Текст книги "Ледяной поцелуй страха (СИ)"

Автор книги: Наталья Калинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Казалось, полю конца не будет, пришлось сделать короткий привал, во время которого почти все высказали сожаление, что отправились в дорогу, не подкрепившись.

– Может, там для нас опять столы накрыли, – мечтательно проговорила Настя, на что Геннадий раздраженно буркнул:

– Предпочитаю пообедать позже, но подальше от этой дыры.

– Ну что, идем? – скомандовал Андрей, усаживая себе на плечи закапризничавшего сына. – Никита, потерпи немного, скоро все закончится!

– Я есть хочу!

– Мы все хотим, но надо подождать. На станции я обязательно тебе что нибудь куплю!

– И машину?

– У тебя уже есть новая машина! – теряя терпение, сказал Андрей. Полина покосилась на мужчину с сочувствием: путь и так непростой, с сумками и через неровное поле, а еще нужно и ребенка нести.

– Я еще одну хочу! Синюю! Ты обещал!

– Обещал, если ты не будешь капризничать. Когда приедем домой.

– Когда мы приедем домой?

– Скоро, Никита, скоро! – уже не скрывая раздражения, ответил отец. – Слушай, Ник, давай ногами, а?

– Не хочу! Трава колется!

– Никита, а ты знаешь, что в траве прячется целый город, в котором живут такие, как мы, человечки, только маленькие? – спросила Полина, нагнав Андрея.

– Какой город? – заинтересовался Никита.

– А вот такой – как настоящий! С домиками, машинами, парками. И живут в нем человечки...

– А мы на них сейчас наступаем, да?

– Нет, конечно, Никита! Это волшебный город: когда кто то идет через это поле, все дома, машины и человечки прячутся. Иди сюда, я тебе расскажу!

– Сказочница, – громко хмыкнул Геннадий. Андрей снял с плеч изъявившего желание идти теперь с Полиной сына и посмотрел на девушку с такой благодарностью, будто она оказала ему огромную услугу.

– Давайте я понесу вашу сумку, – великодушно предложил он.

– Спасибо, Андрей. Я справлюсь, – отказалась Полина, беря мальчика за руку.

Еще полчаса пути, и их усилия оказались вознаграждены: поле закончилось, и перед ними оказалась широкая земляная дорога, огибающая узкую полосу лесопосадки.

– Юх ху! – издал ликующий клич Геннадий и даже подпрыгнул от радости. – И почему мы вчера поле не перешли?

Приободренные путешественники зашагали уже дорогой, поднимая небольшие облачка пыли, которая оседала на их обуви коричнево серым налетом.

– Может, по этой дороге еще и машины ездят! – мечтал Геннадий. – Тогда поймаем попутку.

Но за все время пути, а прошагали они добрый час вдоль полей и островков леса, им не встретилось ни одной машины, ни одного путника.

– Такое ощущение, будто мы одни на всем белом свете, – высказала предположение Настя.

– Глобальная катастрофа: от неизвестного вируса вымерло все население, остались лишь мы! – начал фантазировать Геннадий. – Наша задача – не заразиться вирусом и не попасть в руки мутантов с косами. Продержаться на зараженной планете до тех пор, пока не прибудет помощь с планеты Альфа Бета в виде зеленых человечков. Сказочница, как тебе такой сюжет?

– Шаблонный, – ответила девушка. Никита продолжал идти с ней за руку и задавать вопросы про "травяной город", про который Полина на ходу придумала уже несколько коротких историй.

– Почему? – бросился на защиту своих идей Геннадий и даже приостановился, поджидая девушку с мальчиком.

– Шаблонный – часто используемый. В тех же американских блокбастерах хотя бы.

– А тебе, значит, не нравится американская киношка? – спросил Геннадий с ревнивыми интонациями, которые выдали в нем любителя подобных фильмов.

– Ну почему же не нравится... Смотрю! Но сюжет про глобальную катастрофу, вымершее от неизвестного вируса население и зеленых человечков слишком уж избит.

– Придумай новый! – закинул удочку Геннадий. – Вон как про травяной город загнула, даже я заслушался.

– Значит, подслушивали?

– Так и вы не шептались, – поддел он ее. И, усмехнувшись, добавил: – Давай уж ко мне на "ты"? А то прям как к старику – "вы" да "вы". Мы ж ровесники, думаю!

– Как хочешь, – спокойно ответила Полина и отпустила запросившегося к отцу Никиту.

– Давай, писательница, выдвинем все версии! Идти то скучно.

Настя оглянулась через плечо и улыбнулась незаметно подруге, подбадривая ту. Полина сделала вид, что не заметила ее знаков. Она разговаривает с этим Геннадием только потому, что идти и правда скучно. Хотя ей никогда наедине с собой скучно не бывает. Но отвязаться от Геннадия, приставшего, как репей, похоже, не так просто. Ладно, пусть. Они поговорят, и только.

Еще минут через двадцать дорога сделала крутой вираж и вывела их к двухэтажной кирпичной постройке.

– Ну вот, наконец то мы куда то пришли! – обрадованно воскликнул Геннадий. Даже увлеченный разговором с Полиной, он не забывал думать о главной цели их пути – выйти на станцию. – Сейчас спросим дорогу и...

– Мне кажется, это вряд ли удастся, – мрачно перебил его Андрей. – Мы пришли обратно.

– Что за черт?! – выкрикнул Геннадий и в отчаянии совсем по женски всплеснул руками. – Ты уверен?!

– Мимо этого дома мы уже ходили вчера. Видишь вон вывеску?

На уровне первого этажа возле деревянной двери и правда висела, привлекая внимание своим ярко желтым цветом на фоне серого кирпича, вывеска с изображением огромного сапога, ощерившегося, будто хищное животное, торчащими из оторванной подметки гвоздями.

– Конечно, можно успокоить себя тем, что такие вывески есть в каждом поселке, но что то сомнительно.

Полина в молчаливом шоке поставила сумку в пыль. Настя, до этого что то оживленно рассказывающая мальчику, замолчала. А Геннадий, наоборот, разразился потоком брани, швырнул свой дорогой саквояж на землю и топнул, будто капризный ребенок, ногой.

– Успокойся, – не выдержала Полина. – От криков и истерик пользы будет мало.

Но он словно не услышал. Рванув к двери, он дернул ее на себя, но та оказалась запертой.

– Эй! – закричал он, заколотив в нее кулаками. – Откройте, сволочи! Кто тут есть?! Объясните, что происходит?!

Настя с Полиной переглянулись, и во взглядах их промелькнуло отчаяние: всю надежду они возлагали на эту дорогу.

– Пап, почему он кричит? – дернул за руку отца Никита. – И когда мы поедем на поезде? Я есть хочу!

Похоже, терпение Андрея, уставшего от тяжелых нош, вопросов сына и долгой дороги, тоже подошло к концу, потому что он резко ответил:

– Ник, помолчи!

Мальчик насупился и замолчал.

– Андрей, – окликнула Полина. – Думаю, лучше нам сделать передышку. Если мы устали, то что скажешь о ребенке.

– Предлагаете, как и вчера, отправиться на завтрак? – недобро усмехнулся Андрей. – Вдруг о нас опять позаботились? День сурка какой то, черт возьми!

– Мы сейчас все уставшие и взвинченные, – поддержала подругу Настя. – Можем удариться в истерику, разозлиться, кричать. Но толку от этого? Нам нужно спокойно подумать и решить, что делать дальше. Вчера нас накормили, и еда оказалась качественной, никто не отравился.

Андрей вздохнул и поудобней перевесил рюкзак.

– Геннадий, идем? Девушки правы, нам сейчас лучше...

– Я сам знаю, что мне лучше! А мне лучше уйти из этой дыры как можно скорей! – выкрикнул Геннадий и в сердцах пнул дверь ногой. Одна старая доска не выдержала удара и треснула с сухим звуком.

– Ты можешь и дальше ломать двери, если думаешь, что это поможет, – крикнула, невольно заражаясь его раздражением, Полина. Молодой человек, удивительно, ее послушал, всадил еще, вымещая злобу, кулак в дверь, но затем подошел к остальным.

– Мне некогда завтракать. Не на курорте. Я хочу уйти отсюда как можно скорей, – быстро, сквозь зубы проговорил он. – Если вам так хочется, оставайтесь, завтракайте, отдыхайте или что вы еще собираетесь делать, а я пойду.

– Один?

– Один! Не маленький! Тут еще дороги три точно есть. Ну и что, что вчера мы по ним прошли! Если надо, переплыву реку, перелезу через овраг, но отсюда выберусь.

– Мы все отсюда выберемся, – ласково, будто желая успокоить ребенка, сказала Настя.

– Но я не собираюсь ждать! Аппетитно вам позавтракать и все такое, но я ухожу.

И, не задерживаясь более, он подхватил свой саквояж и отправился к видневшимся вдали двум домам, за которыми находилась еще одна дорога.

– Ну что ж, – развел руками Андрей. – Он сам сказал, что не маленький и волен принимать решения. Если бы я был один, без сына, последовал бы за ним, так как у меня тоже нет никакого желания задерживаться здесь хоть на полчаса. Но приходится делать скидку на Никиту.

В гостинице по прежнему никого не было. Андрей бросил взгляд на пустую стойку ресепшена, на которой по прежнему лежали ключи от их номеров, словно ожидавшие их возвращения.

– Уже не удивительно, – буркнул Андрей. – Чувствую себя участником какого то шоу. Может, оно так и есть, а?

Он даже оглядел потолок, будто надеясь обнаружить глазки скрытых камер.

– Ну что, подруги по несчастью, относим вещи обратно в наши номера и встречаемся в столовой? Надеюсь, столы накрыты, иначе будет не смешно.

– Не смешно и то, если столы накрыты, но опять никого нет, – возразила Настя и сдула упавшую на лоб выбившуюся из косы рыжую прядь.

Глава VI

Полина первой вошла в номер и замерла на пороге, предупредительно подняв руку. Настя остановилась за спиной, выглядывая из за ее плеча, ради чего ей пришлось встать на цыпочки.

– Что там?

– Тс с.

– Тебе что то послышалось?

– В ванной будто вода шумит. Слышишь? Эй, есть тут кто?

Подождав пару секунд, Полина поставила сумку на пол и решительно направилась в ванную, Настя устремилась за ней, но по пути остановилась и дернула подругу за руку:

– Смотри.

Уходя из номера, они оставили постели незаправленными, сейчас же обнаружили обе кровати аккуратно застеленными, со стопкой свежих полотенец на желтых покрывалах.

– Это просто... не знаю, как объяснить, – прошептала Полина, беря подругу за руку. – Самое разумное и менее пугающее: мы и правда в каком то шоу, и нас снимают скрытые камеры. Другие версии даже боюсь выдвигать.

– Здесь кто то есть. В гостинице. Но почему то скрывается. Поселок кажется безлюдным, но я уверена, что он населен. Мы же собственными глазами видели в ту ночь, когда селились, администратора за стойкой и горничную!

– Ночью, ночью, – пробормотала Полина, морща лоб, словно о чем то думая. – Мне кажется...

– Ой! Вот и твоя тетрадь нашлась! – воскликнула, перебив подругу, Настя и ринулась к столу, на котором лежала раскрытой тетрадь. Но едва она подбежала к столу, как резко отшатнулась, словно увидев нечто ужасное, и тихонько вскрикнула.

– Настя? – встревожилась Полина.

– Иди сюда, – глухим голосом позвала подруга. – Это ты написала?

– Что? – девушка заглянула в свою раскрытую тетрадь и тихо прошептала: – О господи...

На чистых страницах, на целый разворот, печатными буквами оказалась выведена надпись: "Выхода нет!"

– Я это не писала, – тихо проговорила Полина, беря в руки тетрадь с такими предосторожностями, будто листы той могли оказаться отравленными. Сев прямо на девственно застеленную кровать без единой морщинки, она перевернула страницу.

– Вот это я написала ночью... А вот нарисовала дороги, по которым мы вчера прошлись. Со всеми препятствиями, не дающими нам выйти. Вот эта дорога обрывается рекой. А вот эта, как и сегодняшняя, ведет обратно в поселок... Получается, что выхода на самом деле нет. Но так же не может быть, правда?

Она подняла на Настю глаза, в которых читался не столько вопрос, сколько желание того, чтобы опровергли ее слова и дали надежду. Анастасия вздохнула и сказала:

– Покажем тетрадь Андрею. Что то мне подсказывает, что скоро Геннадий опять присоединится к нам.

– Лучше бы ты этого не говорила. Если он со своим упорством не сможет отсюда выйти, это лишь докажет безвыходность ситуации.

– Безвыходных ситуаций не бывает. Идем, Полина. Нас ждут Андрей с Никитой. Сдается мне, день будет долгим.

Полина кивнула, прошла в ванную и прикрыла кран. Когда она вернулась, увидела, что подруга перекидывает через шею ремень чехла, в котором хранилась камера. Видимо, зная, что в их номер кто то заходит, не отважилась оставлять дорогую камеру без присмотра. Но Настя, перехватив взгляд подруги, пояснила:

– Ты мне дала отличную идею с фотографиями. Вдруг на снимках окажется то, что мы простым глазом не видим.

– Не уверена, что мне бы это хотелось видеть, – проворчала Полина. Но, однако, согласилась с тем, что идея может оказаться полезной.

– Мы отсюда обязательно выйдем, – сказала Настя так, словно произнесла клятву. – И не с такими ситуациями справлялись.

В тот день Настя бежала из школы так быстро, как никогда, предчувствуя что то необычное. Нет, бабушка не говорила, что день будет особым, но Настя, отличавшаяся наблюдательностью, сама «вычислила» по неуловимым для кого то признакам его незаурядность. Бабушка сегодня нарушила утренний ритуал и вместо того, чтобы читать молитвы в «святом» уголке своей комнаты, пока внучка умывается, спозаранку заперлась на кухне и что то там творила. Насте нравилось слово «творить»: оно отдавало таинственным, магическим, как в волшебных сказках. Девочка различала, когда бабушка просто готовит, а когда «творит»: из действий пожилой женщины исчезал обычный шум – грохот сковородок и кастрюль, бренчанье ложек и вилок, звяканье стеклянной посуды. Когда бабушка готовила сложное блюдо, она становилась куда мягче, плавней и осторожнее в движениях, помешивала ли что то в глубокой миске, взбивала ли яйца, ставила ли сковороду на плиту. Без спешки, отдаваясь процессу целиком, а не выполняя действия механически. В такие моменты с нею даже нельзя было заговаривать.

Настя умылась и тихонечко проникла на кухню. Бабушка, освободив стол и оставив на нем только стакан с какао и бутерброд на тарелке со стороны, где обычно завтракала внучка, раскатывала толстый блин желтоватого теста. Смесь запахов опары и жареной начинки словно подтверждала знаковость дня: бабушка затевала этот пирог лишь по особым случаям. Настя заняла свое место и принялась за завтрак, не сводя взгляда с завораживающе ловких движений рук, то взбивающих колобок теста, то двигающих туда сюда скалку, раскатывая его в огромный блин.

Другой приметой необычности дня стало то, что бабушка приготовила внучке в школу "парадную" юбку плиссе, которую Настя хоть и находила красивой, но не любила из за быстро мнущихся складок. Попробуй разложи правильно подол, когда усаживаешься в школе на стул! Но спорить каждый раз с бабушкой девочка не решалась, потому что эта юбка, как и пирог по фирменному рецепту, относилась к особым приметам. Когда Настя уже причесывалась в ванной, пришла бабушка, взяла из ее рук деревянный гребень с толстыми зубьями и сама принялась расчесывать густые волнистые волосы девочки. А затем вместо обычной косы заплела их в сложный "колосок".

– После школы не задерживайся, – попросила бабушка и посмотрела в зеркало задумчивым взглядом, а потом, спохватившись, наклонилась к внучке и прижала ее к себе каким то особо крепким и порывистым объятием. Настя поцеловала бабушку на прощание в морщинистую щеку и убежала.

Весь день она просидела как на иголках, гадая, что за сюрприз ожидает ее. Уроки девочке казались будто сдвоенными: время еще никогда не тянулось так медленно. Даже на любимом занятии по рисованию она выполнила задание задолго до звонка, хотя обычно так увлекалась прорисовыванием деталей и аккуратной штриховкой, что не успевала завершить рисунок до конца урока.

Возвращалась Настя домой с бьющимся у горла сердцем не от бега, а от ожидания, что вот вот откроет она дверь квартиры и наконец то узнает причину бабушкиного пирога и ее утренней молчаливости. Скоро скоро...

– Ры ыжая я! – раздался вдруг радостный оклик, и перед ней, словно черт из табакерки, выпрыгнул местный задира и хулиган Вовка. Внутри все оборвалось: вот же принесла нелегкая! Как всегда, в самый неподходящий момент. Впрочем, когда появление Вовки было подходящим? От этого мальчишки всегда ожидай неприятностей: обидных до слез кличек, дерганья за косу, отнятого портфеля и рассыпанных в грязь тетрадей. Старше ее на целый год, крупный и высокий, Вовка казался девочке непобедимым врагом.

Настя еще попыталась обежать своего обидчика, но зараза Вовка широко расставил руки и успел ухватить девочку за плиссированный подол. Резинка на талии оттянулась так, что стали видны трусики. Вовка аж хрюкнул от восторга и, захлебываясь от удовольствия и осознания своей силы, завопил на всю улицу:

– Рыжая, рыжая, конопатая! Убила дедушку лопатой!

В выборе дразнилок негодяй оригинальным не был, и рефрен про дедушку и лопату уже давно перестал задевать девочку. Но Вовка вдруг дернул за подол, который все еще продолжал сжимать в грязном кулаке, и юбка сползла до колен. Довольный мальчишка загоготал. Настя одной рукой подтянула юбку, другой вытерла набежавшие на глаза слезы унижения.

"Да он в тебя влюбился!" – внезапно вспомнились ей слова школьной подружки Анечки, которой Настя не так давно рассказала про своего обидчика. "Мальчишки, они все такие! Как втрескаются, так и начина ают..." – просвещала Настю на прогулке по двору во время школьной перемены Анечка. Подружкам нравилось ходить в обнимку и шептаться, делиться секретами. Анечка накануне рассказала Насте о том, что Сережка Пирогов из параллельного второго "Б" уже целую неделю "строит глазки, не иначе как влюбился". Настя спросила, как это – строить глазки. И подружка подробно рассказала. "Ну смо отрит вот так!" – Аня вытаращила глаза и усердно наморщила лоб. "А еще портфель отнимает. За косу дергает. Обзывается. В общем, ведет себя как полный дурак! Мальчишки, как влюбляются, полными дураками делаются!" – важно ответила Анечка, и презрение в ее голосе смешалось с гордостью от того, что кто то ей "строит глазки" "А на меня вон тоже обзываются", – вздохнула Настя и рассказала про Вовку. "Влюбился!" – вынесла вердикт Анечка.

Этот еще свежий разговор пронесся в мыслях Насти молнией, и она на полном автомате, отдавшись отчаянию загнанного в угол зверя, которому уже нечего терять, закричала, заглушая гогот врага:

– Ты влюбился! Ты в меня влюбился!

– Че го?! – мгновенно прекратил смеяться враг, вытаращил на девочку глаза и наморщил лоб – совсем так, как изображала "влюбленность" у мальчишек подруга. "Точно влюбился!" – с каким то веселым злорадством подумала Настя и засмеялась.

– Влюбился, влюбился! – мстительно повторила она и, воспользовавшись тем, что Вовчик от неожиданности превратился в неподвижный манекен, пригнула голову и со всей силы боднула его в незащищенный живот. Действовала она, не отдавая отчета своим действиям, будто повинуясь некой силе, которая ее в тот день вела и подсказывала верные решения. Вовка ойкнул не столько от боли, сколько от неожиданности и смешно плюхнулся на пятую точку. Настя не стала мешкать и бросилась бежать.

– Ду ура а! – понеслось ей вслед.

– Сам дурак! – весело отозвалась она, понимая, что получила в свои руки мощное оружие. Она теперь знает, как справиться с Вовкой, знает! И даже то, что она потом, споткнувшись, упала, измазав юбку в придорожной грязи и ссадив коленку, не испортило ей настроения. Победа! Опоенная ее пьянящим вкусом и эйфорией от открывшегося ей слабого места врага, Настя совсем забыла о том, что дома ожидает сюрприз. Влетела в квартиру возбужденная, шумная, радостная и закричала прямо с порога:

– Бабушка! Ты представляешь, а я сегодня Вовку задиру победила!

С кухни доносился привычный шум: звон убираемой в шкафы чистой посуды, и девочка устремилась на звук. Вбежала в кухню и осеклась, увидев за заваленным свертками и коробками столом незнакомую женщину, такую ослепительно яркую и красивую, словно сошедшую со страниц сказок про принцесс и фей.

– Ой... – растерянно сказала девочка и сделала шаг назад. – Здрасьте...

– Настя, – сказала женщина, оглядывая ее с ног до головы цепким, как у школьной директрисы, взглядом. И девочка только сейчас осознала, как выглядит со стороны. Ужасно! Особенно в сравнении с этой красивой женщиной. Мятая и испачканная юбка сидит косо, гольфы сползли, заплетенный бабушкой "колосок" растрепался, и рыжие, завитые в тугие кольца локоны налипли на красное и вспотевшее от бега лицо, коленка кровоточит. А эта женщина... Она такая прекрасная! На ней модное зеленое платье, которое подчеркивает огромные зеленые "русалочьи" глаза, подведенные аккуратно и красиво, как у киноактрисы. На фарфорово белой коже – легкий слой румян. Ярко рыжие, как у Насти, волосы шикарными волнами рассыпаются по плечам. Фея из сказки. Принцесса. И пахнет от нее чем то сладким, волнующим и... знакомым. Этот запах перебивал уютный запах бабушкиной выпечки и почему то заставлял сжиматься сердце, наполняя его радостью и одновременно тоской. Смутные воспоминания шевельнулись в ее душе, когда женщина вдруг улыбнулась и протянула Насте навстречу руки.

– Ну... иди ко мне. Дай тебя обнять. Какая же ты стала...

Настя неуверенно оглянулась на бабушку, но лицо той казалось суровым: брови, подведенные по случаю особого дня черным карандашом, сошлись на переносице, тонкие губы поджаты. А глаза почему то влажные и покрасневшие, будто бабушка до этого резала лук. Настя осеклась, не зная, как поступить. Женщина растерянно улыбалась и все так же держала руки протянутыми, но словно уже не ожидая принять в них девочку, а боясь под нахмуренным взглядом бабушки опять сложить их на коленях.

– Иди, – приказала бабушка незнакомым надтреснутым голосом. – Мамка твоя. Али уже забыла?

Что почувствовала в тот момент Настя, она уже и не могла вспомнить. Почему то тот эпизод выпал из ее памяти, словно она сразу перенеслась в другой, где уже сидела за столом между этой красивой женщиной, которая то и дело гладила ее по голове приятно пахнущей рукой, и огромным мужчиной в костюме и с красным от жары лицом. Гостю явно было жарко, но он почему то не снимал с себя пиджака и не развязывал тугую удавку галстука. Бабушка косилась на него со смесью неудовольствия, опаски и осуждения, но не решалась предложить снять пиджак. Они ели пирог, испеченный хозяйкой, но Настя не замечала его вкуса. Сидеть за столом в кухне, которая из за присутствия двух новых людей сжалась до размеров спичечного коробка, было неуютно и неудобно. Настя во время того обеда все время боялась сделать что то не так, допустить оплошность, уронить на новое платье, в которое ее обрядила мать, кусок пирога и испортить его девственно белый цвет ужасным жирным пятном. Она боялась поднять глаза не только на мать, но и на своего отца, потому что тот казался ей таким представительным и громогласным, как школьный директор. И каково же было ее удивление, когда отец произнес что то за столом тихим и мягким голосом.

Нет, она, конечно, знала, что у нее есть родители, и живут они в других странах, названия которых все время менялись. Настя однажды попросила бабушку подарить ей глобус и вертела его иногда перед сном, находя на нем те места, в которых побывали ее родители. Она знала, что отец много работает, и его должность так высока, что о ней взрослые люди говорят с придыханием. А мама следует за ним повсюду, потому что очень любит – так рассказывала бабушка. "Тебя они тоже любят", – добавляла каждый раз после заметной паузы бабуля, погружаясь в свои мысли. Настя знала, что о ней помнят: на каждый праздник она исправно получала дорогой подарок. Но все же родители оставались для нее чем то абстрактным, что нельзя потрогать руками и почувствовать тепло, нельзя вдохнуть, как воздух, и ощутить запах, от которого бы стало спокойно спокойно. Они были для нее скорей персонажами из сказок, которые бабушка обязательно рассказывала ей перед сном. Сказка от бабушки, придумываемая на ходу, на ночь была их обязательным ритуалом. В тех рассказах прекрасные родители путешествовали из страны в страну, сражались со злыми силами и обязательно побеждали, а потом садились и писали Насте письмо. Бабушка закрывала глаза и пересказывала "письмо" по памяти. А иногда в этих сказках вместо родителей появлялся Принц, который тоже жил далеко далеко, за тридевять земель, плавал в лодке, пел песни о любви и ожидал встречи с Настей. "Приедет он за тобой, обязательно приедет", – приговаривала бабушка и целовала ее в лоб с особой нежностью.

И вот эти родители из сказки сидят с ней за одним столом и едят бабушкин пирог. Мама почти не прикоснулась к угощению, зато отец наворачивал уже какой кусок. А потом все вместе в комнате рассматривали подарки. Мама, не заботясь о красоте платья, стояла, наступив коленями на подол, прямо на протертой ковровой дорожке и вытаскивала из бесконечных коробок и свертков то одно платье диковинной красоты, то другое. И довольно смеялась каждый раз, когда ей казалось, что платье идеально подошло дочке. Настя тогда, видя маму смеющейся, поняла, что та совсем еще молода. Отец же сидел в кресле и вполголоса о чем то переговаривался с бабушкой. А Настю в тот момент наконец то отпустило ощущение скованности, и душу затопило счастье: родители вернулись из дальнего странствия, победив всех драконов, чертей и ведьм, и теперь все вместе заживут в этой двухкомнатной квартире. Уснула она, прижимая к груди дорогую немецкую куклу, о которой мечтали бы все девочки в классе.

Проснулась Настя от того, что среди ночи ей захотелось пить. Она вышла в коридор и увидела, что дверь в кухню прикрыта, а в щель между нею и полом просачивается свет.

– Лариса! Ну что ты такое говоришь... Забрать Настасью! – донесся до девочки голос бабушки. Настя подкралась к двери и замерла. Подслушивать нехорошо, но разговор шел о ней.

– Мама, она растет без меня!

– Ага, опомнилась! А я тебе об этом с самого ее рождения талдычу!

– Мама! Ну что ты опять начинаешь! Ты же знаешь, какая у нас была ситуация! Ну куда я с ней: то в Африку, то в Америку. По всему миру... Это же...

– Раньше думать надо было! Не торопиться рожать. Едва школу закончила, тут же замуж выскочила и забрюхатела. Ума у тебя не было!

– Мама! – со слезами в голосе воскликнула мать. – И это мне говоришь ты! Ты меня отговорила от аборта! Сказала, что поможешь. Я вообще рожать не хотела! В восемнадцать лет!

– Сделала бы аборт, потом бы совсем родить не смогла. Искалечила бы себя на всю жизнь. Молодая, дура.

Послышался пронзительный звук, будто резко сдвинули стул. Настя отпрянула от двери, подумав, что мать сейчас выйдет и застанет ее подслушивающей. Но нет, в кухне раздались шаги, так, будто мама ходила от стены к стене. Чиркнула спичка, и затем едкий запах сигаретного дыма просочился в коридор.

– Если бы я была дурой, не вышла бы замуж так удачно! Смотри, что у меня есть! Я весь мир повидала! Я ни в чем не знаю недостатка! Я многое обрела, чего у меня не было и ты бы никогда не смогла дать!

– Получила шмотки и престиж, но потеряла дочь, – с какой то злостью сказала вдруг бабушка. – Ты же ее не растила! Не вставала по ночам, не возила в поликлинику. Ты сбросила ее мне как котенка, новорожденную, и усвистела в свои заграничные страны.

– Ты сама ее у меня забрала! – перешла на крик мать, и бабушка громко шикнула:

– Тише, разбудишь Настю.

– Ты же сама...

– А не оставлять же ее было этим... Жила бы у них девчонка, как сирота, затюкали бы ее. Никто бы ее там не любил! Мамаша его такая же, как ты, – ее только шмотки и танцы интересуют!

– Мама! Прекрати!

– Что, правда глаза колет? Не знаю, где я так прокололась... Все, что могла, тебе отдавала. Да, видимо, недостаточно.

– Ты растила меня в нищете! Без мужа!

– Зато в любви! Как и Настасью. А там она была бы брошена. Растили бы ее все эти няньки... А я родная! Ращу в любви! У нас ни в чем нет недостатка.

– Я вижу! Ты ее наряжаешь, как и меня, в эти ужасные плиссированные юбки и старые кофты! Будто я вам подарков не присылаю!

– Подарками откупиться пытаешься. А сама дочку четыре года не видела. Она тебя даже не помнит! И теперь говоришь, что забрать хочешь...

Голос бабушки дрогнул. И следом за этим раздались всхлипывания.

– Ма, прекрати, – послышался уже со смягченными интонациями голос матери. – Ма...

– Ты ее даже в школу не отводила. Ты даже не...

– Мама!

– Она же родилась и привыкла тут! У нее подружки! У нее...

– Что из нее тут вырастет? Ты видела, в каком виде она вчера вернулась из школы? Оборванная, грязная, с разбитыми коленками. И ты говоришь, что воспитываешь ее? Что, ей тут будет лучше? Я дам ей воспитание! Отдам в элитную школу в Лондоне. Она будет разговаривать на нескольких языках. Будет вхожа в высшее общество.

– И вырастет такой же бабочкой, как ты. Красивой снаружи и пустой внутри.

– С тобой бесполезно разговаривать! – в гневе выкрикнула мать. Настя едва успела отпрыгнуть от двери и юркнуть в ванную, потому что дверь резко распахнулась, и из кухни решительным шагом вышла мать. Она проследовала в ту комнату, где, оказывается, сидел, а не спал, в ожидании окончания разговора отец.

– Эдуард! Едем!

Бабушка так и не вышла попрощаться. Настя, воспользовавшись моментом, проскользнула в свою комнату и легла в кровать. Когда мама зашла к ней, девочка притворилась спящей. По щеке прохладно скользнули губы, обдало сладким запахом духов, который на этот раз уже показался противным. Настя затаила дыхание. Мама еще задержалась на секунду у ее кровати, а затем вышла.

Девочка услышала стук захлопнувшейся двери, подождала для верности немного, а затем выскользнула из кровати. Бабушка сидела у окна и, глядя на темную улицу и ничего на ней не видя, плакала.

– Ба... – Настя подошла сзади, обняла бабушку и крепко прижалась щекой к впитавшей в себя кухонные запахи байке домашнего халата. – Ба, я никуда никуда не поеду! Никуда!

Бабушка лишь похлопала ее по руке – то ли одобряя, то ли успокаивая, но ничего не сказала.

Андрей с Никитой уже ожидали их в столовой за тем же столиком, что и накануне.

– Все то же, что и вчера, но свежее, – прокомментировал Андрей, указывая взглядом на лотки с едой. Полина взяла чистую тарелку, но Настя вдруг, миновав ряд столов, направилась к видневшейся в противоположном конце зала двери. По пути она расчехлила камеру и сделала несколько снимков, направив объектив на стойки с едой, в пустой угол, а затем сделала обзорный снимок всего зала. Полина шепотом пояснила Андрею, для чего все это.

– Хорошо бы еще скинуть снимки в ваш компьютер и как следует рассмотреть тот, на котором видны какие то люди, – ответил мужчина, ставя перед сыном тарелку с гречневой кашей и омлетом. Никита, мельком окинув горку рассыпчатой крупы, скривился и заявил, что желает завтракать печеньем. Андрей твердо заявил, что печенье будет только на десерт. Никита закапризничал. Отец вздохнул и, бросив на Полину извиняющийся взгляд, наклонился к сыну и принялся что то ему вполголоса говорить. Девушка поставила тарелку на стол Андрея и отправилась к Насте.