Текст книги "Визитная карточка хищницы"

Автор книги: Наталья Борохова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Вот именно. Вы разве забыли наш недавний разговор, няня? Так я вам напоминаю. Мы скоро по миру пойдем с протянутой рукой. Ты этого хочешь, мама? Пора взять себя в руки и поглядеть правде в глаза. Папы больше нет! Нет его! И больше никогда не будет!

«Я ли это говорю? – изумилась Елизавета. – Эти слова висели надо мной как дамоклов меч. Я не смела их произнести вслух. Словно это могло что-нибудь изменить. А сейчас меня как будто что-то отпустило. Я говорю, и мне не страшно».

– Папы нет, – повторила она, пробуя на вкус горечь сказанного. – Нам не на кого надеяться. Возможно, придется распродавать имущество, чтобы продержаться на плаву. Кроме того, вот уже несколько месяцев как мы ничего не платим Софье Илларионовне. Спасибо, что она нас не бросила!

– И не брошу!

– В общем, так, мама. Я даю тебе время что-то сообразить насчет работы. А пока займись Денисом. Он совсем от рук отбился. Мотается по подъездам, курит.

За дверью метнулась тень. Денис поспешил убраться к себе.

– Ах он проказник! Я ему уши-то пообрываю! – задохнулась от гнева няня.

– Вот-вот, займитесь этим. А на кладбище и в церковь мы с тобой вместе сходим, мама! Но не ранее чем через две недели. К празднику поближе.

– Все-таки ты неправа, дочка, – вздохнула мать. – И выключи, будь добра, эту чертову люстру. Глаза режет, спасу нет.

– Первые разумные слова, которые я слышу! – усмехнулась Елизавета.

Роман Плешков, зять покойного Георгия Громова, а ныне потерпевший по громкому уголовному делу Александра Суворова, в этот вечер вовсе не торопился домой. Он не спешил покидать спортивный клуб. Но, потея на беговой дорожке, Роман меньше всего задумывался о своей физической форме. Он думал о том неотвратимо приближающемся дне, когда ему опять придется встретиться с этими людьми лицом к лицу. Пусть это произойдет в зале областного суда, в присутствии полусотни свидетелей, но легче ему от этого наверняка не будет…

В тот февральский вечер Роман дожидался Громова около подъезда. Похлопывая озябшими руками, он с нетерпением ждал, когда его машина прогреется. На улице было чертовски неуютно, но душу Плешкова согревали приятные сердцу думы. И дело, пожалуй, было даже не в той смазливой молодке, являющейся ему законной женой, верной и заботливой, поджидающей своего мужа с кастрюлей украинского борща и пампушками. Было просто замечательно, что у этакой красавицы и умелицы имелся, помимо всех иных достоинств, колоритный папаша, директор крупнейшего на Урале ликероводочного комбината. С таким тестем можно было занять достойное место под солнцем. И пусть пока он, Роман Плешков, карьерных высот не достиг, но выигрышный лотерейный билетик судьба ему в карман уже подложила. Так что вилла в Ницце, как ему казалось тогда, это только вопрос времени. Он уже кожей чувствовал теплое дыхание южной ночи…

Из подъезда вышел Громов и, неловко держа в одной руке пакет с апельсинами, в другой – черный «дипломат», направился к автомобилю зятя. В это же мгновение быстрые темные тени выскользнули из-за трансформаторной будки. Апельсины яркими рыжими пятнами рассыпались по свежему снегу. Георгий Иванович, растерянно наблюдая за приближающимися темными фигурами, почти инстинктивно прижал «дипломат» к груди. В руках у нападающего мелькнуло что-то длинное, и страшной силы удар пришелся по левому плечу. Громов хотел бежать, но другой удар, уже по голове, осветил все вокруг яркой слепящей вспышкой. Погружаясь в пучину боли, Громов не выпускал из рук «дипломата» как свое последнее спасение, пытаясь защититься от безжалостных ударов своего палача.

Роман, увидев происходящее, пытался дать газу, но треклятая машина заглохла. Выскользнуть незамеченным ему не удалось. На полпути к подъезду его сбили с ног, и какой-то долговязый начал избивать его металлическим прутом. Сладковатая влага заполнила рот и алым ручейком вытекала на снег, закрывая мир непроницаемой розовой пеленой. Как из потустороннего мира, раздались вдруг визг тормозов и человеческий вопль: «Надо утекать! Садитесь в машину». Наконец все стихло, и воцарилась тишина.

Ему повезло. Он остался жив. Но демоны того рокового вечера навестили его вновь…

Роман прикрыл глаза и словно наяву увидел фигуры, бесшумно скользящие по больничному коридору. Возле поста медсестры они затаились. Была глубокая ночь, и девушка в белом халате мирно дремала, облокотившись на стол. Черные пряди волос, выбиваясь из-под белой накрахмаленной шапочки, непослушной волной падали на юное лицо. Слабый свет ночника отбрасывал золотистый полукруг на плиточный пол, слегка бликовал на покрытых масляной краской стенах. Несколькими шагами дальше сумрак сгущался, окутывал непроницаемой черной стеной окружающие предметы. Для бесшумных теней темнота казалась спасением, нырнув в нее, они полностью растворились, стали почти неразличимы. Вот наконец и дверь в конце коридора. Небольшая палата рассчитана на одного больного. Бархатный ворс напольного покрытия заглушает осторожные шаги. Яркая полная луна, с трудом пробиваясь через тяжелые занавеси, бросает мертвенный отсвет на лицо спящего человека. Черные тени нерешительно останавливаются в метре от кровати. Некоторое время они прислушиваются к ровному дыханию больного. Но вот чья-то массивная фигура склоняется над ним. Цепкие, как паучьи лапы, черные пальцы тянутся к беззащитной шее. Роман открывает глаза, зрачки его расширяются от ужаса. Он хочет позвать на помощь, но уже слишком поздно. Черты безликой тени кажутся странно знакомыми. Больной верит, что стоит узнать нападавшего, назвать его по имени, и он растворится во мраке, не причинив вреда. Но мощные руки невидимки уже обхватывают горло, вытесняя дыхание. Гаснущее сознание пытается отыскать лицо призрака, спрятанное в ночной мгле. И вот лунный свет приходит на помощь… Увы, поздно. Он бьется в предсмертной агонии. Из мрака выплывает далекий голос:

– Роман Евгеньевич! У вас все в порядке? Роман Евгеньевич!

Над ним склоняется взволнованная медсестра. Ее испуганное милое лицо почти такого же цвета, как и накрахмаленная шапочка, ладно сидящая на блестящих черных волосах.

– Все нормально. Просто ночной кошмар… – Больной, виновато улыбаясь, проводит рукой по влажному, в серебристом бисере пота лбу.

– Роман Евгеньевич, вас просят к телефону. Я поняла, что дело не терпит отлагательств.

– Странно, а который час? – Роман рассеянно смотрит на циферблат наручных часов. Стрелки показывают без четверти два. – Хм… Что там еще произошло? Спасибо, Людочка, сейчас подойду.

Шаркая шлепанцами по полу, он подходит к телефону.

– Я слушаю. Говорите.

– Роман Евгеньевич? – осведомляется в трубке незнакомый глухой голос. Получив утвердительный ответ, собеседник переходит на шепот: – Друзья просили вам передать пожелания скорейшего выздоровления. И если вы желаете, чтобы оно все-таки наступило, забудьте все недавние печальные события и подумайте о семье. – Свистящий шепот резко меняет интонацию. – А теперь от меня лично, Рома… Если вдруг вспомнишь кого, запомни мое слово: долго не протянешь… И напоследок совет – поставь замки в палате, не ровен час, забудешь проснуться.

Раздался глухой смех как из преисподней. Трубку повесили.

На следующий день вопреки бурным протестам врачей Плешков выписался из клиники домой…

Вернувшись в реальность, Роман с удивлением осознал, что посетителей в тренажерном зале уже не осталось. Он сошел с беговой дорожки. Пот катил с него градом, а сердце бухало, казалось, где-то в горле.

«Надо бы расслабиться. Нервы ни к черту», – подумал он. В самом деле, не накинутся же они на него в зале судебных заседаний. Там будут присутствовать судья, прокурор, адвокаты. В конце концов в тюрьме надежные засовы и высокие стены, а конвой не дремлет…

Роман зашел в турецкую парную. Уютно устроившись на мраморной полке, он почти вернул себе душевное равновесие. Влажный пар приятно обволакивал тело. В приятной истоме он смежил глаза.

– Эй, приятель, подвинься, – услышал он вдруг.

Какой-то тип с волосатой грудью и рябым лицом бесцеремонно толкнул его, присаживаясь рядом. Нелепость ситуации состояла в том, что, кроме Романа и нахального незнакомца, в тот поздний час в парной никого не было. Здесь без труда могли бы поместиться еще десять человек, но рябому глянулось почему-то место рядом с Плешковым.

– Это чтобы тебя лучше видеть, детка.

Наглец, видать, обожал сказку про Красную Шапочку.

Роман пожал плечами и попытался встать. Он достаточно отдохнул. Можно было и уходить, тем более что его сосед с лицом, меченным оспой, как-то уж больно пристально разглядывал его неприятными водянистыми глазами.

– Сидеть! – рявкнул незнакомец, будто бы обращаясь к сторожевой псине.

Роман машинально выполнил команду. Рябой успокоился.

– Не дергайся! Разговор у меня к тебе будет недолгий. Александра Петровича помнишь?

Роман непонимающе уставился на рябого, потом нерешительно замотал головой.

– Суворова! – пояснил странный собеседник.

Несмотря на одуряющую жару, от ног к сердцу пошел пронзительный холод. Роман во все глаза смотрел на незнакомца не в силах ничего вымолвить.

– Ты что, немой? – удивился тот. – Ну ладно, слушай. Короче, если что в суде скажешь не того или кого узнаешь, найдем и убьем. Понятно?

– Д-да, – просипел Роман.

– Ну и молоток! – обрадовался мужчина и, хлопнув обалдевшего Плешкова по плечу, вышел из парной.

Раздался негромкий щелчок, и вокруг Романа разлилась прежняя блаженная тишина. Он поднялся на ватных ногах, подошел к двери, толкнул ее, но она почему-то не поддавалась. Он попробовал еще. Безрезультатно!

«Он запер меня!» – решил Плешков. В панике он окинул взглядом парную. Мраморные полки, такие же стены. Разумеется, нет окон, да и дверь всего одна. Кричи не кричи – никто не услышит. А нестерпимый жар уже дурманил голову. Сердце зашлось в бешеном галопе. Скоро он потеряет сознание. Тепловой удар, а потом – смерть… Роман подскочил к двери. Он барабанил в нее что есть мочи.

– На помощь! Помогите! – орал он дурным голосом. От крика стало еще хуже. Сбилось дыхание. Закружилась голова. Он плюхнулся на полку, и горючие слезы полились у него из глаз. Он представил, как спустя некоторое время здесь, на мраморном полу, обнаружат его бездыханное тело. Как будет убиваться жена. А дочка останется круглой сиротой…

– Эй, соколик! Давай выметайся потихоньку. Мне убирать нужно, – раздался женский голос.

– Подите прочь!

У Романа еще хватило сил отмахнуться. Но гаснущее сознание все же зацепилось за какое-то несоответствие. Голос! Вот оно! Значит, он свободен. Плешков выскочил из парной. Зацепив ногой ведро, он плюхнулся в объятия рослой бабенки со шваброй в руках.

– Вы спасли меня!

Баба, видимо, не была настроена на патетический тон. Она как следует тряхнула Романа за плечи. Обессиленный не то от жары, не то от пережитого ужаса, он соображал не больше тряпичной куклы.

– Меня хотели убить… убить, – лепетал он.

– Эй, да что с тобой? Может, позвать врача? – Уборщица проявила наконец некоторое участие.

– Они убьют меня…

– Да что стряслось-то?

– Меня закрыли там… Они хотели, чтобы я умер.

Баба, отставив в сторону швабру, подошла поближе к Плешкову, заглянула в глаза, потянула носом воздух:

– Слышь-ка, соколик, а ты, часом, не пьян? Кому нужно тебя убивать? Дверь не была заперта…

– Клиент готов. Все в ажуре! – доложил Рябой, усаживаясь на заднее сиденье «Мерседеса».

– Что-то уж больно быстро, – подозрительно проговорила Ольга.

– Главное – доходчиво объяснить.

– Надеюсь, ты подробно изложил ему все, что мы от него ждем в суде?

– А как же… Вот ваша инструкция. – Рябой вытащил из кармана листок бумаги и помахал им в воздухе. – Я все разложил по полочкам. Как и на какой вопрос будет отвечать. Он парень понятливый. Усек все с полуслова.

– Хорошо. Поглядим.

– Ольга Ивановна, – обратился к Голицыной шофер. – Едем по адресу Громова?

– Навестить вдову, – хохотнул Рябой. – Жаль, старовата, а то бы я с ней пообщался.

– К Громовой не поедем, – пояснила Ольга. – Ее уже посетили наши люди. Дополнительного вмешательства не потребуется. Она все равно ничего не скажет. А вам неплохо уяснить следующее: не всегда нужно действовать силой, хитрость и смекалка иногда понадежней будут.

Рябой пожал плечами. Что до него, то он верил твердо: лучше пистолета может быть только автомат. Если, конечно, говорить об аргументах…

В судебное заседание явилась Клавдия Степановна Громова. Осунувшаяся, постаревшая после смерти супруга, она была безучастна ко всему происходящему. Воспоминания причиняли ей боль, и она хотела побыстрее, выполнив свой долг, уйти. Женщина скупо дала показания, никого не обвиняя и не оправдывая. Подобное мало устраивало государственного обвинителя.

– Клавдия Степановна, – начал Спиридонов. – Вот вы так все связно рассказываете, но, между прочим, ваш супруг погиб насильственной смертью.

– Спасибо, что напомнили. – Женщина горько усмехнулась.

– Значит, у него были неприязненные отношения с кем-нибудь. Ведь так?

– Георгий был очень принципиальным человеком, твердым и несгибаемым. Конечно, у него были недоброжелатели. Он последовательно выступал против приватизации «Сокола».

– Ага! – встрепенулся прокурор. – А Суворов выступал за то, чтобы прибрать предприятие к рукам. Значит, у них могли быть неприязненные отношения?

Председательствующий поднял брови «домиком» и постучал по столу карандашом.

– Прошу прокурора воздержаться от наводящих вопросов! – предупредил он.

– Хорошо, ваша честь! Я задам вопрос по-другому. Возникали ли у вашего супруга конфликты с Суворовым по поводу приватизации комбината?

– Возникали…

Прокурор удовлетворенно кивнул головой.

– Но с моим мужем работал не только Суворов, но и другие лица. Смею заверить, что с каждым из них были подобные неприятные разговоры.

– Ну а как же Суворов? Он давил на вашего супруга?

– Не больше других… А вообще надо отдать ему должное, когда все это произошло, он первый навестил Георгия в больнице. Волновался, советовал подстегнуть следствие. Он хотел, чтобы виновных нашли.

– Вот их и нашли, – угрюмо прогудел прокурор.

Судья вопросительно уставился на обвинителя и уже поднял вверх карандаш.

– Извините, ваша честь. Больше вопросов не имею.

– Защитник! Ваши вопросы?

– Всего только один. Клавдия Степановна, – вкрадчиво обратился к Громовой Грановский. – Я понимаю, каким испытанием для вас является этот процесс, но все же ответьте: вы связываете гибель вашего мужа с виновностью Суворова?

– Нет, – прозвучал твердый ответ.

– Что-то на следствии вы были менее категоричны, – вмешался прокурор.

– Следователь хотел слышать то, что хотел. А я, размышляя уже не один год, пришла к единственному выводу. Я не могу взять грех на душу и обвинить Суворова в том, что произошло.

Уходя со свидетельского места, Клавдия Степановна встретилась взглядом с Суворовым. Красивое живое лицо героя грандиозного судебного процесса не выражало сострадания. Помнится, она всегда говорила Георгию, что этот молодой человек плохо кончит. Жаль, конечно, что она не сможет убедить его в справедливости своих слов. Вот уже несколько лет как он лежит в сырой земле крупного городского кладбища.

Вдова в мельчайших подробностях помнила тот злосчастный поздний вечер февраля.

Снег возле трансформаторной будки обильно пропитан кровью. Муж лежит на спине, широко раскинув руки. Густые седые волосы супруга откинуты назад, алая липкая влага сочится из раны на голове. Рядом – помятый черный «дипломат», которым он пытался защититься от безжалостных ударов. Повсюду разбросаны спелые оранжевые апельсины – последний подарок любимой внучке.

Вот если бы он в тот вечер послушался Клавдию и не отлучался вечером по каким-то своим делам, возможно, беда прошла бы мимо. Хотя навряд ли… Еще за неделю до несчастья им кто-то прислал огромный хвойный венок с большими красно-белыми гвоздиками в центре. Траурная черная лента, гибкой змейкой стекая на пол, гласила: «Уважаемому Георгию Ивановичу от друзей. Покойся с миром».

Клавдия Степановна внимательнее взглянула в выразительные глаза Суворова. Какая-то смутная, едва уловимая мысль, дотошно сверля усталый мозг, никак не давала ей покоя. А именно: как странно, что за два дня до ее допроса в суде милый молодой человек с букетом цветов и объемистой коробкой конфет побывал у нее дома. Он представился журналистом одной из областных газет и даже показал вдове какие-то корочки. Они приятно провели время в воспоминаниях о трагически погибшем Георгии. Молодой представитель прессы был так участлив, что Клавдия Степановна, привыкшая в последнее время к людскому равнодушию и одиночеству, растаяла. Она опустошила перед журналистом все самые дальние тайники своей души. А потом, когда молодой человек ушел, она долго смотрела ему вслед из окна. Из-за трансформаторной будки выполз роскошный «Мерседес».

«Надо же! – удивилась Клавдия Степановна. – Когда я была помоложе, журналисты жили куда скромнее. Как все-таки меняются времена!»

Зять Громовой Роман держался неуверенно и, как и теща, только и мечтал о том, как поскорее смотаться отсюда. Зажатый в тиски страха, он отделывался односложными ответами, стараясь не встречаться взглядом с Суворовым.

– Скажите, вы часто видели Суворова на комбинате? – допрашивал Грановский.

– Да, приходилось…

– Значит, вы имели возможность рассмотреть его внешние приметы?

– Конечно.

– Если бы Суворов был среди нападавших тем февральским вечером, вы бы его узнали?

– Безусловно. Его там не было.

Грановский записывал ответы. Оторвавшись от бумаг, он встретился глазами с Елизаветой. Упреждая возможную глупость с ее стороны, он опять обратился к потерпевшему:

– Посмотрите, пожалуйста, вон на того человека в отдельной клетке. Зверев, будьте добры, приподнимитесь!

– Зверев! – окликнул судья. – Соизвольте подняться.

Зверев, высунув язык, что-то старательно рисовал в блокноте. На просьбу председательствующего он и ухом не повел. Конвоир ткнул его в бок. Только тогда он нехотя поднялся во весь свой громадный рост.

– Вы видели когда-нибудь на комбинате этого человека?

Кровь отхлынула у Романа с лица.

– Не помню.

– Он был среди нападавших?

Глаза потерпевшего заметались из стороны в сторону.

– Нет, не было. Я точно помню. Такого бы я разглядел. Не было его.

Грановский улыбался.

Роман дрожал всем телом. Разумеется, он узнал эту образину. Ошибиться было невозможно. Именно Зверев нанес ему удары металлическим прутом. А вот голос… голос из его воспоминаний принадлежал Суворову. Но, впрочем, какое это теперь имело значение?

Этот день складывался для Татьяны Степанченко очень даже неплохо. Торговля шла бойко, а покупатели попадались на редкость покладистые. Она без особого труда обсчитала раззяву в норковой шубе, сунула бабуле в довесок к говяжьей обрези немного свининки (авось собачка не отравится!); сосватала интеллигенту в очках лежалый кусок баранины по цене отборной свежатинки. Короче, оставалось только радоваться, что на свете еще остались наивные дураки. Татьяна даже замурлыкала себе что-то под нос, как вдруг словно из-под земли перед ней вырос страж порядка.

«Влипла!» – мелькнуло в голове. Собрав воедино остатки самообладания, Татьяна игриво улыбнулась. Лицо мужчины в погонах было ей незнакомо, а это уже настораживало. С местными служаками у нее был налажен контакт, разумеется, на взаимовыгодных условиях. С «крышей» она не конфликтовала (поди, не дура!). Так что оставались два варианта: либо этот товарищ в сером кителе решил на свою дохлую зарплату отовариться косточками для бульона, либо дело в чем-то другом.

– Желаете что-то?

– Переговорить с вами.

Лицо милиционера было непроницаемым. Он явно не купился на обольстительные улыбки пышногрудой продавщицы мяса. Хотя сама Татьяна не слишком-то надеялась на свое женское очарование. После смерти супруга она раздалась как пароход и обозлилась на весь белый свет. Так что ее улыбка теперь напоминала оскал голодного крокодила и вовсе не способствовала успешному флирту с противоположным полом.

Татьяна сняла фартук, вытерла руки.

– Поедем в отделение? – спросила она.

– Зачем же в отделение? – удивился мужчина в форме. – Давайте отойдем туда, где поспокойнее. Я вас не задержу.

Они прошли в небольшое кафе на территории рынка и присели за пластиковый столик.

– Татьяна Николаевна, – прокашлялся милиционер. – Вы меня скорее всего не знаете. Я – один из сослуживцев вашего покойного мужа. Пришел к вам еще раз выразить сочувствие и узнать, не нужна ли помощь. Слышал, вас вызывают в суд?

У Татьяны отлегло от сердца. Она была так рада, что даже не придала значения некоторым, мягко говоря, странностям в рассказе незнакомого ей мужчины. Конечно, ее убитый муж, Федор Степанченко, имел некогда отношение к доблестной российской милиции. В прошлом – работник правоохранительных органов далеко не мелкого уровня, он был вынужден попрощаться с многообещающей милицейской карьерой из-за весьма нелицеприятной истории. Дело, помнится, спустили на тормозах, но дальнейший путь к профессиональным вершинам для Степанченко был заказан. Однако природная предприимчивость не дала ему опуститься на дно. Владея целой сетью коммерческих киосков, прокручивая некоторые другие делишки, Федор быстро выбился в ряд самых крутых городских предпринимателей. Водочный бизнес Степанченко отдавал бандитским душком, и бывшие его коллеги об этом прекрасно знали. Так что преуспевающего нувориша они сторонились еще при жизни, а после его смерти и думать о нем перестали. Так что визит мужчины в милицейской форме да еще с таким странным предложением о помощи мог показаться подозрительным кому угодно, только не вдове, недалекой и скандальной женщине.

– Да, вызывают. Повестка на послезавтра, – сообщила она и вдруг тоненько, по-бабьи, запричитала: – Ой-ой, Феденька, почему ж ты меня оставил? Как же одной-то трудно век доживать! Милый ты мой! Слышишь ли ты сейчас меня? Я бы твоих душегубцев да собственными руками порвала…

– Кстати, об убийцах… – Бывший сослуживец прервал душевные излияния торговки. – Я что-то слышал о том, что настоящие виновники гибели Федора на свободе, а Суворову этот «висяк» просто добавили, в нагрузку.

– Подлая ложь! – заорала баба.

Милиционер не успел подивиться столь быстрым переменам настроения безутешной вдовы, как та, подняв устрашающей величины кулак, с грохотом обрушила его на пластиковый стол и выдала гневную тираду:

– Это Суворов, мать его! Больше некому. И любому, кто мне скажет обратное, я так засвечу в печень – желчью подавится!

У бедного мужчины, кажется, от ужаса зашевелились погоны на плечах, но он предпринял еще одну попытку:

– А все-таки у Федора был очень опасный бизнес. Не могли его другие конкуренты…

– Нет! – отрезала баба-мясник. – Ты ничего не слышал о том, как Федька этому засранцу чуть голову не отрубил?

История эта была малоизвестна в кругах «суворовцев». Уж больно непрезентабельно выглядел в ней их лидер…

Суворову глянулись несколько торговых точек, расположенных на оживленной городской улице, носящей имя основоположника диалектического материализма. То, что эти точки уже принадлежат Степанченко, молодого в ту пору, еще только начинающего бандита Суворова, кажется, совсем не смутило. Несмотря на категорический отказ Федора уступить ему места, приносящие стабильный доход, по-хорошему, Александр не успокоился. Его молодчики разнесли в пух и прах один из цветочных киосков Степанченко. Такую дерзкую выходку игнорировать было уже невозможно. Федор предъявил виновнику цветочного беспредела кругленький штраф за испорченный товар да еще кое-что добавил за моральный ущерб. Узнав о сумме штрафа, Суворов с подручными, конечно, явился. Но разговора не получилось. Вначале он всеми способами пытался выразить свое недоумение по поводу инцидента в киоске, но, припертый к стенке неоспоримыми фактами причастности его людей к безобразиям, Суворов понял, что увернуться от ответственности ему не удастся. Он резко изменил тон. В голосе появились жесткие нотки, в уголках губ затаилась наглая усмешка. Чем больше он говорил, тем суровее сдвигались брови Степанченко, наливались яростью глаза, жарче пульсировала кровь в висках.

– …все мы под богом ходим, – закончил очередную мысль Суворов.

Будучи физически более крепким, Степанченко не выдержал:

– Да ты что, щенок, угрожать мне будешь?!

Дело происходило во дворе частного дома, принадлежащего отцу Татьяны. Федор схватил Суворова за ворот куртки и, подтащив его к плахе для рубки мяса, бросил на нее. Удерживая голову Александра одной рукой, он другой взялся за топор.

– Ну, сукин сын, прощайся с жизнью. Отрублю я твою башку к чертовой матери, – тяжело дыша, убедительно пообещал он Суворову.

Взглянув в налитое яростью лицо, Александр струхнул. Запинаясь, он принес извинения за недоразумение и пообещал расплатиться.

Деньги в тот же день были переданы Степанченко. Тот облегченно вздохнул и понадеялся, что нахальный выскочка получил урок и впредь будет вести себя благоразумно. В одном он был прав: Суворов сделал для себя выводы, вот только ему, Степанченко, вряд ли станет от этого легче…

– Да-а, история, – протянул милиционер. – Но все-таки, Татьяна Николаевна, не кажется ли вам, что давать показания против этого мерзавца небезопасно? Вы наверняка слышали, что арестовали далеко не всех. Как бы чего не вышло. Может, лучше помолчать?

– Никогда! – категорично заявила Татьяна. – Я расскажу все, как было…

– Трудный клиент, – вздохнул мужчина в сером кителе, присаживаясь в «Мерседес». – И так, и этак пытался ее уговорить, не поддается. Тупая стерва!

– Не беда! – утешил его молодой мужчина за рулем. – Не хочет по-хорошему, можно ведь и по-другому поговорить.

– Конечно, – одобрил Рябой. – Она может перейти дорогу в неположенном месте или отравиться дешевой водкой из киоска. Может выпасть с балкона или утонуть в собственной ванне…

– Примитив! – прекратила дискуссию Ольга. – Здесь нужен другой подход…

Татьяна Степанченко стояла, решительно уперев руки в бока:

– А-а, вот он, голубчик, попался-таки. Подлюга! Мужа у меня отнял!

Спиридонов воспрянул духом:

– Татьяна Николаевна! Вы связываете смерть вашего супруга и виновность Суворова? – Прокурор почти слово в слово повторил вопрос Грановского, адресованный Громовой, но это его ничуть не смутило.

– А то как же, – удивленно протянула женщина. – Он и убил! Сволочь!

– Потерпевшая, будьте разборчивее в выражениях! – поморщился судья.

Внутри у Татьяны Степанченко все кипело. Большая грудь под аляповатой китайской кофточкой заходила ходуном. Это надо же! Признали ее потерпевшей, а теперь и слова не дают сказать. Выбирать выражения! Она бы сказала все, что на душе накипело за несколько лет одинокой жизни. Она отлично усвоила профессиональный лексикон Центрального рынка и могла отправить любого так далеко, как просила ее неуемная душа.

– Почему вы делаете такие выводы?

– А какие я могу сделать другие выводы? Муж мой водкой торговал. Все его в городе уважали. Даже вон тот отщепенец! – кивнула она в сторону Василевского, который старательно пытался спрятаться за колонной. – Честно работал мой супруг, никого не обманывал. Да, на его беду, объявился этот козе… простите, Суворов. Не поладили они. Бизнес не поделили. Муж мой нервничал. Два покушения на него было. Одного даже посадили. Вот так! Кого же мне еще в его смерти обвинять!

– Разумно, Татьяна Николаевна, – опять вмешался со своей оценкой прокурор, но тут же осекся. – Вопросов не имею!

Грановский не спеша начал допрос:

– А в какой среде вращался ваш супруг? Кто были его знакомые?

– Хорошие все, интеллигентные люди! Спиртного ни-ни, в рот не берут. Разговоры умные, речи толковые.

– Не сомневаюсь, – поддакнул Грановский. – Тут я фотографии принес. Взгляните-ка, никого не узнаете?

Степанченко, близоруко щурясь, рассматривала фотографии:

– Да… Рожи все знакомые. Пардон, лица, – спохватилась она. – Вот Гоша. Вот Сережа… А это муж мой рядом. Еще несколько бизнесменов. А это что за баба? – Татьяна нахмурилась.

– Узнали? Отлично. И чем же занимался этот Гоша или, может быть, Сережа?

– Разнообразной коммерческой деятельностью…

– Вот именно, разнообразной… Уважаемый суд! Гоша – это не кто иной, как четырежды судимый особо опасный рецидивист Григорий Мухин под поэтичной кликухой Цветок. Сережа – местный авторитет Еникеев. Личность, без сомнений, творческая и одаренная. Когда-то щипачом работал, сейчас на отдыхе – стихи и блатные песни сочиняет.

Лицо Степанченко исказила ярость:

– Ах ты…

– Потерпевшая! Уймитесь или будете наказаны за неуважение к суду! – опередил Горин скандалистку, на языке которой уже вертелись бранные словечки.

– Вот тут уважаемая вдова что-то начала говорить про покушения на ее мужа. А у меня в руках копия приговора на некоего Саломатина, – продолжил Грановский. – Он действительно отбывает наказание за покушение на убийство Степанченко. В приговоре сказано, что мотивом этого преступления была месть нашему потерпевшему. Саломатин долгое время работал у Степанченко. Тот не выплатил ему вознаграждения, попросту надул. Так что мой подзащитный Суворов не имеет никакого отношения к этому неприятному случаю… Фотографии я прошу приобщить к материалам дела. Полагаю, они доходчиво показывают, что круг общения нашего потерпевшего был разнообразен и отнюдь не столь интеллигентен, как заявила уважаемая Татьяна Николаевна. Враги у него были. Это доказывает Саломатин. А из органов его уволили, как говорят материалы дела, за связь с криминальными элементами. Вы не находите, что число возможных виновников его гибели не ограничивается фигурой Александра Петровича Суворова?

Суворов про себя усмехнулся: «Не зря заплатили Цветку деньги. Понадобились фотографии». Продав их за умеренную цену, Цветок попросил лишь клятвенное заверение, что ему это не выйдет боком. Он получил деньги и промотал их за неделю в веселых гульбищах, Суворов же получил надежду. Надежду на будущее.

История с Саломатиным пришлась также как нельзя кстати. Конечно же, этот горе-киллер поднял руку на Степанченко вовсе не из-за какой-то личной неприязни. Эта работа была оплачена. Оплачена Суворовым, но не выполнена как следует. Физически крепкий, Степанченко выбил оружие из рук придурка, а затем сдал его собственноручно в милицию. Александр ухлопал, помнится, немало средств и нервов для того, чтобы вся эта малопривлекательная история не имела для него последствий. Но вывод для себя сделал: не поручай дело дилетанту. Нет стоящего киллера – делай сам…

Все сделал брат. Именно он, беззлобный и покладистый Андрей, убил Степанченко, местного авторитета и хозяина всего городского водочного рынка. Младший Суворов слыл трезвомыслящим человеком, сторонником компромисса, но не человеческих жертв. Поэтому Степанченко почти без колебаний подошел в тот вечер к серебристой «девятке». Его окликнул Андрей. Парень приветливо улыбался. Водочный король местного разлива всегда находил общий язык с Суворовым-младшим. И этот поздний визит пришелся, как ему казалось, весьма кстати. Бессмысленная вендетта выматывала. Два покушения за полгода, а потом еще эти звонки… «Извините, не вы венки заказывали?», «Гроб будет готов ко вторнику, не забудьте». Жена плакала, да и у самого Степанченко стали сдавать нервы. Итак, в тот слякотный апрельский вечер он был готов разрубить гордиев узел и отступить.