда-то ушла. Возможно, прямо в бой…

УХОЖУ В АРМИЮ

Уже почти два месяца мы ходили по лесам и полям Брянщины и Орловщины, копая противотанковые рвы. Фронт приближался. Иногда мне казалось, что в сутолоке разных дел и событий, связанных с войной, о нас могут забыть или спохватятся слишком поздно и мы останемся здесь совсем одни, безоружные. Может быть, даже окажемся во вражеском тылу. Но нас не забывали: время от времени к нам приезжал представитель из Брянского обкома партии, привозил газеты, письма, сообщал новости. Правда, сводки о положении на фронте были неутешительные, но все же мы находились в курсе событий и не чувствовали себя отрезанными от внешнего мира.

Все чаще летали над нами вражеские самолеты, держа курс на Брянск. По ночам слышны были глухие взрывы. В небе вспыхивали зарницы.

Однажды после работы Оля сообщила:

– Бабоньки, пришло распоряжение срочно возвращаться в Москву. Выйдем в одиннадцать вечера, после ужина.

Наш последний переход мы совершали в темноте. В той стороне, где находился Брянск, небо розово светилось. По мере того как темнота сгущалась, небо становилось все ярче, пылая оранжево-красным заревом, и было похоже, будто среди ночи из-за горизонта вдруг показалось солнце.

Когда ночью мы вошли в город, кое-где после бомбежки еще пылали дома, рушились стены. Низко над Брянском стлался багровый дым.

На станции стоял эшелон, который должен был увезти нас в Москву. Пришлось долго ждать, когда починят железнодорожные пути, разрушенные бомбами.

И вот мы едем. Лениво постукивают колеса, будто спешить некуда. Медленно уплывает вокзал, освещенный заревом пожара. Проходит минут пять, когда мы слышим раскатистые взрывы…

– Бомбят, – говорит тихо Лена.

Вскоре, уставшие, мы засыпаем, сидя в тесноте.

Ритмично стучат колеса, и кажется, что они говорят: «Е-дем в Моск-ву… Е-дем в Моск-ву…»

Лена во сне что-то бормочет, потом, застонав, вскакивает и кричит:

– Стреляют!.. Бежим!.. Бежим!..

– Успокойся, Лена, мы в поезде.

Я осторожно усаживаю ее на место и глажу по спине. Сонная, она вздыхает и, медленно опустив тяжелые веки, кладет голову мне на плечо.

Стучат, стучат колеса: «Е-дем в Моск-ву…»

На Белорусский вокзал поезд прибыл днем. Толкаясь, все высыпали из вагонов – вот она, Москва! За два месяца бродячей жизни мы совсем отвыкли от городского шума, от гудков машин, звона трамваев. Теперь, окунувшись в сутолоку города, обрадовались ей, нашей Москве. И были благодарны за то, что она существует, что в ней по-прежнему кипит жизнь.

Заполнив вагоны метро, шумно и возбужденно переговаривались. Все обращали на нас внимание: загоревшие до черноты, запыленные, мы были похожи на чертей. Только зубы да белки глаз резко выделялись на лицах. Москвичи разглядывали нас, строили предположения.

– Это беженцы! Из Белоруссии! – уверенно заявляла полная дама в шляпе.

А мы смеялись. Нам было смешно слышать это и было весело оттого, что наконец-то мы дома. Пусть думают, что беженцы. Пусть думают что хотят.

А мы – в Москве…

Вот и наш институт. Длинное приземистое здание с боковыми крыльями. И кирпичные корпуса общежития. Все на месте, никаких изменений, если не считать того, что вместо большой клумбы напротив главного входа в институтское здание теперь глубокая воронка от бомбы. Стекла в окнах уже вставлены…

Сентябрь промчался быстро. Занятия, которые шли своим чередом, никого сейчас особенно не интересовали, тем более что учебный год только начинался. Субботники, воскресники.

Нас постоянно куда-то «бросали»: то мы ездили на уборку овощей, то строили склады, то рыли окопы, делали песчаные дорожки и рисовали зеленые деревья на аэродроме, чтобы сверху летное поле было похоже на парк.

Мы втроем, Оля, Лена и я, посещали школу медсестер, организованную в институте, совершали марши в противогазах, шагая по шоссе в студенческой колонне, а я, кроме всего прочего, ходила еще и в дальние походы по лесам Подмосковья.

Однажды, в начале октября, я вернулась из очередного похода, длившегося два дня. Переходя вброд лесную речку, я простудилась. Меня лихорадило.

– Ты что это такая красная? – встретила меня Оля, когда я вошла в комнату общежития.

Я устало опустила на пол рюкзак и повалилась на кровать. Не было сил даже раздеться.

– Горло болит… И голова…

Она быстро раздела меня, сунула мне под мышку термометр и, как всегда, принялась ругать:

– Какого черта ты суешься в ледяную воду?! Ночью было минус три! Тоже мне – умники! Если б действительно нужно было…

Оля не очень-то одобряла походы по лесу, считая, что сейчас это пустая трата времени. Зато в школе медсестер она была одной из лучших: быстрое всех могла сделать любую перевязку, наложить шину, перенести «раненого»…

Вынув термометр, она мрачно посмотрела на меня: оказалось – 38,2°.

– Ты полежи, – сказала Оля. – Я тебе чаю горячего дам. Хочешь?

Она поставила на плитку чайник, постояла возле меня, нахмурилась и вдруг сказала:

– Институт на днях эвакуируется в Алма-Ату… Ты как? Поедешь?

Я поднялась и села на кровати, глядя воспаленными глазами на нее. Теперь я вспомнила, что, возвращаясь, заметила во дворе какую-то суматоху и беготню – в проходной толпился народ, все куда-то спешили…

– Нет, никуда я не поеду!

Об отъезде из Москвы не могло быть и речи. Зачем же тогда все эти походы, школа медсестер и прочее… Алма-Ата – это же тыл! Глубокий тыл… Конечно, для занятий хорошо…

Оля молча кивнула, потом, посмотрев на меня пристально, сказала:

– Там, знаешь, некоторые уходят в женскую авиационную группу. Набор идет сейчас в ЦК комсомола… У нас в комитете дают комсомольские путевки тем, кто умеет летать или прыгать с парашютом…

Она замолчала, глядя на меня вопросительно и настороженно, а я, вскочив, стала лихорадочно одеваться.

– Поедешь? – спросила Оля.

– Что ж ты сразу не сказала?! А ты, Оля? – спохватилась я.

– Меня не отпускают. Куда-то в другое место пошлют… С группой сандружинниц.

Она отошла к окну и теперь стояла спиной ко мне, делая вид, будто ее что-то заинтересовало внизу, во дворе. Я поняла: сейчас решится наша судьба. Мне хотелось быть вместе с Олей, по так не получалось…

– А Ленка? – спросила я.

– Ленка со мной…

– Значит, я без вас?..

Оля не ответила, все еще глядя в окно.

– Где она, Ленка? – спросила я тихо.

– Уехала на картошку. Послезавтра вернется.

– Ну… Я готова…

Одевшись, я уже стояла в дверях, готовая бежать в институт. Оля подошла ко мне. Вероятно, она надеялась, что и я останусь с ними… Я виновато опустила глаза.

– Ну, лети, пилот! А то не успеешь… – И она хлопнула меня по спине, прощая измену.

А я, забыв о своем горле и температуре, помчалась в институт, боясь опоздать.

Ровно через час, раздав подругам свои вещи, я с небольшим узелком и комсомольской путевкой ехала в центр, на Маросейку. Там, в ЦК комсомола, проводился набор девушек-комсомолок в авиационную группу, возглавляемую известной летчицей Мариной Расковой.

ФРОНТОВЫЕ ДОРОГИ

Войдя в комнату, где заседала отборочная комиссия, я сразу узнала Раскову, которую видела только на снимках. На ней была военная форма с голубыми петлицами, а на гимнастерке – Золотая Звезда Героя Советского Союза.

– Из МАИ? Летали когда-нибудь? – спросила Раскова, просмотрев мои документы.

– Окончила аэроклуб в Киеве.

Меня зачислили в штурманскую группу. Мне, конечно, хотелось быть летчиком, но летчиками брали только тех девушек, которые уже имели летный стаж.

Десять дней мы пробыли в Москве. Жили в Академии имени Жуковского. Каждый день сюда прибывали девушки из разных городов – летчики и техники из аэроклубов и Гражданского воздушного флота, и наше авиасоединение разрасталось.

Нам выдали обмундирование, в котором мы все буквально утопали. Огромные кирзовые сапоги, несмотря на плотные портянки, болтались на ногах, шинели волочились по земле, а из широкого ворота гимнастерок торчали худые девичьи шеи. Орудуя ножницами и иголкой, девушки быстро пригнали форму по себе, насколько это было возможно…

Я с интересом смотрела на опытных летчиц, которые были лет на пять-шесть старше меня, восемнадцатилетней девчонки, и держались независимо и уверенно. Для них не существовало непререкаемых авторитетов, и хотя они и прибыли сюда, в распоряжение Расковой, но, видимо, еще не до конца верили, что ее идея создать женские полки будет претворена в жизнь.

Слышала я и такие разговоры:

– Куда это мы попали? Одни бабы… Думаешь, на фронт пошлют? Не очень-то мне тут нравится. Может, вовремя смыться?

– Не спеши. Раскова – человек энергичный, добьется. Ее все знают – знаменитость!

– Ладно, посмотрим. Но если с фронтом затянется…

Здесь были студентки из университета, из институтов – авиационного, педагогического, авиатехнологического, – девушки моего возраста, в основном с первого – третьего курсов, безоговорочно верившие каждому слову Марины Расковой. А она твердо обещала, что мы будем воевать.

Морозным утром 16 октября 1941 года я шагала в длинной колонне одетых в шинели девушек к Казанскому вокзалу. Мы уезжали в один из городов на Волге, в летную школу, где должны были пройти ускоренный курс подготовки, перед тем как отправиться на фронт. До самого вокзала шли пешком: метро, служившее москвичам бомбоубежищем, не работало.

На вокзале долго грузили в теплушки товарного поезда свое имущество: матрацы, одеяла, продовольствие, разную утварь. Только вечером, когда стемнело, поезд отошел от вокзала. Выли сирены, ревели заводские гудки: в Москве была объявлена воздушная тревога. Из вагонов-теплушек мы смотрели на вечернее небо, исполосованное лучами прожекторов. Под грохот зениток мы покидали Москву. Из вагонов неслась песня:

 
Дан приказ ему на запад,
ей – в другую сторону…
 

До города ехали девять дней – поезд часто останавливался, подолгу стоял на перегруженных станциях. Прибыв на место, к авиагородку шли ночью, в дождь, по густой грязи. Под общежитие нам отвели часть местного Дома культуры: в огромных комнатах тесно стояли двухэтажные железные койки, на них – жесткие матрацы, серые суконные одеяла.

Одним из первых приказов Расковой, которая командовала всей женской авиагруппой, был приказ о стрижке. Никаких кос и локонов, всем – короткую мужскую стрижку.

Началась новая жизнь. Подъем – в половине шестого. Зарядка на улице, в предрассветной темноте. Целый день занятия.

Зимой начались тренировочные полеты. На Волге держались сильные морозы – больше 30°. В открытой кабине самолета продувало насквозь, и хотя мы надевали меховые комбинезоны, унты из собачьего меха, лицо закрывали шерстяным подшлемником, тем не менее отмораживали себе щеки, нос, руки. Ходили с коричневыми, загоревшими на морозном ветре лицами.

В феврале были сформированы три женских полка: истребительный, полк дневных бомбардировщиков и полк ночных бомбардировщиков. С этого момента каждый полк тренировался отдельно. В полку легких бомбардировщиков, куда я попала, полеты проводились ночью. Нашим командиром была назначена Евдокия Бершанская, известная летчица, награжденная орденом «Знак Почета» за успешную работу в гражданской авиации. Мы летали на новеньких, только что полученных с завода самолетах У-2, которые были оборудованы как ночные бомбардировщики: на самолетах имелись бомбодержатели и прицелы.

Наступила весна. Однажды командир полка собрала нас и сообщила:

– Скоро отправимся на фронт. Готовьтесь к большому перелету.

В мае сорок второго мы улетели на Южный фронт, в Донбасс. Здесь, в районе реки Миус и под Таганрогом, мы делали первые боевые вылеты…

Девичий полк, в котором ни одного мужчины. Многие не верили, что такой полк боеспособен, относились к нам критически. И мы сразу почувствовали это на фронте. Полные решимости утвердить свое право воевать, мы не просто выполняли боевые задания, летали бомбить врага, а прилагали все силы и умение, чтобы делать это не хуже мужчин. И мы добились своего: наш комсомольский полк стал по-настоящему боевым. Нередко случалось, что именно нам, девушкам-летчицам, поручались самые ответственные задания, именно мы летали в плохую, даже нелетную погоду, когда этого требовала обстановка. Все это было не просто.

Прошел год. Осталось позади много фронтовых дорог – от Донбасса до Терека и от Терека до Кубани. Полк получил гвардейское звание. Лучшая летчица, Дуся Носаль, посмертно была удостоена звания Героя Советского Союза – она стала первым Героем в женском полку.

К этому времени я уже летала в качестве летчика. Нас было четверо штурманов, которые окончили аэроклуб, но не имели летного опыта. Тут же, на фронте, не прекращая полетов на боевые задания, мы прошли необходимую подготовку и, сдав зачет, стали сами водить самолеты ночью.

Началось лето 1943 года, наше второе фронтовое лето. Мы бомбили врага на Кубани и под Новороссийском. Летали ночи напролет – с вечера до утра, уходя с аэродрома, когда уже всходило солнце.

Часто я брала в руки карандаш и в минуты перерыва между вылетами наскоро писала стихи прямо в кабине или под крылом самолета…

 
Еще светло. Еще не спится.
Еще видны вершины гор.
Белеют домики в станице.
Вечерний слышен разговор.
 
 
А за околицею в поле —
полынный запах горьких трав.
И самолеты на приколе
стоят, носы свои задрав.
 
 
Погас последний луч заката,
взошла луна в туманной мгле.
Под звук далекого раската
уснул кузнечик на крыле.
 
 
Но лишь зажгутся в небе звезды,
ракеты вспыхнут над рекой,
и трассы пуль прочертят воздух,
нарушив призрачный покой,
 
 
мой самолет уже рокочет,
на цель привычно курс берет
и под покровом темной ночи
летит, невидимый, вперед.
 
 
Летит, готов любой ценою
прорвать завесу черной мглы.
Спешит туда, где перед боем
зенитки подняли стволы.
 

…Ночь была звездная, безлунная. Внизу чуть светлела излучина Кубани. Сегодня мы летели бомбить аэродром под Анапой, где базировались немецкие истребители. Задание не из простых: аэродром защищен, вокруг него кольцо прожекторов и зенитных пулеметов.

– Давай заберемся повыше, – предложила Нина Реуцкая, мой штурман. – Будем бомбить с планирования.

Я согласно кивнула и стала набирать высоту. В гуле мотора появились высокие нотки: он работал на полной мощности. Голубоватые вспышки пламени из патрубков освещали тупые рыльца бомб, чуть видные из-под передней кромки крыльев, – четыре фугаски по пятьдесят килограммов.

– До цели пять минут, – предупредила Нина. – Доверни правее, зайдем с курсом 100°.

Впереди, левее мотора, слабо проглядывали на земле контуры аэродрома. Отсюда немецкие истребители взлетали, чтобы штурмовать наш передний край, сбивать наши бомбардировщики. Но сейчас, ночью, они стояли в своих капонирах и отдыхали.

Развернув самолет, я взяла боевой курс. Высотомер показывал 1200 метров. Сейчас включатся прожекторы – они могут вспыхнуть каждую секунду… Я вся напряглась: сколько я ни летала, а все никак не могла заставить себя спокойно переносить этот момент ожидания – мне всегда было страшно. Позже, когда начинался обстрел и положение становилось более определенным, уже не хватало времени на то, чтобы бояться: я была слишком поглощена выполнением задания и старалась поскорее выбраться из-под обстрела.

– Так держи! – сказала Нина и бросила прямо из кабины светящуюся бомбу.

Вспыхнув через несколько секунд, она озарила землю голубоватым светом, и стали отчетливо видны колечки капониров, расположенные дугой по краю аэродрома. Сразу зажглись прожекторы – их было пять. Когда широкие лучи заскользили по небу, я убрала газ до минимального, чтобы внизу не могли определить точно, где находится самолет. Планируя, поглядывала на капониры, в которых светлели маленькие самолетики, похожие на мушек.

– Видишь самолеты? – спросила я Нину.

Но она была занята прицеливанием.

– Правее! Так! Сейчас брошу…

Самолет слегка качнуло – это отделились бомбы. Не теряя времени, я заложила глубокий крен, чтобы развернуться и взять обратный курс. Внизу раздались взрывы – серия бомб перекрыла капониры: четыре огненные вспышки со снопами искр. Во время разворота хорошо видно, куда упали бомбы.

Застрочили зенитные пулеметы, длинные очереди трассирующих снарядов брызнули фонтаном рядом с самолетом. Я продолжала планировать, лавируя среди лучей и трасс. Высота быстро падала, но включать мотор не хотелось: сразу поймают, и тогда будет плохо – два крупнокалиберных пулемета посылали вверх пучки снарядов, стараясь пройтись по всему пространству над аэродромом.

– Левее, левее! – кричала мне Нина. – Справа трасса! Прожектор!

Я бросила самолет влево, потом глубоким скольжением ушла под луч, но в этот момент другой прожектор стал быстро наклонять свой луч и уткнулся прямо в самолет, осветив его. К нему присоединились остальные, и мы очутились в перекрестье. Сразу вокруг самолета замелькали огненные шарики трасс. Казалось, они прошивают самолет насквозь… Взглянув на прибор, я отметила: шестьсот метров. И резко дала полный газ: теперь, когда нас обнаружили, планировать не имело смысла.

Под обстрелом мы уходили от цели все дальше, и зенитчикам становилось все труднее вести прицельный огонь. Вот один прожектор отключился, погасли еще два, потом и остальные. Стало темно. Прекратили огонь и пулеметы. Я вздохнула свободно: ушли…

Некоторое время мы с Ниной летели молча: говорить не хотелось. В эту ночь мы летали на цель еще три раза. Во втором полете удалось подорвать самолет: одна из бомб упала в капонир.

Утром, зарулив самолет на стоянку, мы позавтракали в столовой и, усталые, легли спать в девять. Стояла жара, спалось плохо, я часто вскакивала: снились прожекторы…

Проснувшись, вышла в садик умыться и вдруг увидела на скамейке Лешу, который ждал меня! Было около четырех часов дня.

– Я летал в дивизию, отвозил донесение. Решил заглянуть по пути, – говорил Леша, как-то странно рассматривая меня. – Я так рад видеть тебя! Знаешь, мне сказали… Ну в общем, ты жива – и все прекрасно!

Я сразу поняла, что ему сказали. Два дня назад в нашем полку с задания не вернулся самолет. Кто-то из летчиков видел, как при обстреле он загорелся и горящий упал на землю…

– Я тоже рада. Только ты не беспокойся! Хорошо?

Он кивнул. Мы еще немного посидели на скамье под акацией.

– Мне пора, – поднялся Леша.

Я проводила его до самолета.

– Тебя можно уже поздравить? – спросил он. – Пятьсот?

– Можно.

Накануне у меня был юбилейный вылет – пятисотый. По этому случаю меня поздравили и в столовой вывесили плакат-приветствие.

– А я еще не достиг… Но постараюсь! Тебя трудно догнать.

Леша обнял меня и влез в кабину. Махнув на прощанье рукой, порулил на старт.

На фронте с Лешей я встретилась неожиданно. Это было год назад под Грозным, осенью сорок второго года. В то время наш полк после тяжелого отступления через Дон, через Сальские степи и Ставропольщину прилетел к предгорьям Кавказа. Немцы дошли до Терека и здесь были остановлены. Имея уже некоторый опыт боевой работы в районе Донбасса, мы продолжали бомбить врага на Тереке.

В полку отмечалось 25-летие Октябрьской революции, и к нам на праздник приехали летчики соседнего «братского» полка. Летали они на таких же самолетах, какие были у нас, бомбили те же цели, что и мы. Среди гостей оказался Леша.

– Я узнал, что ты в женском полку, – сказал он. – И поспешил к тебе. Как это здорово, что меня направили именно сюда, на Северный Кавказ!

В «братский» полк Леша прибыл совсем недавно: немцы наступали, и с наступлением немцев летную школу, в которой он учился, расформировали, а всех курсантов отправили в боевые полки. Когда мы встретились, у меня было уже двести вылетов и я носила новенький орден – Красную Звезду.

Наша дружба возобновилась. Мы часто писали друг другу записки, передавая их при удобном случае, а иногда виделись, если оба полка стояли по соседству или работали с одного и того же аэродрома.

В начале сорок третьего наш фронт пошел в наступление, освобождая Северный Кавказ от врага. Двигаясь вперед, мы каждую ночь бомбили отступающие немецкие войска. Днем отдыхать почти не приходилось – мы перелетали на новое место базирования. Во время коротких встреч мы с Лешей едва успевали переброситься несколькими словами.