Текст книги "Жизнь длиною в лето. Книга первая (СИ)"
Автор книги: Наталья Медведская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Егорова, ты-то зачем прибежала? В твоём положении только алкашей успокаивать. – Он поднял Чучу и понёс на улицу.
– Чем ты спровоцировала Сергея? – Марина с подозрением разглядывала заплаканное лицо Кармель.
Та удивилась:
– Спровоцировала? Я вышла на его крик. Подумала, Чуча снова пришёл просить деньги на выпивку, а он стал уверять, будто видит Оксану. А потом заявил: я убила его невесту. – Кармель дотронулась до ноющей шеи. – Сергей чуть не задушил меня, еле вырвалась. Видишь, дверь пытался выбить, окно булыжником разбил.
– Чуча весит самое большее килограммов сорок пять, а ты уверяешь, что еле вырвалась. Да его одним щелчком перешибить можно. И он никогда не был агрессивным, видимо, ты его чем-то разозлила, – заявила Марина. – Послушай доброго совета. Уезжай. С чего вдруг ты тут задержалась?
Кармель не верила своим ушам. Бывшая подружка детства считала её виновной. В последнее время она наслушалась в свой адрес столько упрёков, что это уже стало надоедать.
– У Сергея крыша поехала, а в таком состоянии у психов сила немеряная. Он мог убить меня, а ты его пытаешься оправдать. И позволь спросить, Марина, почему ты так настойчиво советуешь мне уехать. Чем я тебе мешаю?
Марина машинально погладила живот, опёрлась ладонью о край стола.
– А я скажу. Видела, во что превратилось Захарьино? Людей кот наплакал. Кузнецов не может уехать из деревни, у них тут земли, своё фермерское хозяйство. Ты уже знаешь, что на лечение его матери куча денег уходит. Сашка с отцом сутками пашут.
Кармель нетерпеливо оборвала:
– А я тут при чём?
– Поясню. За матерью ухаживать нужно? Нужно. Готовить и убираться в доме. Надо? Надо. Они с трудом справляются. Вот Сашка и решил жениться. Да он прагматично поступает, но Света хорошая хозяйка, симпатичная, добрая, а главное любит его. Он со временем оценит её и тоже полюбит. До свадьбы восемь дней осталось, а тут явилась ты и ввела его в смятение.
– Чем же? – У Кармель глаза на лоб полезли.
– Ты дуррой-то не прикидывайся! – повысила голос Марина. – Огород чистить Сашку звала – звала. На кладбище тебя возил, будто своей машины нет, чуть что сразу ему звонишь. Почему не Климу Анохину, например? Или моему Толику. Светка от ревности изошлась. С того момента, как ты тут появилась, они уже три раза поссорились. Смотри, как бы она тебе в магазине морду не набила.
– Так продавщица и есть невеста Кузнецова? – удивилась Кармель, понимая теперь, почему её всегда невежливо обслуживали в магазине.
– А ты будто не знала?
– Нет.
– Позволь тебе не поверить. Света рассказывала, как ты перед ней выпендривалась.
– Глупости. Ничего я не выпендривалась. Продавец подсовывала мне продукты с истёкшим сроком годности, а я просто потребовала их заменить. Я, правда, не знала, что она невеста Крыжовника.
Марина полотенцем смахнула со стула осколки стекла и тяжело опустилась на стул.
– Допустим. Я хочу поговорить с тобой серьёзно. Сашка признался Толику, что если бы мог, отказался от свадьбы. Мол, всегда хотел в жёны такую как Карамелька. Ты же знала, что он любил тебя в юности?
– Нет. Вернее я подозревала, что немного нравлюсь ему, но и только, – призналась Кармель смущённо.
– Ах, ну да. Вы же с Ольгой за Серёгой ухлёстывали, поэтому никого больше вокруг не видели. А Крыжовнику, если помнишь, тогда исполнилось шестнадцать, он голову от тебя потерял. А вчера признался Толику: "Я думал, что сумел забыть её, но как увидел, всё снова нахлынуло. Не могу смотреть на Светку". Теперь понимаешь, что ты наделала своим приездом? Подумай хорошо: ты сможешь, если согласишься выйти замуж за Сашку, остаться в Захарьино, ухаживать за его матерью, готовить, убирать? Только честно отвечай.
Кармель смахнула осколки с другого стула и села напротив Марины. "Остаться в Захарьино? Быть домохозяйкой в доме Кузнецовых?"
– Нет. Не смогу. Для этого нужно любить, а мне он только нравится...
– Вот, – перебила Марина. – Вот оно главное. Ты не любишь его, а для Светы он царь и бог. Ей в радость заботиться о нём, и за его матерью она будет ухаживать, и быт им всем облегчит. Сашка со временем оценит её и будет счастлив, а ты только зря будоражишь его покой. Уезжай, Кармель, прошу тебя по-человечески. У нас тут маленький мирок, а ты, как камень в воду, от тебя такие круги пошли...
– Я поняла. Хорошо, уеду сразу же, как наведу порядок на могилках родителей бабушки.
– Постарайся не задерживаться. И с Сашкой больше не общайся, совсем. Светка за своё счастье драться будет в прямом и переносном смысле, – хмыкнула Марина и встала со стула. – Да совсем забыла. За подарки близнецам спасибо.
Кармель проводила гостью до калитки и принялась наводить порядок в доме. Спустя час переоделась в футболку и бриджи, высыпала остатки печенья и конфет, привезённые из дому, в пакет, набрала воды в пластиковую бутылку, захватила влажные салфетки и отправилась к бабе Мане. Соседка находилась во дворе, чистила овощи за столиком, стоящим в тени раскидистой вишни.
– Доброе утро. Вы говорили, я могу у вас взять велосипед. Хочу съездить на кладбище.
– Привет, привет. А что там за крики у тебя были? Хотела вмешаться, но смотрю машина Кузнецова возле двора стоит, потом Маринку увидела.
– Сергея белка посетила, его Сашка в больницу повёз. Я могу взять велосипед?
– В том сарае стоит, – Баба Маня махнула рукой в сторону покосившейся деревянной постройки. – Так это его он грузил в "жигули"?
– Его.
Кармель выкатила из сарая старый велосипед. Ржавая рама, потрескавшийся дерматин на сиденье вызвали сомнение в том, что эта развалина на ходу.
– Не смотри на невзрачный вид, у велика лёгкий ход. Конфеты бабулькам взяла?
Кармель кивнула.
– Ну тогда с богом. Захвати и мой подарок. Скажешь от Мани, – соседка вручила ей тяжёлый свёрток.
В корзину на багажнике Кармель уложила пакет и гостинцы. Велосипед и правда оказался удобным, он, чуть поскрипывая, легко катил по разбитой дороге. Она быстро приноровилась к его ходу, стала ловко объезжать ямы и выбоины. Сразу за кладбищем бурьян вплотную подступил к дороге, и вскоре она превратилась в две узкие тропы. Без большого навыка езды на велосипеде Кармель дважды съехала в траву и, выкарабкиваясь из неё, нацепляла на одежду репейник. Чертыхаясь, обобрала с брюк колючие шарики и решила дальше идти пешком. Велосипед положила в траву на обочине, надеясь забрать на обратном пути. Приблизительно через три километра тропинка перешла в остатки асфальтовой дороги, по обеим сторонам которой, стояли полуразваленные саманные дома без окон и крыш. Кармель шла по улице хутора Благодатный и невольно представляла: когда-то здесь жили люди, в подворьях водилась скотина, воздух звенел от детских голосов. Сейчас же хутор представлял собой печальное зрелище: дворы заросли вездесущей лебедой и крапивой, кустарники почти поглотили улицу, остатки строений выглядывали в просветах между деревьями. Попавшиеся на пути Кармель две ухоженные хаты радовали глаз свежей побелкой. На лавочке возле одной из хат сидели две древние старушонки, Кармель направилась к ним.
– Добрый день, меня к вам направила баба Маня, – громко сказала Кармель и протянула маленьким сухоньким, похожим друг на друга бабулькам подарок от соседки.
– А чего ты орёшь. Мы, слава богу, не глухие, слышим, – проворчала старушка в платке яркой расцветки, повязанном на макушке. Она взяла свёрток из рук гостьи, развернула его на лавочке, взору предстали шесть банок кофе. – Вот спасибо. Передай Мане наш поклон. Теперь нам с Лизкой надолго хватит.
Бабулька, названная Лизкой, встрепенулась, взяла банку в руку, подслеповато сощурившись, прочитала марку кофе.
– Ты гляди, Анька, наше любимое.
Кармель, разглядев старушек, поняла: первое впечатление ошибочно. Та, что в ярком платке, крупнее и полнее подруги, ехидный взгляд бледно-голубых глаз выдавал непростой характер. Вторая, из-за улыбчивого лица, обрамлённого белым платочком, халата в мелкий блёклый цветочек, была похожа на классических бабушек, какими их рисуют художники.
– Бабушка Маня посоветовала у вас попросить тяпку и топорик. Я пришла прибрать могилки родственников.
– Дело хорошее. А ты, чья будешь? – Баба Аня поправила бандану, отряхнула ситцевое платье.
– Я внучка Марии Устиновой – Кармель.
– Ясно. Хочешь поправить могилки Синельниковых. Что за имя у тебя дурацкое? – поинтересовалась она.
– Почему дурацкое, – обиделась Кармель. – Еврейское.
– От как. Эт самое. А мне нравится, – улыбнулась баба Лиза. – Сладкое имя, конфетку напоминает.
– Точно. Вот и назвали бы Карамель. – Баба Аня сграбастала свёрток. – Пошли, выдам инструмент. Только ты сама не найдёшь могилки – мы тебе покажем.
– Спасибо большое, – обрадовалась гостья. – Ой, совсем забыла. Это вам к чаю. – Девушка протянула пакет с конфетами и печеньем бабе Лизе.
– Ты глянь, Лизка. Да у нас сегодня праздник, – одобрила подношение баба Аня.
Минут через двадцать Кармель в сопровождении старожилок хутора отправилась на погост. Деревенское кладбище издалека походило на рощу, состоящую из немного странного набора деревьев: пирамидальные тополя соседствовали рядом с рябиной, вишней, берёзами, елями, клёнами. Под разросшимися деревьями трава не росла, только там, куда попадали солнечные лучи, буйствовало разнотравье. Путники ступили в тень деревьев и облегчённо вздохнули.
– И понесло же нас в самый полдень. Голову малость напекло, – пожаловалась баба Аня, вытирая пот платком. – Я тут под клёном у своих посижу, а ты Лиза, проводи её до Синельниковых.
Баба Лиза, стараясь держаться тени, довела Кармель почти до края кладбища.
– От как, эт самое. Видишь кусты "Невесты", вот там и похоронена твоя родня. Ты не боишься остаться здесь одна, а то нам нужно коз доить. Если страшно, я побуду с тобой, Аня и сама справится,– поинтересовалась старушка, глядя на Кармель из-под ладошки.
– Здесь, как в парке, птички поют, пчёлы жужжат, покой и умиротворение – бояться нечего.
– От как, эт самое. Тут ты права, мёртвых бояться не стоит, они ничего уже не сделают, живых надо опасаться. – Баба Лиза вздохнула и отправилась к поджидавшей её подруге.
Кусты "Невесты" разрослись и полностью скрыли маленький памятник из серого гранита. Кармель раздвинула тонкие, гибкие ветки и прочитала надпись: "Вы были истинными богачами – жизнь щедро одарила вас любовью". Далее шли фамилия, имена и даты рождения и смерти. Она помнила памятники-пирамидки, видимо, бабушка позже поставила родителям один на двоих. Кармель обрезала кусты, сформировав из них аккуратные шары, выполола бурьян вокруг могил. Утомившись, присела на тёплый камень оградки, вокруг царило запустение, прошлогодняя листва с буйно разросшихся деревьев и кустарников щедро присыпала могилы, там, где траве не мешала тень, она вымахала в человеческий рост и полностью скрыла памятники и кресты. Кармель вынесла срезанные ветки и траву туда, где по её разумению заканчивались кладбищенские земли. Возвращаясь назад, в густой траве заметила синие всполохи цветов, подошла ближе – целая лужайка ирисов. Наклонилась и вдохнула тонкий нежный аромат. "А я, балда, и не подумала принести цветы". Кармель, сорвав несколько длинных изящных стеблей, чуть поодаль увидела цветущий куст пиона, рядом с ним оранжевым огоньком горели цветки календулы.
"Я уже видела это", – она посмотрела по сторонам. Чувство узнавания и этих цветов, и самого кладбища усилилось.
– Ты стоишь на моей могиле, – послышался тихий шелестящий голос. – Ирисы ты тоже рвала с неё.
Кармель, взвизгнув, отпрыгнула в сторону. Сон! Вспомнила она, всё это было во сне, только там ещё находилась незнакомая женщина. Боязливо оглянулась – никого.
– Я здесь, – раздался тот же голос.
Кармель с ужасом уставилась на возникающий, прямо на её глазах, женский силуэт. Закричать или убежать она не смогла бы сейчас при всём желании – горло издало еле внятное сипение, а ноги будто приросли к земле.
– Я так рада, что ты видишь и слышишь меня. Пожалуйста, пожалуйста, не бойся. Я не наврежу тебе, подумай, ну что может сделать бестелесное существо. Долгие годы я ждала помощи... – Призрачная женщина опустилась на колени.
Кармель отстранённо отметила: трава не примялась под её весом. В голову полезли всякие мысли: во сне незнакомка выглядела сердитой, а эта чуть не плачет. Но вот одежда такая же, как и в сновидении: длинная коричневая юбка, кофточка в мелкий горошек, белые парусиновые туфли.
Призрак покачала головой, длинная светлая коса метнулась по спине.
– Я сначала не осознавала, где нахожусь, пока не увидела свою могилу. Не понимала: почему задержалась, отчего мой дух не покинул этот мир. У меня было слишком много времени на размышления и возможность впасть в отчаяние. Это такая мука – пребывать в беспредельном одиночестве, худшего наказания придумать невозможно. Видишь, моя могила давно заросла травой, как и тех, кто похоронен здесь. Уже давно сгнили кресты, а камни ушли в землю, некому стало приходить сюда и ухаживать за могилами. Они сровнялись с землёй, постепенно люди забыли, что тут ещё продолжается погост. Сначала я обращалась ко всем, кто здесь появлялся, пока не уразумела: меня никто не слышит и не видит. Хотя нет, два человека заметили меня, но сбежали, испугавшись несчастного призрака.
Кармель, слушая незнакомку, ощутила: страх проходит, тело начинает повиноваться. Но теперь желание удрать без оглядки исчезло, ей стало жалко призрачную женщину. Она смотрела в её огромные голубые глаза, миловидное лицо, видимо, прежде, до смерти бывшее круглолицым. Сейчас же скулы чуть излишне выдавались, а под глазами залегли тёмные круги. Бледные губы словно запеклись от жара и выглядели потрескавшимися.
– Встаньте с колен, а то как-то неудобно разговаривать. Чем же я могу помочь вам?
– Я долго размышляла, из-за чего мне нет покоя, какое дело не сумела завершить. Я умерла зимой сорок третьего от воспаления лёгких. Перед смертью страстно жалела об одном, не смогла написать Ванечке, что люблю его и кроме него мне никто не нужен. – Женщина опустила голову. – Мне так неловко говорить об этом...
Кармель терпеливо ждала, она подсчитала, женщина умерла шестьдесят девять лет назад. Девушку удивило: надо же, призраки умеют смущаться – значит, им присущи все человеческие чувства.
– Понимаете, у меня была лучшая подруга, и так случилось, мы обе полюбили Ваню.
Кармель усмехнулась, ничего не меняется в мире: "Любовь, страсть и, чует моё сердце, предательство".
– Нина поступила плохо, написала Ване, будто я нашла себе другого и собираюсь замуж. Когда я сильно заболела, она умоляла простить её. Я не стала держать зла, простила. А вот Ванечке я не успела написать, и Нина тоже. Матери Вани пришло извещение, что он пропал без вести.
Кармель с удивлением заметила слёзы у призрачной женщины, они градом катились по щекам, падали на кофточку, она даже намокла на груди. Ей захотелось потрогать удивительную незнакомку, сможет ли она ощутить что-нибудь?
– Я пробовала выйти за пределы кладбища и не смогла. Зато встретила не упокоенный призрак старушки, она объяснила, что меня держит мой прах, я не смогу сама разыскать Ваню. Помоги мне, найди его. Если он узнает, что я не предавала, смогу освободиться и наконец уйти.
– Но вы сами сказали, что Иван пропал без вести, как можно его разыскать? – удивилась Кармель.
– В последнее время я редко вижу людей, а раньше сюда приходили семьями. Я бродила, слушала разговоры и однажды кто-то произнёс: Гордеев Иван приехал в гости к своим старикам. Значит, он остался жив. Он должен узнать...
– Я поняла. Только вот в чём проблема: вы знаете, какой сейчас год? Кстати, мы не познакомились. Как вас зовут, уважаемый призрак?
– Катя Серафимова. Жила в Благодатном, мне было двадцать лет.
Ой, – воскликнула Кармель. – А выглядишь тётенькой в возрасте, а я ведь старше тебя на два года. И давай не будем больше выкать,
На призрачном лице Кати промелькнула улыбка.
– Давай. Выгляжу старше? Ну, болезнь и смерть ещё никого не красила. Я не знаю, какой сейчас год. Одна из последних надписей, что я видела на памятнике 1975. Ваня старше меня на год, он родился в двадцать третьем, ему не должно быть больше шестидесяти лет.
– Нет, Катя. Сейчас две тысячи двенадцатый и если Иван жив, то ему восемьдесят девять лет.
Призрак замерцал и вдруг исчез.
– Эй! Ты где? – Кармель позвала несколько раз и, не дождавшись ответа, собрала сорванные ирисы и кучкой положила туда, где находилась могила Кати. Постояла несколько минут, потрогала голову, не напекло ли, и вернулась к памятнику прадеда и прабабушки. Она чувствовала разочарование и грусть. Наверно, призрак поняла: её возлюбленного, скорее всего, уже нет в живых, и отправилась, куда полагается всем умершим.
– А вдруг он ещё жив?
Кармель подпрыгнула от неожиданности, услышав рядом с собой голос Кати.
– Добринка ведь неподалёку, узнать несложно.
– Хорошо. Значит, Иван Гордеев из села Добринка, двадцать третьего года рождения. Отчество помнишь? – Кармель покосилась на Катю. Она смотрела на памятник.
– Кто они тебе?
– Родители моей бабушки Маши. Ты знала их?
– Конечно. Машу помню совсем девочкой лет пяти. Твоя прабабушка лет на семь старше меня, мы почти не общались, но я их знала. А отчество Вани – Никитич. Ты не сказала, как тебя зовут?
– Кармель.
– Странное имя.
– Точно. Все так считают, даже призраки.
Катя проводила её до тропинки.
– Попробуй, – предложила Кармель. – Вдруг со мной у тебя получится выйти за пределы кладбища.
Призрак шагнула на тропу, и вдруг её как пушинку сдуло назад к деревьям. Катя помахала рукой и растворилась, словно её и не было.
Бабушки поджидали Кармель на той же лавочке. Она поблагодарила их за инструменты и попросила воды.
– Пойдём в хату. – Баба Аня встала, за ней поднялась и баба Лиза. – Мы тебя поджидали. Гости у нас редко, составь компанию, пообедай с нами.
На улице градусник показывал тридцать, а в комнатах с невысокими потолками было прохладно. Немудрёная обстановка тем не менее создавала уют. Круглый обеденный стол с четырьмя стульями располагался у небольшого окна, в углу резной шкаф с посудой, печь, украшенная изразцами, занимала противоположную от окна стену. Кармель умылась в тазике, вытерлась мягким льняным полотенцем.
– Здорово. Будто кондиционер работает.
– Саман летом не пропускает жару, а зимой холод. Теперешние блочные дома мигом нагреваются, а у нас глянь-ка, на полу ноги мёрзнут, – баба Аня показала свои ноги, обутые в шерстяные носки.
– От как, эт самое. Да у тебя ноги и на улице мёрзнут, – ввернула баба Лиза, наливая в тарелки борщ. – А ты не стой там истуканом, давай к столу.
Кармель не заставила уговаривать себя дважды, быстро ухватилась за ложку. От тарелки умопомрачительно пахло, оказывается, она зверски проголодалась. Тарелка опустела за пять минут.
– Эт самое. Добавки? – поинтересовалась баба Лиза.
Старушки ели медленно и едва ополовинили борщ.
Кармель покачала головой.
– Тогда наливай чай, вон самовар подоспел, – баба Аня кивнула на маленький столик, на котором стоял пыхтящий самовар.
Кармель налила всем по кружке чаю и решила приступить к расспросам.
– Скажите, а вы родились в этом хуторе?
Баба Аня подула в кружку, вытерла выступивший пот со лба.
– И родились тут, и замуж вышли, и здесь же схоронили всех, поэтому и не перебрались на центральную усадьбу. Старому дереву не прижиться на новом месте.
Кармель заинтересовалась.
– А кто же вам продукты доставляет?
Баба Аня вдруг озорно подмигнула ей.
– Чай думаешь, бабки из ума выжили? А мы всё продумали. Пенсию и самое необходимое Сашка Кузнецов на тракторе привозит, его отец дрова на зиму заготавливает. И им заработок и нам хорошо. Молоко и картошка с овощами свои, много ли старухам надо. Ты задавай свой вопрос.
– Вы знали Катю Серафимову?
Баба Аня задумалась.
– Так сразу и не упомню, но фамилия знакомая.
– Катя умерла в сорок третьем от простуды. Она дружила с Иваном Гордеевым из села Добринки.
– От как, эт самое. Ань, склеротичка ты старая. Помнишь Катьку светловолосая такая, на год старше тебя, они ещё этого Ивана не могли поделить с подругой.
– А ты откуда знаешь такие подробности? – Баба Аня пояснила гостье. – Она даже в юности от парней, как от чумных шарахалась. После войны в деревню мало мужиков вернулось, много вдов и бобылок осталось, но Лизка не расстраивалась, потому как замужества пуще огня боялась. Я в молодости волком выла, рада завалящему мужичонке была, а когда Петра встретила, мужа моего, от счастья чуть не рехнулась.
– Эт самое. Да я боялась. Замуж не хотела, мне и с мамкой хорошо жилось. Видела, как другие мужики баб обижали, зачем мне это.
– Видала? Её раньше было не переубедить, а уж в старости, совсем себя правой считает. Я на три года её старше и в юности не обращала на эту забитую дурёху внимания. Это потом, когда умерла её мать и Лиза прибежала к нам безъязыкой, поняла: она до сумасшествия боится любых перемен. Ну и взяла её под крылышко. Так и живём с тех пор, благо соседи.
Кармель попыталась вернуть бабушек на интересующую её тему.
– Так что насчёт Кати.
– Эт самое, я от мамы слышала, она дружила с матерью Кати, а так-то я с Гордеевой почти не знакома, она же сильно старше меня была: года на четыре. Помню ещё, когда Катю хоронили, жуткий мороз стоял, мама чуть не задубела на кладбище.
Баба Аня поднялась и стала доставать из комода коробки.
– Щас поищем. Помнится мне, Катя бригадиром в нашем звене была, может снимок сохранился.
На стол легли два пожелтевших от старости фотоальбома. Обе бабульки нацепили очки и начали перебирать ломкие хрупкие снимки.
– Есть! Вот она Катя, – баба Аня ткнула в еле различимое лицо одной из девушек на общем фото.
Кармель взяла снимок и подошла к окну. Явно высокого роста, крупная, сильная, красивая девушка стояла, обняв за плечи подруг. Эта со снимка совсем не походила на призрака с кладбища, разве что общее сходство. Кармель представила её похудевшей, без улыбки. Определённо это она ругала за сорванные ирисы.
– Можно, я возьму фото? Обещаю, верну. – И подумала:"Вдруг пригодится для розысков Ивана".
– Да бери. Скоро и эти снимки, и всё это, – баба Аня обвела хату рукой, – прахом пойдёт, после нашей смерти. Кому хламьё и развалюхи нужны. Мы уйдём, и настанет конец Благодатному. – Она вздохнула. – Хотя хутору давно кранты, а мы лишь цепляемся за прошлое. Ты молодая, тебе не понять, как больно наблюдать умирание прежде людной деревни. Будто по живому режут. Нас тоже уговаривали переехать в райцентр. А вот вам. – Старушка скрутила фигу. – Тут я сама себе хозяйка, а в стардоме мне указывать будут, когда спать и что есть.
– А вы не боитесь, если что и помочь некому. "Скорая" сюда не доберётся, – заволновалась Кармель, ей стало жаль старушек.
– А чего бояться? Всё одно. Мы давно сами себе врачи, вот только Лиза панически боится остаться одной. Я ей говорю, переберёшься в Добринку к Ефиму.
Баба Лиза возмущённо заохала:
– Эт самое, типун тебе на язык, Анька.
– А чего, Лизка, не смотри, что ему за девяносто, мужик хоть куда, кряжистый, словно дуб.
Баба Лиза сплюнула с досады. Баба Аня перевела взгляд с сердитой подруги на Кармель.
– А ведь тебе, девка, нужно поговорить с Ефимом, он должен помнить Ивана и Катю. Сходи в Добринку, тут рядом километра полтора не более, до темноты успеешь домой вернуться, а нет, так у нас заночуешь.
Кармель вздохнула с облегчением, бабульки не спросили: откуда она знает Катю? Зачем ей нужны сведения об Иване Гордееве? Уж больно не хотелось говорить правду о призраке, встреченном ею на кладбище.
***
Старушки снабдили Кармель бутылкой воды, заставили надеть на голову платок. Особенно переживала баба Лиза.
– Эт самое. Голову напечёт,
Девушка не стала с ней спорить, как только дорога сделала поворот, и бабушки не могли больше её видеть, быстро сняла ситцевый убор. Дорога в Добринку оказалась близнецом дороги в Благодатный: такие же две параллельные тропинки и обочины, заросшие травой. Кармель поднялась на пригорок, с небольшой высоты перед ней открылась необыкновенно красивая местность. Между деревьями серебристой лентой сверкала речка, вдоль берега деревья стояли гуще, и она не сразу догадалась, что это и есть бывшее село. Кое-где виднелись остатки крыш, стены же домов не просматривались вовсе. Земля возле речки и чуть поодаль заросла разнотравьем. Поля, засеянные подсолнечником, начинались километрах в двух от Добринки, они словно обходили это заповедное место. Кармель спустилась с горки и вошла под сень деревьев. Дорога привела её к узкому дряхлому мосту через речку. Не без опаски девушка ступила на деревянный настил. На противоположном пологом берегу она заметила первый полуразрушенный дом, чуть поодаль стоял второй, сохранившийся чуть лучше, у него даже имелись остатки черепичной крыши. Кармель шла по пустынной улице, рассматривала дома, покинутые людьми, и вдруг осознала: ей тяжело видеть это красивое место заброшенным. Один ряд домов, скорее всего, строился недалеко от речки, бывшие огороды заканчивались у воды, второй ряд строений разделяла широкая улица, посреди которой пролегала хорошая щебёночная дорога. По обе стороны от дороги росли огромные клёны, их ветви соединялись в вышине, создавая зелёный прохладный коридор. Кармель вспомнила строчки стихотворения, прочитанные недавно.
Качая головою древней
У полусгнившего плетня,
Как сторож на краю деревни,
Встречает старый клён меня.
Только здесь в Добринке выросла целая аллея из клёнов, их посадили явно намеренно, чтобы украсить село. Она брела по улице и видела: возле развалившихся саманных хат на яблонях спели ранние плоды, наливалась сладким соком черешня, желтели медовые сливы на узловатых ветвях старых слив. Только некому было срывать плоды, наслаждаться ароматом ягод и фруктов, поэтому падали они, усыпая землю под деревьями. Среди саманных развалюх попадались и кирпичные дома, казалось, они не сломлены и всё еще ждут своих хозяев. Она свернула к одному неплохо сохранившемуся дому, прошла по дорожке из бетона к порогу. Поднялась по выщербленным, словно обглоданным, ступенькам и открыла дверь, покрытую шелухой вздувшейся краски. Осторожно ступила на пол, он угрожающе заскрипел. Сквозь щели между досок, которыми были забиты окна, просачивался свет, Кармель сумела разглядеть печь, массивный тяжёлый комод, остов кровати, поблескивающий никелем, большой самодельный стол. Она не рискнула пройти дальше, слишком непрочным казался пол, на подоконнике в коридоре лежала стопка ученических тетрадей. Кармель стряхнула пыль -прочитала надпись «Тетрадь по русскому языку ученика шестого класса Петрова Геннадия». Пролистнула несколько страниц. «Да уж Петров Гена, учился ты слабенько», – усмехнулась она, заметив тройки и пару двоек. Из середины тетрадки выпало и плавно спланировало на пол фото. Кармель подняла – со снимка на неё смотрели трое мальчишек лет двенадцати-тринадцати в смешной футбольной форме по моде начала семидесятых. Похожие наряды она видела в кинохронике. Кармель взяла фотографию с собой, почему-то ей стало жалко оставлять её в заброшенном доме. Отчего-то защемило сердце.
"Почему меня не тронул Благодатный, тоже оставленный людьми, полупустое Захарьино, а глядя на эту Добринку плакать хочется, – размышляла Кармель, возвращаясь на улицу. – Кажется, знаю почему. Захарьино и Благодатный не могли похвастаться красивой природой, так обычные неухоженные деревни, с кривыми улицами, плохой дорогой. Они вызывали чувство жалости, в них не хотелось жить, и она понимала желание жителей обездоленных деревень уехать в райцентр к благам цивилизации. А вот эта Добринка поразила её в самое сердце восхитительной природой, необыкновенно чистым воздухом, своим удачным расположением возле речки. Она представила эту улицу, не заросшую бурьяном, а такой, как она была раньше: наполненную голосами людей, с палисадниками возле домов и ухоженными подворьями. Сейчас же только гомон птиц сопровождал её в пути. Бабушка Аня сказала, что дед Ефим живёт на краю села, она прошла уже километра полтора, а улица всё не заканчивалась. Увидев между домами проход к реке, свернула посмотреть на неё поближе. Видимо, раньше здесь был широкий проход, а сейчас осталась узкая тропинка. Кармель попала на пологий песчаный берег, приблизилась к реке – сквозь прозрачную воду виднелись камешки на дне, мелькнули серебристые рыбки, быстро проплыла рыба покрупнее. На противоположном крутом берегу у воды росли ивы, под лёгким ветерком качались камыши.
Там над водой склонялись ивы,
Листву роняя серебром,
И тёплый ветерок лениво
Играл прибрежным камышом.
Кармель улыбнулась, от такой красоты захотелось говорить стихами. Чистая вода речки так и манила искупаться, девушка быстро стянула с себя брюки и футболку. Босые ноги приятно охладил влажный песок, чуть поёжившись от воды, показавшейся холодной, Кармель зашла по пояс, потом оттолкнувшись от гладкого песчаного дна, поплыла вдоль берега по течению. Обратно плыть было чуть сложнее, но течение оказалось небольшим, скоро она оказалась рядом с вещами. Прежде чем одеться, пришлось немного подсушить на солнце нижнее белье. Вскоре Кармель вновь вышла на центральную улицу Добринки, метров через пятьсот дорога вывела её на берёзовую рощицу. Постояв на окраине села, девушке пришлось вернуться немного назад, увлёкшись, она пропустила единственный жилой дом в селе. Удивительно, как она не заметила его, возле двора скошена трава, крыша покрыта новым шифером, стены побелены, а окна радовали свежей краской на ставнях.
Там у крыльца растёт рябина,
А воздух там хмельней вина.
Стога – пуховая перина,
И куст сирени у окна.
Точно, как в стихотворении, возле двора стояли два высоких стога сена, тонкая рябинка качала ветвями у резного крылечка, вот только кустов сирени оказалось несколько штук. Жаль, что сирень давно отцвела, Кармель представила, какой стоит запах, когда зацветают все кусты. Она открыла калитку и громко позвала:
– Дедушка Ефим!
На её зов из-за дома вышло нечто большого роста: на голове шляпа, лицо закрыто плотной сеткой, странный наряд дополняли светлая льняная рубаха и такого же цвета штаны.
– Я уж думал ослышался, – прогудел низкий голос незнакомца. – Он снял шляпу с сеткой.
Кармель увидела совершенно седые густые волосы старика, окладистую белую бороду. Дед Ефим напоминал на деда Мороза, не хватало только красного носа, ну и, конечно, наряда с волшебным посохом. Правда, она сомневалась, что у сказочного старичка был такой рост и ширина плеч.
– Здравствуйте, я не ошиблась, вы же дедушка Ефим?
– Он самый, внученька, проходи, я рад редким гостям, – с насмешкой ответил дед Мороз.
