Текст книги "Проклятье музыканта"
Автор книги: Наталья Калинина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Вы согласны?
– Где находится ваша таверна? – спросил Франсиско, решив, что заглянет вечером.
Человек объяснил.
– Приходите, я угощу вас ужином. И все, что заработаете, – ваше.
Музыкант собирался было спросить, откуда такая щедрость, но мужчина опередил его:
– Ваша игра приведет мне клиентов. Недавно Хуанито открыл другую таверну… Я буду счастлив, если ко мне вернутся старые клиенты, которые теперь предпочитают новое место. Появился слух, что я подаю разбавленное пиво и вчерашнюю рыбу, и моя тавера опустела, тогда как Хуанито процветает.
– А вы правда разбавляете пиво? – не удержался от вопроса Франсиско.
– Боже упаси! Слух пустила жена Хуанито с одной лишь целью – отнять у меня клиентов. Приходите и убедитесь, что и пиво у меня отличное, и блюда. Только не попадите к Хуанито, я вас умоляю!
Франсиско не смог сдержать улыбки:
– Как вас зовут?
– Дон Хоакин. Моя таверна так и называется – «Дон Хоакин».
– Хорошо, я приду.
…Он уже третью неделю каждый вечер играл в таверне «Дон Хоакин». Хозяин сдержал обещание: все заработанные монеты Франсиско забирал себе и ужинал бесплатно. Более того, Хоакин освободил одну из кладовых и поселил в ней музыканта – в благодарность за то, что игра его привела в таверну не только старых клиентов, но и новых. «Дон Хоакин» процветал, тогда как, говорили, дела Хуанито пришли в упадок. Но самому Франсиско не было дел до соседских войн. Ему даже как-то стало все равно, накормят ли его, где он будет спать и что случится завтра. Его всецело поглотила музыка и истории, которые ему «пела» гитара. Этот секрет – о том, что инструмент будто рассказывает ему о чужих судьбах, – Франсиско держал при себе.
Часто, когда он начинал играть, его воображение рисовало ему танцующую девушку. Она поселилась в его грезах так прочно, что музыкант поверил в то, что они были знакомы. Девушка приходила к нему в его сны, которые он не видел с тех пор, как ослеп, – с детства. Она стояла рядом, когда он засыпал, танцевала в зале среди деревянных широких столов во время его игры. Никто ее не видел, а слепой музыкант каждый вечер будто становился зрячим. Он «глядел» перед собой, и любой сидящий в зале думал, что невидящий его взгляд погружен в темноту, на самом же деле Франсиско внимательно «следил» за каждым движением воображаемой танцовщицы и аккомпанировал ей. Чувство, что он уже когда-то испытывал подобное счастье, не оставляло его, даже когда он откладывал гитару. А иногда в его музыке слышались только слезы, горем звучала каждая нота. Слезы катились по его щекам, слезы катились по щекам даже прожженных циников, слушавших его игру.
Франсиско не знал имени своей невидимой Музы, но чувство, что он просто забыл его, не покидало мужчину. И он каждый раз перед сном перебирал в памяти все приходящие на ум женские имена, надеясь, что сердце в какой-то момент отзовется узнаванием. Мария, Кончита, Пенелопа, Хосепа… Но сердце молчало, а воображаемая танцовщица не давала ему подсказок. Или будто от того, вспомнит ли он ее имя, зависело что-то важное.
– Кушай, кушай, милый, – приговаривала в тот вечер, как обычно, кухарка Сарита, сидя напротив него.
Он с аппетитом наворачивал похлебку из бобов и окорока и закусывал все толсто нарезанным хлебом.
– Душу ты из меня каждый раз вынимаешь своей игрой, – то ли пожаловалась, то ли похвалила Сарита. По легкому шороху Франсиско понял, что она краем фартука вытирает глаза.
– Не плачь, Сарита, – улыбнулся он. Она промолчала. – А твои блюда для меня каждый раз – праздник, – с чувством похвалил он.
– Ай, ну тебя, – кокетливо ответила женщина.
Франсиско протянул руку, чтобы прикосновением к ее ладони поблагодарить за вкусный ужин, и наткнулся пальцами на тряпичную повязку.
– Что с тобой, Сарита?
– Да вот, обожглась сегодня паром. Слетела крышка с кастрюли… – пожаловалась кухарка. Но когда Франсиско сочувственно заохал, засмеялась: – Не такая уж это сильная боль, несравнима с сердечной…
Боль. Его вдруг будто молнией поразило. Боль! Словно озарение нашло: это же имя девушки из его грез! Боль. Долорес.
– С тобой все хорошо, Франсиско? – обеспокоилась Сарита, – ее голос донесся до него словно издалека.
– Да. Устал сегодня сильно. Пойду прилягу.
– Пойди, пойди! Уже поздний час.
– Спасибо за ужин, Сарита. Как всегда, божественно.
Он никогда этого не делала, но сегодня, прежде чем уйти, обнял женщину и прижал к себе так крепко, будто знал, что это в последний раз.
– Береги себя, Сарита.
Он ушел и не знал, что Сара стоит и смотрит ему вслед, а по ее щекам катятся слезы. Не знал он, что затронул душу кухарки настолько, что ради него она готова была руку в огонь положить. Или…
На следующий день он не вышел из своей каморки. И когда не появился к вечеру, встревоженные Хоакин с Сарой вошли к нему в комнату.
Франсиско лежал на своем ложе со счастливой улыбкой, устремив невидящий взгляд в потолок.
Закончив чтение, я подняла голову и перевела взгляд на пейзаж за окном. Поезд уже проехал ближайшие к Барселоне станции с их промышленными зонами, обветшавшими заброшенными фабричными зданиями и в беспорядке натыканными за ними серыми квартирными блоками. Я не любила рассматривать пригороды именно из-за фабрик, которые вызывали у меня неприятные воспоминания, и обычно, проезжая эту зону, читала. Но дальше пейзаж менялся резко, словно по мановению волшебной палочки, превращаясь в открыточный: с полосами песчаных пляжей, со сливающимся на линии горизонта с небом морем, с пальмами, с перевернутыми рыбацкими лодками, похожими на вытянутые ореховые скорлупки.
Глядя на разбивающиеся о пирсы волны, я думала над странным окончанием этого рассказа. Он будто оборвался на полуслове, оставив больше вопросов, чем дав ответов. Что случилось с тем музыкантом? Умер ли он сам, допустим, от сердечного приступа, или кто-то убил его, из-за, скажем, конкурентной войны между двумя хозяевами таверен? Вопросы, вопросы. И что это за странное «или» во фразе, говорящей о чувствах кухарки? На что она готова была пойти ради слепого музыканта? Это «или» резало взгляд, кололо, будто иголками, незаконченностью и неразгаданными намеками.
И эта история, случившаяся со мной этим утром… Случайно ли в чехле оказался чек с адресом? Я перебрала вырванные из атласа страницы и увидела, что это были карты двух городов: Сеговии и Ла Коруньи. На каждом листе некто крестиком отметил по адресу. С какой целью? Обозначил места, где закопал по сундуку с золотыми монетами? А если без шуток?.. Я аккуратно свернула все листы в трубочку, перевязала ее снятой с волос резинкой. Случайность или нет – очередная, – но в этих городах, карты которых я держала в руках, у Рауля намечались концерты.
VI
Едва я вошла в квартиру, как поняла, что что-то не так: Булка не вышел меня встречать. Кот всегда, если оставался дома один, выбегал в коридор с нетерпеливым мяуканьем, едва слышал звук поворачиваемого в замке ключа. Он не выходил встречать меня лишь в том случае, если дома уже был Рауль – его «главный» хозяин. Возможно, кот оказался где-нибудь заперт: в кабинете или спальне, но в таком случае он бы уже возмущенно вопил, прося его выпустить.
– Булка? Булка, ты где?
Не снимая туфель, я прошла в гостиную и резко остановилась, увидев на светлом полу сухие комья земли, цепочкой тянущиеся от выхода на террасу к коридору, ведущему к комнатам. Медленно присев, я оглядела эти следы, затем перевела взгляд на стеклянные двери и увидела, что одна из штор слегка колышется, будто от сквозняка. Наполняясь нехорошими предчувствиями, я отдернула ее и увидела, что одна из дверей неплотно прикрыта. Мы с Раулем растяпы: мало того что оставили незапертыми металлические ставни, так еще и дверь не закрыли! С улицы можно попасть в палисадник, а из него – на террасу и в квартиру. Не такой уж сложный путь, особенно если хозяева еще и дверь оставят незапертой. Выругавшись себе под нос, я бросилась на поиски кота, напуганная в первую очередь не тем, что нас, возможно, обокрали, а тем, что что-то случилось с животиной.
– Булка! Булка?!
К своей радости, я услышала приглушенное мяуканье, доносившееся откуда-то из кухни. Я бросилась на звук и торопливо открыла дверь, ведущую с кухни во внутренний дворик, где мы хранили различные хозяйственные вещи и сушили белье. Кот вылетел мне навстречу с возмущенным мяуканьем. Мы с Раулем растяпы вдвойне! Мало того что оставили дверь на террасу приоткрытой, так еще и заперли животину в подсобке. Я схватила Булку в объятия и прижала к себе. Он даже не пытался вырваться. Так, с котом на руках, я и бросилась проверять, не пропало ли что из квартиры. Но на первый взгляд все оказалось на местах: компьютеры, музыкальная техника, небольшой резерв денег, который мы держали не на счету, а дома, на всякий случай, несколько ювелирных украшений, документы. Все на месте, ничего не взяли. Это открытие, с одной стороны, успокоило меня, а с другой – встревожило. Можно, конечно, предположить, что в квартиру влезли с целью наживы, но что-то спугнуло воришек. Или успокоить себя тем, что никто к нам не проникал и это Рауль перед самым выходом, в то время когда я не видела, зачем-то спустился в садик и потом наследил. Но, бросив взгляд на полку в гостиной, я обнаружила, что рамка, в которой стояла фотография, пуста. На полу под журнальным столиком валялся снимок, а вернее то, что от него осталось: некто разорвал его пополам, бросив часть с Раулем. А вторая половинка фотографии, где была я, куда-то пропала, и как я ее ни искала, так и не смогла найти. Абсурдно предполагать, что некто забрался к нам только ради того, чтобы похитить половинку снимка. Ну ладно бы, понадобилась фотография Рауля какой-нибудь отчаянной фанатке. Но моя?
Если бы я рассказала об этом случае моей подруге Арине, она бы обязательно первым делом дала мне, как уже было, хорошего нагоняя за открытую дверь, а потом бы прочитала целую лекцию на тему, как используются в современной магии фотографии. Моя дорогая подружка выдвинула бы целую версию. Она увлекалась эзотерикой, гаданиями и прочим, и даже замуж вышла за человека, обладающего сильными способностями экстрасенса. Однажды Савелий, муж Арины, смог описать вот так же проникшего в мою квартиру в Москве злоумышленника. А что, если и в этот раз попросить его помощи? Или на расстоянии он не сможет помочь?
Мои размышления прервал звонок домашнего телефона.
– Принцесса, ты не позвонила, и я волнуюсь. Мобильный у тебя почему-то отключен, – услышала я в трубке встревоженный голос мужа, доносившийся сквозь помехи. И только сейчас вспомнила, что действительно обещала ему сообщить, как доберусь домой.
– Разрядился. Я только недавно вошла в дом: погуляла немного по городу.
– Все в порядке?
– Да, – ответила я после некоторой заминки, которая не ускользнула от Рауля.
– Что-то случилось?
Говорить ему или нет? У нас ведь ничего не украли, да и зачем его сейчас тревожить в дороге?
– Принцесса?.. – поторопил меня он, так как пауза затянулась. – Не скрывай!
– Кто-то, похоже, побывал у нас в квартире. Если, конечно, это не ты наследил.
– То есть?..
Я рассказала о том, что обнаружила, уверив Рауля, что у нас ничего не пропало. И все же он обеспокоился:
– За тебя волнуюсь. Я раньше завтрашнего полудня не вернусь.
– Не украдут меня, Рауль, – усмехнулась я.
– Зачем кому-то понадобилась твоя фотография? – продолжал он тревожиться.
– Ну… может, чтобы опубликовать в каком-нибудь журнале, ведь мало кто знает, как выглядит твоя вторая половина, – усмехнулась я.
– Тогда бы взяли фотографию полностью.
– Я пошутила, Рауль.
– А я нет. Запиши телефон одного моего друга, который работает в полиции…
– Рауль, я не буду ему звонить, – перебила я. – У нас ничего не украли. Фотография – это ерунда! Да и, думаю, она где-то валяется себе под сервантом. Дверь не взломали, а просто открыли, потому что мы ее так оставили. Это не тот случай, ради которого вызывают полицию.
– Я прошу позвонить не просто в полицию, а моему другу. В сад-то влезли!
– Пойду проверю, не выкопали ли засохшую оливу. Наконец-то перестану пилить тебя, чтобы ты ее выкорчевал, – съехидничала я. – Рауль, ты сам, если бы сейчас находился дома, стал бы вызывать наряд?
– Что с тобой делать, – вздохнул он. – Пообещай мне, что сразу же позвонишь куда надо, если еще что-то случится.
– Обещаю. Не беспокойся, занимайся своими делами. Все будет хорошо.
Мы попрощались, я поставила трубку на базу и повернулась к следящему за мной с дивана Булке:
– Жаль, ты не умеешь рассказывать.
Кот, словно соглашаясь со мной, промолчал. Я вздохнула и включила в кабинете свой компьютер. Заказов не было, я с чистой совестью вошла в Интернет, набрала в строке имя «Хуан Сегуро Кампос» в надежде найти хоть какую-нибудь зацепку. Поисковик выдал мне множество ссылок на различные блоги, но они меня не интересовали. Следом я вбила адрес квартиры, в которой побывала сегодня, и получила лишь карту. Не в гуглах и яндексах нужно искать… В этом случае они мне не помощники. Да и что я пытаюсь обнаружить? Хозяин квартиры умер примерно после того, как отнес гитару в магазин.
Прежде чем выключить компьютер, я набрала в поисковике название «Молино Бланко» и внимательно изучила виртуальную карту, «пройдясь» по улочкам пуэбло. За более чем 100 лет там, конечно, многое изменилось, но постройки наверняка сохранились. Может, эта таверна из рассказа, «Дон Хоакин», на самом деле существовала, и как знать, возможно, там играл слепой музыкант, жизнь которого так неожиданно и странно оборвалась? Я набрала название, но, опять же, не получила никакой информации: скорей всего, если это заведение и существовало, оно не сохранилось. Если мне доведется побывать в тех краях, я постараюсь это выяснить. Последняя мысль относилась к тем типам обещаний, которые изначально обречены на невыполнение, и была навеяна чувством, что у меня в руках опять оказались отдельные кусочки пазла, с которыми я не знаю, что делать: то ли отыскивать недостающие и складывать их в картину, то ли просто выбросить и не заморачиваться.
Я вышла на кухню, решив вместо обеда обойтись бутербродом с чаем. И в это время опять зазвонил телефон.
– Ты где была? Я думала, мы встретимся, – сразу накинулась на меня невестка, забыв поздороваться. – Мобильный у тебя отключен!
– Уже не отключен, – ответила я. – Разрядился, когда я была в городе.
– Я же волнуюсь… Звоню, звоню.
– Не переживай, все в порядке.
– А Рауль как?
– Проводила на поезд, вернется завтра. Если ты про его ногу, то не намного лучше, но ты же знаешь своего брата: если у него есть дела, дома его не удержишь.
– Особенно если эти дела зовутся музыкой, – усмехнулась Лаура. – Знаю. Только в одном не сомневайся: он тебя любит не меньше музыки.
– Надеюсь…
– И даже больше! Жаль, что у нас с тобой не получилось сегодня увидеться: я надеялась пообедать вместе.
– Я тоже, Лаура. Но утро прошло в таких приключениях, что я напрочь обо всем забыла.
– Что такое?
Я рассказала обо всем, что случилось сегодня.
– Хм… – сказала Лаура после того, как выслушала меня. – Можешь прочитать мне историю про музыканта?
– Там не один абзац.
– Не важно, у меня есть время. Хочу услышать все с самого начала.
Я выполнила ее просьбу.
– Как-то странно все заканчивается… – высказала подруга то, о чем я и сама недавно подумала. – Не находишь? Интересно, существовал ли этот человек на самом деле или он выдумка автора?
– Тогда уж и моя выдумка. Потому что, прежде чем эти бумаги попали мне в руки, я увидела часть истории во сне.
– У меня не выходит из головы, почему нам эту гитару отдали практически за бесценок… – задумчиво произнесла Лаура.
– Торговаться умеешь, – пошутила я.
– Не в этом дело. Ты видела сама, сколько стоят подобные инструменты. Кокетством так сильно цену не собьешь.
– А бывший владелец вообще отдал ее магазину почти задарма.
– Вот! – воскликнула подруга. – О том и речь. Может, он узнал настоящую историю гитары и решил от нее поскорее избавиться?
– Может быть, и так.
– Или отдал гитару, потому что за ней охотятся? – продолжала выдвигать версии невестка. – Кто-то следовал за нами в тот день, когда мы купили ее. Этот таинственный мужчина приезжал на съемки, после назначил тебе встречу… А потом кто-то забрался к вам в квартиру и ничего не взял. Я думаю, что это он!
– Не доказано, – сказала я, хоть над подобной версией и сама размышляла.
– Где сейчас эта гитара, Анна? – не сдавалась Лаура.
– Рауль с собой увез.
– Вот! Искали ее.
– Не простая это гитара. Я пыталась как-то сказать об этом Раулю, но он меня и слушать не стал, – пожаловалась я Лауре.
– Неудивительно! – фыркнула невестка. – Хотя мог бы поверить после той истории, что мы уже один раз пережили.
– Сказал, что не стоит в каждом предмете теперь искать магию и проклятия. Ну, что-то в этом роде.
– Не говори ему пока ничего, – ответила невестка. – Тем более сейчас, перед самыми концертами. Ему сейчас не до этого.
– Согласна, – вздохнула я.
Мы попрощались с Лаурой. Я собрала разложенные на столе листы, сложила их вместе со страницами из атласов и отнесла в кабинет, решив убрать в свой ящик. Но, когда я его открыла, обнаружила пропажу чека, в котором был указан адрес квартиры бывшего владельца гитары. Я перерыла все свои вещи, просмотрела все бумаги. Заглянула в сумочку, хотя точно помнила, что взяла с собой лишь распечатанную из Интернета карту. Но то ли я его сама случайно выбросила, то ли…
Остаток дня пролетел очень быстро: я работала, занималась домашними делами, потом разговаривала с Раулем по телефону. То, что у него все в порядке, успокоило и обрадовало. Одна ночь, одно утро – и мы вновь будем вместе. А вечером увлеклась книгой и не заметила, как наступила ночь. Подруга Арина, зная мою любовь к чтению, периодически делала мне подарки, присылая по почте понравившиеся ей романы и детективы. В последний раз я получила от нее две книги из новой серии «Похитители древностей». Арина вложила письмо, в котором написала, что эта серия мне придется по душе, и оказалась права: с первых страниц меня очаровала четверка подростков, обучающихся в специальной школе, занимающаяся поиском старинных артефактов. Ох, сюда бы эту великолепную четверку плюс нового героя Яна! Вот кто бы мигом разобрался, что за «артефакт» – гитара – нам попался!
Я как раз дочитывала предпоследнюю главу, когда услышала какой-то шорох за дверью, ведущей из спальни на маленький балкон. Кот, лежавший поверх одеяла у меня в ногах, навострил уши и повернул голову на шум. Шорох больше не повторился, и я вновь уткнулась в книгу. Но Булка вдруг поднялся на лапы и, не сводя взгляда с двери, зашипел.
– Ты чего? – встревожилась я и протянула к коту руку. Булка, издав утробное, так не похожее на его обычное, мяуканье, спрыгнул с кровати и пулей вылетел в коридор. Я положила книгу на тумбочку и на цыпочках подошла к стеклянной двери, по пути погасив свет. Встав сбоку так, чтобы меня не было видно, дернула за шнур, поднимая жалюзи. Балкон оказался пуст, но в палисаднике, слабо освещенном светом из окон квартир, вдруг мелькнул чей-то силуэт. Только этого не хватало! Заперла ли я на ночь все металлические ставни? Кажется, да – после дневного вторжения безалаберность оказалась бы самой большой глупостью. Я опустила жалюзи и вышла в гостиную. Тихонько прокралась в темноте к дверям, ведущим на террасу, и слегка отодвинула штору. Что-то мягкое коснулось моей ноги: кот, оказывается, тут то ли прятался, то ли следил за вторгшимся на нашу территорию.
– Ма-ау! – издал он вновь завывание, похожее на сирену.
– Тише ты, Булка! – шикнула я на кота, потому что расслышала шум осторожных шагов снаружи: кто-то поднимался по лесенке на террасу, но, на полпути остановившись, спустился обратно в садик. Страх обрушился на меня даже не дождем, а ливнем. Я бросилась обратно в спальню и схватила телефон. Звонить в полицию? Самый разумный вариант – но что я там скажу? Что мне показалось, будто кто-то пробрался в палисадник? Ключевое слово – «показалось»! Я тихонько подошла к балконной двери и вновь украдкой оглядела сад. Никого. Кажется, никого. Впервые в нашей квартире мне стало так не по себе в отсутствие Рауля. Чтобы избавиться от этого неприятного чувства, я набрала номер мужа в надежде, что он еще не спит, но его телефон оказался отключен. Как жаль! Один только голос Рауля меня бы успокоил. Я взяла Булку, наушники и вернулась в кровать. Погасив свет, обняла кота и включила на телефоне песни Рауля. Так, успокоенная голосом мужа, убаюканная урчанием пригревшегося у моего бока кота, я и уснула.
Снилось мне что-то тревожное: я бежала по узким улочкам, петлявшим вдоль каменных домов, а кто-то крался за мной по пятам. Когда я оглядывалась, каждый раз видела отбрасываемую от ночных фонарей на стены тень – мужскую или женскую, понять было сложно. Самого же преследующего меня человека не видела. За пазухой я прятала Булку. И вдруг в тот момент, когда мне удалось оторваться от погони, кот выскочил из моих рук и скрылся в темноте каменных лабиринтов. Меня захлестнула такая волна холода, будто без одежды меня вытолкнули на пронизывающий ветер. «Булка!» – закричала я, но кот исчез. Или это потерялась я? Я вертела головой по сторонам, не понимая, где оказалась и как отсюда выбраться. Звала кота и захлебывалась в нарастающей панике от ощущения, что потеряла не только кота, но и кого-то очень близкого и родного. Того, кто согревал меня теплом, того, кто наполнял мою жизнь светом. У меня остановилось дыхание от понимания, что теперь мне всегда будет так холодно и темно. И вдруг за моей спиной послышалась тихая музыка, будто некто перебрал гитарные струны, следом раздались шаги, и чья-то ладонь опустилась мне на плечо. Я дернулась всем телом и… проснулась.
Чья-то ладонь лежала на моем плече не во сне, а в реальности. Кто-то сидел на кровати рядом. Я резко села и закричала, и сидящий рядом со мной человек испуганно отпрянул.
– Анна, тише, тише! – раздался знакомый голос, и следом за этим в комнате вспыхнул свет.
– Рауль… – выдохнула я, приложив ладони к груди, где бешено колотилось сердце. – О господи, как ты меня напугал!
– Прости, не думал, что так выйдет, – пробормотал он и виновато улыбнулся. Я пригладила взглядом его взъерошенные черные волосы, поймала уставший, но тем не менее радостный взгляд зеленых глаз, укололась об успевшую отрасти к ночи щетину на подбородке и щеках, улыбнулась в ответ на его улыбку и потянулась с поцелуем к его губам. Рауль ответил на мой поцелуй, обнял, крепко прижимая к себе. Я уткнулась лицом ему во впадинку между ключицами, вдохнула еле уловимый запах одеколона, зажмурилась. Рауль прошептал что-то неразборчивое мне в волосы, сжимая еще крепче. И вдруг в тот момент, когда я затихла в его объятиях, резко опрокинул на кровать, а сам, приподнявшись на руках и крепко обхватив мои ноги своими, оказался надо мной. Наклонился, будто собираясь поцеловать, но, едва коснувшись моих губ, засмеялся и упал рядом со мной на постель.
– Дразнишь, как всегда, – проворчала я.
– Угу.
– Как ты тут оказался?
– Как-как… Вначале на поезде, потом на такси.
– Это понятно. Но ты говорил, что вернешься завтра после обеда.
– Соскучился, – просто и уже без улыбки ответил он, поворачивая ко мне лицо. – Понял, что не смогу уснуть, думая, как ты тут одна. Особенно после этого происшествия. Сказал всем, что меняю билет и возвращаюсь домой ночным поездом. Хосе Мануэль ждал подтверждения от еще одной радиопрограммы, собирался отвести нас утром на запись, но я попросил отпустить меня сегодня. Я и Серхио Эрнандес вернулись сегодня, остальные остались до завтрашнего утра.
Я поняла, что Серхио тоже заторопился к своей семье – жене и маленькому ребенку.
– И ничего мне не сказал.
– Хотел сделать тебе сюрприз. Но не подумал, что напугаю.
– Не напугал бы, если бы… Это не ты ходил в палисаднике час назад?
– Час назад я был еще на вокзале. Кто-то опять к нам забрался? – встревожился Рауль и приподнялся.
– Не знаю, мне так показалось. Булка вел себя очень странно: шипел, выгибал спину.
– Не нравится мне все это, – нахмурился муж. – Проверю, заперта ли калитка. Подозреваю, что мы ее тоже оставили открытой!
– Мы той калиткой не пользуемся давно. В квартиру заходим через подъезд, – заметила я.
Но Рауль уже вышел из спальни. Отсутствовал он недолго, а когда вернулся, с порога сказал:
– Калитка была незапертой. То ли я ее так оставил, когда в последний раз открывал, то ли замок уже такой старый, что не срабатывает. Поменяю его как можно скорей.
– Как все прошло в Мадриде, Рауль?
– Отлично! Завтра расскажу. Ты напиши своим заказчикам, что уходишь в отпуск, – посоветовал муж, подавив зевок. – Менеджер не возражает против того, чтобы ты ехала со мной на гастроли.
– Ой, я думала, ты шутил, когда сказал, что поедем вместе! – обрадовалась я.
– Я тебе об этом уже давно говорю, а ты все в шутку воспринимаешь, – проворчал он. – И так и не сообщила своим заказчикам, да? Пиши, пока тебя не завалили срочными переводами. Послезавтра – первый концерт в Барселоне, если ты еще не забыла. А потом – Мадрид, Малага, Ла Корунья, Сеговия, Бильбао… После небольшой отдых дома. Но если тебя пугает жизнь в отелях и в дороге, то…
– Не пугает! – быстро перебила я его.
* * *
1866 год
Они провели в странствиях почти три месяца, когда Долорес захворала. Не простудой, а заболела каким-то неизвестным недугом, вытягивающим из нее все силы, краски, радость. Из яркой красавицы, полыхающей огнем, она как-то враз превратилась в собственную тень: лицо осунулось, со щек сошел нежный румянец, а из глаз исчез живой блеск. Нет, она не занедужила так тяжко, чтобы не подниматься на ноги, продолжала путь, но Сальвадор видел, что дорога дается Долорес нелегко. Все более короткими становились расстояния между привалами, и все дольше они задерживались в том или ином поселении. Они продолжали зарабатывать игрой и танцем, но движения байлаоре давались уже не с прежней легкостью. Если раньше танец был ее жизнью, то теперь отрабатывала Долорес программу без души, словно механическая кукла. И Сальвадор, глядя на когда-то покорившие его руки, незаметно морщился, улавливая в их поворотах тяжесть и фальшь. Долорес сбивалась в движениях, он спотыкался в игре. Не было в ее танце больше той искры, от которой когда-то в одно мгновение в его сердце заполыхал огонь. Ушла и из его музыки душа. Что случилось с Чиспой[9]9
Искра (исп.).
[Закрыть]? Беспокойство смешивалось с раздражением, и эта смесь таких противоположных чувств вызывала у него еще большее недовольство: ему не хотелось сердиться на Долорес, но тем не менее нет-нет да мелькала кощунственная мысль, что становится она обузой. Конечно, потом он чувствовал вину и заглаживал ее, не столько перед девушкой, сколько перед собой, ласками и заботой. Долорес видела его настроения, бодрилась, но эта старательность чувствовалась во всем: в выверенных и от этого неестественных движениях, в вымученной улыбке, в грустном взгляде. Ее мать умерла от болезни, которая долго вытягивала из нее жизнь – по каплям, мучительно и бесконечно. Это случилось, когда Долорес было четыре года, но девушка четко помнила те дни, когда мать, обессиленная, лежала на жесткой лавке и натужно хрипела. И теперь каждое ее движение носило след обреченности и страха смерти. Она стыдилась своих мучительных приступов дурноты, скрывала их поначалу от Сальвадора, но затем сдалась, позволила ему бывать с ней в эти моменты. Он обтирал ее взмокшее лицо смоченной в холодной воде ладонью, прижимал к себе и баюкал, как ребенка. Долорес, успокоенная, затихала в его руках, но теперь уже страх удушающей волной накатывал на него, Сальвадора: а что, если его Чиспа и правда угаснет, как и ее мать? К доктору бы ее.
– Ты должна что-нибудь съесть, – говорил он, предлагая девушке то деревенский сыр, то свежее молоко, купленное специально для нее на последние деньги. Но Долорес соглашалась съесть лишь немного хлеба.
– Расскажи мне что-нибудь, – просила она его.
– Что? – нехотя откликался Сальвадор. Умение говорить не было его сильной стороной, он привык рассказывать через музыку, но замолчавшая гитара лежала без дела уже много дней, мертвая, словно сухое дерево.
– О себе.
Долорес просила, и Сальвадор вновь, уже в который раз, пересказывал ей свою незамысловатую биографию. Отца он не знал, мать умерла в родах, воспитывал его до шестнадцати лет дед. Он держал небольшую мастерскую по починке обуви и ремеслу обучал внука с раннего возраста: вместо игрушек – деревянные гвозди, сапожные ножи и рашпили, вместо игр на свежем воздухе со сверстниками – приколачивание подметок на старых башмаках в окружении запахов сапожного клея и кожи, вместо разговоров – шум станка. Так и рос Сальвадор в этой мастерской, постепенно овладевая передаваемым ему дедом ремеслом. Может, и жил бы дальше, подбивая каблуки в маленькой душной комнатенке, меняя подметки и растягивая голенища и искренне считая свою жизнь удавшейся, если бы дед через свое увлечение не показал ему окно в совершенно иной мир, не думая, что однажды оно распахнется для его внука дверью.
Когда заканчивался день, дед закрывал ставни и гасил свет, оставляя зажженной лишь одну свечу. Сальвадор садился прямо на пол среди обрезков кожи и в предвкушении затаивал дыхание. Дед отдергивал шторку, за которой на крюке в черном чехле висела гитара, снимал инструмент и присаживался на табурет напротив замершего в ожидании внука. Для него, старого человека, жизнь которого прочно, до последнего дня, замкнулась в стенах маленькой комнатушки, игра на гитаре стала неким путешествием в другой мир. А Сальвадор через музыку, льющуюся из-под пальцев деда, познавал тот мир, которого он не видел в суете вращающихся, словно шлифовальное колесо, однообразных дней. Шум прибоя, пение птиц, шепот листвы, шорох дождя – все это слышалось ему в музыке. Тоска, рвущая душу, надрывный плач и вдруг – взрыв радости, фейерверк эмоций. Страсть, брызжущая из-под натруженных пальцев искрами, нежность, разливающаяся в воздухе певучими трелями, грусть неразделенной любви в тихих переборах, от которой на глаза наворачивались слезы, а сердце, еще не познавшее любовных переживаний, заходилось в лихорадочном ритме. У деда был талант, Сальвадор это понимал и, никогда не говоря об этом вслух, жалел о той судьбе, которую тот выбрал: путь не музыканта, а сапожника. Как можно было запереть талант в этом каменном колодце, наполненном визгом станка, променять гитару на грубые инструменты и дни за днями, складывающимися в года, менять каблуки на изношенных башмаках, растворяя грусть о несбывшемся в суете однообразных дней? Однажды Сальвадор задал этот вопрос деду, но получил на него тот ответ, с которым внутренне не согласился: «Сынок, люди носят сапоги, сапоги изнашиваются, рано или поздно они обращаются к сапожнику, а это значит, что у меня и у тебя, если продолжишь дело, всегда будет хлеб. А много ли заработаешь игрой на гитаре? Сегодня ты ужинаешь, а завтра – нет. А на голодный желудок и не до музыки. Вначале – хлеб, потом – удовольствие». Сальвадор не нашел что сказать, но уже в тот день решил для себя, что выберет другой путь. Вот именно – жизнь-путь, а не сидение у окна изо дня в день с обувным молотком в руках.
