Текст книги "Ключ"
Автор книги: Наталья Болдырева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Да, ведьма могла послать вместо себя кошку, или сама обернуться кошкой. Это вполне в их обычае.
– Побить ее камнями, – едва слышно прошептала черноволосая Аза.
Чуткое ухо священника уловило сказанное.
– Нет. Мы не позволим вам вершить самосуд. – Он поднял глаза на лорда. – Ведьму будут судить публично и сожгут на площади.
– А если она не при чем? – лекарь сам испугался своей дерзости.
– Господь не допустит неправого суда, – аббат внимательно обвел взглядом селян, заставив лекаря отступить на полшага, – если девушка невиновна, отец небесный сам спасет её.
При этих словах зверек, особенно сильно крутнувшись, расцарапал физиономию мясника и, внезапно очутившись на свободе, под ногами толпы, под копытами коней миновал двор и припустил к городу.
– Десять золотых тому, кто отыщет проклятую тварь! Их сожгут вместе. – Лорд не был намерен упускать хоть одну деталь в предстоящем развлечении. – Ведьму в – темницу, пока не будут окончены приготовления к казни.
Рената не чувствовала рук, грубо поднимавших и толкавших ее. Она повторяла имя того, кто был уже мертв…
Топь присутствовала на казни. Она имела сотни глаз: толпы, пришедшей с корзинами, полными еды, бутылями вина и козьего молока и расположившейся прямо на мостовой; владельцев домов, выходивших на площадь, и их гостей, выложивших большие деньги за места на балконах, окнах и даже крышах; лорда и его вассалов, томно зевавших на специальных, наспех сооруженных трибунах и, конечно же, Ренаты.
Темница, переполненная площадь, бессвязное бормотание аббата, вопросы и ответы невпопад, руки, туго скрученные веревками, танцующие языки пламени, имя, падающее с губ…
Топь научилась у людей любопытству. Она была с Ренатой почти до конца и почти узнала, что такое смерть.
А черный пушистый зверек, ярко сверкнув зелеными глазами, скрылся в чаще леса, все дальше и дальше удаляясь от несущего смерть города.
Топь рассмеялась бы, если б могла. Ведь это действительно было забавно.
Сидя за пустым прилавком, хлеботорговец горестно подсчитывал убытки. Владелец мясной лавки, войдя в широко распахнутые двери, грохнул на прилавок корзину.
– Как живем-можем?!
– Убирайся отсюда! – Маленький человечек в долгополом фартуке яростно набросился на румяного великана.
– Да ты что?! Белены объелся?
– С тех пор, как ты и твои ребята перебили всех кошек в городе, я каждый день теряю все больше и больше! У меня нет места в амбаре, где не было бы крысиной норы! А кто мне за это заплатит?
Топь рассмеялась бы, если б могла. Ведь это действительно было забавно.
Мать, прижимая к груди рыдающего ребенка, ворвалась в комнату. Отец и сыновья поднялись ей навстречу.
– Немедленно заделайте все норы в подвале! Малыша укусила крыса!
Топь рассмеялась бы, если б могла. Ведь это действительно было забавно.
В город, оставленный без защиты, ринулись крысы. С ними пришла и «Черная Смерть».
Одни ушли сразу. Другие еще цеплялись за свою землю. Собирались добровольные дружины, сжигались зачумленные дома. Однажды, ветреным утром пламенем занялся весь город. И если до этого люди сохраняли еще крупицы надежды, то теперь каждый знал: пришла пора или уходить, или умирать.
И вот теперь, спустя много лет, покой был нарушен вновь. Топь осторожничала. Она хотела знать, кто эти чужаки, и не придут ли за ними другие.
И когда наступила ночь, Топь протянула свои щупальца в поисках их спящего сознания. Она легко коснулась разума старика, мощного, острого, заключенного в таком дряхлом теле. Она потянулась дальше в поисках мальчика, но вокруг было пусто…
Вырванный внезапно из глубокого сна, старик резко поднялся и широко распахнул глаза. Опустив ноги на каменный пол, он огляделся. Это была зала, в которой накануне вечером они нашли потрепанную тахту и кресла и остались на ночь. Мальчик мирно спал. Движением, доведенным до автоматизма, старик положил поверх одеяла упавшую руку мальчика, поправил мешок под головой, дотронулся до покрытого испариной лба. Мальчик был тут. От его легкого дыхания дрожали ворсинки на одеяле. Вот он по-детски прерывисто вздохнул и чуть повернул голову. Старик закрыл глаза – мальчика не было…. Открыл – мальчик был тут…
Утром, наблюдая за хлопотами внука и вдыхая аромат гречневой каши, старик спросил:
– Где ты был, милый?
– Как где? Спал.
Мальчик замер с солью в руках, недоверчиво улыбаясь. Старик на минуту склонил голову, будто прислушиваясь.
– А что тебе снилось?
Помешивая ложкой в котелке, мальчик задумался. Каша начала закипать, но мальчик уже ничего не видел и не слышал. Медленно, слегка растягивая слова, он начал.
…
Образы приходили расплывчато, хаотично. Некоторые детали терялись в дымке, другие представлялись ясно и четко, во всех мелочах. Озеро. Нежно-голубой свет, пронзающий хрусталь. Конское ржание, вьющаяся кольцами грива. Длинные крылья, пух, загорающийся под пальцами. Огромная кошачья голова, ласково трущаяся о ноги, шелест перьев. И вдруг – ярко, резко, контрастным пятном на сетчатке – образ: голубые глаза, темные, слегка вьющиеся волосы, открытая улыбка. Дымка. Неясные призраки людей, домовых, гномов – бесконечная череда, теряющаяся во мраке. Сам мальчик и его дед. На ладони старца, сверкая, перекатываются перстни. Ощущение сухого ветра и песка, сыплющего в глаза. Жарко. Режущее глаз сияние хрустального яйца, и, темными пятнами, следы ладоней на его округлых боках.
И будто откровение, весть, предназначенная одной лишь Топи – высокий человек, поток золотого песка, стекающий на плечи, резкий смех и безумный огонек в глазах цвета стали.
– … и откроет то богатство, которое воры не могут похитить, на которое тираны не смеют посягать, и которое по смерти за людьми останется.
Выпущенный из рук пергамент свернулся трубочкой, не успев даже коснуться стола.
– Чтобы узнать то, о чем я вам только что рассказал, потребовались годы работы и жизни многих. Кое-что остается неясным и по сей день. Можно только догадываться, чем является это самое богатство. Роль странников тоже понятна не вполне. По их собственным словам, они готовят Путь. Уже более восьмисот лет они ждут того, кто пройдет по Пути, дабы открыть то, что всегда было и будет, не может быть украдено и даже по смерти останется.
Казначей низко склонился к Горбуну, тяжелая золотая цепь кольцами свилась на столешнице, голос господина Всеволода понизился до хриплого шипения.
– Путь начат. Найдите того, кто придет с другой стороны, чтобы стать Воином. Найдите того, в чьих руках Ключ, и тогда он проведет нас по своему Пути.
Покинув покои господина королевского Казначея, Горбун не смог сдержать истерического смешка. Гвардеец при входе покосился удивленно. Открыв глаза, Горбун обнаружил себя стоящим одной ногой в бездне и сейчас, ступая по тоненькому стыку двух мраморных плит, он боролся с желанием широко раскинуть руки, чтобы сохранить равновесие.
Продев флейту в петлю на поясе, девушка бережно взяла кобру, и, повесив ее себе на шею, позволила той свернуться ожерельем. Старуха, перемежая речь шутками-прибаутками, ходила по кругу с жестяной миской. Истертые, потерявшие форму монеты звонко падали на дно жестянки. Огромный черный кот, расположившийся на старухином плече, равнодушно позволял себя гладить. В просторной зале собралась большая часть дворцовых гвардейцев. Насколько я успел понять, это были едва ли не единственные свободные полчаса во всем расписании казармы, позволявшие встретиться и поговорить почти с каждым солдатом дворцовой охраны. Нинель и ее бабка – древняя слепая старуха – были здесь, кажется, своими людьми. Девушка ничуть не удивилась, увидев меня в казарме, видно Анатоль, как и обещал, успел уже зайти в трактир и предупредить Рола о моем новом статусе. Я порадовался возможности лишний раз связаться с домовым и кивнул девушке.
Ремни амуниции распутывались с трудом. Пальцы не гнулись, а внимание предательски рассеивалось. Мне хотелось снять меч и, наконец, расслабиться. Каменная стена казалась неправдоподобно уютной, о нее так и тянуло опереться.
Мне даже не дали освоиться в новой обстановке. Едва успев получить амуницию, я был вызван на аудиенцию к самому главнокомандующему и сразу же был определен в ряды королевской стражи. Распоряжением десятника вторую половину дня я стоял в карауле. Никогда еще мой рабочий день не был столь однообразен и скучен. После краткого инструктажа я четыре часа проторчал у высокой сводчатой двери, даже не догадываясь, что же я собственно охраняю. Дворец был поразительно пуст. За все время я видел пару-тройку страшно расторопных придворных и всего один посетитель переступил порог охраняемых мной покоев. В свое время успешное окончание аспирантуры освободило меня от несения службы, к сожалению, здесь я не мог даже заикнуться об этом. По слухам мне невероятно повезло, не один год примерной службы требовался, чтобы пробиться в штат королевской охраны, и никогда еще до этого вольнонаемный дружинник не становился гвардейцем – элитой Далионской армии. Судя по всему, капитан Вадимир – крестьянский сын – совершил небывалый шаг по карьерной лестнице всего лишь сменив казармы дружинников на казармы гвардейцев.
Кожаный ремень, наконец, скользнул в кольце, и я чуть не уронил оружие на пол. Никто не заметил моего промаха. Положив меч рядом на стол, как здесь делали многие, я устало опустился на широкую лавку. Мой напарник, с которым я делил все четыре часа на карауле – молодой крепкий парень, младший отпрыск провинциального барона сызмальства готовившийся к службе в столице – прошел между столами ко мне. В руках он держал деревянное блюдо с парой мисок и кусками разваливающегося, дышащего паром хлеба. Я с тоской подумал о том, что мне тоже надо бы сходить за своей долей. Молча – на правах знакомого – присев за стол, Алан принялся за еду.
– А ты чего? Смотри, еще полчаса и вечерняя поверка. Сейчас не поешь, до утра голодным останешься.
– Веришь? – сил нет.
Живо мелькавшая ложка замерла в воздухе.
– Да ладно… Ты ж, считай, не делал ничего. Это ведь тебя в оборот еще не взяли, некогда всем. Да и десятник осторожничает, уж больно тобой главнокомандующий интересуется… сокол. – Ухмыльнувшись, он снова уткнулся в миску, считая тему исчерпанной.
Я нехотя поднялся и побрел на раздачу, получать свою пайку. У длинной стойки меня перехватил Вадимир.
– Ты где сел? Разговор есть.
Алан уже успел очистить блюдо и теперь стоял у открытого очага, внимательно слушая общую беседу. Вадимир сел напротив, неодобрительно скользнул взглядом по мечу: уходя за едой, я так и оставил его на столе.
– Почему оружие без присмотра бросил? Может тебе его вовсе не надо? Еще раз увижу – пеняй на себя.
– Больше не повторится, – я почувствовал, что уши мои пылают. Несмотря ни на что, капитан мне нравился, я вдруг понял, что не хочу подводить этого человека.
– Я, брат, тебя не видел сегодня… Занят был… Но ты тут под моим присмотром и под моей ответственностью, завтра я примусь за тебя всерьез. – Он надолго замолчал, пристально глядя в глаза, я не смел отвести взгляд. – Да ты ешь, время-то идет… Ну и как служба? Что делал?
– На карауле стоял. – Я разломил хлеб.
– Что, сразу? – Вадимир заметно удивился. – Главнокомандующий приходил, что ли?
– Приходил. Хвалил.
– Тебя? – капитан ухмыльнулся недоверчиво.
– Да нет… вообще. Гвардию.
– А. – Вадимир вновь о чем-то задумался. Солдаты и офицеры вокруг пришли в движение, кто-то сметал со столов крошки, кто-то поправлял амуницию, было видно, что эти пол часа относительно свободной жизни скоро закончатся. Я торопливо доедал подостывшую кашу, поглядывал на ушедшего в себя капитана. Тот пристально всматривался в столешницу – не видя, по лицу совершенно невозможно было угадать его мысли.
– Вот что, года рождения не знающий и родства не помнящий, ты ведь не из Белгра… Страт все про тебя наврал.
– Наврал, – я отложил ложку в сторону, выпрямился на скамье. Этот разговор должен был состояться рано или поздно, и я корил себя за то, что не потратил четыре часа в карауле на составление правдоподобной легенды. Но Вадимир не задавал вопросов.
– И грабителем с большой дороги ты никогда не был и оружия в руках – не держал.
– Да.
– И в столице ты впервые.
– Да.
Он снова замолчал надолго. Я не смел перевести дух.
– А молодой этот… Он кто?
– Анатоль? Друг.
– Давно познакомились?
– Дня два.
– Как?
– Работали вместе, переписчиками при библиотеке.
– Переписчиками? Значит, и грамоте научен, и пишешь бойко?
– Есть такое дело.
– Ладно. – Будто выяснив для себя что, капитан поднялся, одернул рубаху, – Ну, смотри, завтра начинаются для тебя тяжелые солдатские будни. Что грамоте обучен – хорошо это. Скажешь десятнику, чтоб вместо занятий грамотой ко мне тебя посылал. Я тебя другой науке учить стану.
Проводив Вадимира взглядом, я кинулся убирать со стола. Мой десятник уже созывал людей на поверку.
Глава 12
Тонкие серебряные щипчики слегка поддели и приподняли край страницы. Окунув намотанную на пинцет корпию в раствор, Ссаром принялся бережно обрабатывать слипшиеся листы.
Наводнение, семь лет назад затопившее нижние этажи Цитадели, нанесло огромный урон обширной библиотеке. И лишь кропотливая работа архивариусов позволила сохранить бесценное богатство. Большинство поврежденных раритетов было успешно восстановлено, если не считать тех немногочисленных книг и свитков, работу над которыми Ссаром не мог поручить никому.
Полтора часа упорного труда позволили Ссарому открыть новую страницу «Истории Создания». Вооруженный лупой и терпением, он взял в руку перо. На чистый лист капля за каплей полились древние письмена. Под частично уничтоженным текстом почти в целости сохранилась иллюстрация. Картина, выполненная в слегка вычурном стиле, изображала древний герб Далиона.
Грифон и Единорог поддерживают щит, на серебряном поле которого сгорает в ярком пламени Феникс.
Сила. Чистота. Вечность.
Орланд, отвоевав у Эдгара королевство, дал ему новое имя, новую столицу, новые границы. Но герб… Герб, украшавший щит разбитого противника, он менять не стал.
Резкий порыв ветра, хлопнув ставнями, с силой распахнул окно. Юная виноградная лоза, не успевшая еще прочно зацепиться за камень, упала на подоконник, свившись там кольцами. Ссаром приподнял голову. Только сейчас он заметил, как дрожат от напряжения руки и как жестоко ноет поясница, отдавая болью во всем теле. Разминая затекшие пальцы, он осторожно поднялся и, закрыв работу в конторку, подошел к окну.
Свежий ветер гнал барашки по темной поверхности Внутреннего моря. Погода портилась. Над островом собирались тучи. Но яркие блики на высоких шпилях соборов – гордости Храта – показывали, что на берегу, в столице, еще светит приветливое солнце. Часы, недавно установленные на одной из башен Цитадели, заскрипев натужно, принялись бить полдень. Густой протяжный бой часов напомнил Ссарому о предстоявших делах. Он обернулся к дверям.
Открывшись вместе с последним ударом колокола, они впустили немолодого уже мужчину. Окинув взглядом погруженную в серый сумрак комнату и никого не заметив, вошедший смутился. Это позволило Ссарому внимательно рассмотреть сына.
Его костюм, изобиловавший вышивкой, кружевами и позументами, неприятно поразил отца. Светская одежда напоминала о том, что Николай, дальний потомок алхимика Игната, еще до Исхода сожженного за ересь и колдовство, не пожелал принять сан и, следовательно, стать наследником престола. Болезненно робкий, он бежал ответственности. Чрезмерное, не подобающее общение с купцами, странниками и им подобным сбродом породило нелепые идеи и эту режущую глаз любовь к роскоши.
Ссаром с отвращением вспомнил последний доклад столичного коменданта: толпы, приходящие глазеть на дом принца, на выезд принца, на одежду принца. Король глубоко вздохнул.
– Подойди ко мне, сын мой.
Николай вздрогнул и, наконец, заметил отца. Сделав несколько шагов, принц опустился на колени и поцеловал руку короля и первосвященника.
– Вы хотели видеть меня, отец?
– Да. – Ссаром неслышно тронул редкие светлые волосы над высоким лбом сына. – Встань же. Скоро неделя, как твой кузен и мой племянник Ллерий наследовал престол Далиона. Боюсь, мои годы уже не позволят мне навестить могилу сестры и обнять осиротевшего племянника. И все же, такой визит необходим. Поэтому я благословляю на дальний путь тебя. Заодно ты, наконец, познакомишься со своим двоюродным братом.
– Моя жена…
– … не поедет с тобой.
– Это… все, отец?
– Да. Можешь идти.
Ссаром протянул руку для поцелуя. Николай вышел, жестоко теребя кружевные манжеты.
«Можешь идти». Отец отдал приказ, сын повиновался. Они оба понимали это. Все чаще их разговоры принимали подобный характер.
– Ты сам захотел этого, мой мальчик. Ты сам… – Ссаром невольно высказал вслух терзавшие его мысли.
Да. Все главное, важное, все то, чем так хотелось поделиться с сыном, уже было сказано вчера, здесь, в этой же самой комнате в разговоре с Брониславой. Совершенно неожиданно Ссаром нашел в невестке того союзника, которого потерял в сыне.
Его сестра всегда была недальновидна. Жажда власти застила ей свет и разум, отняла чувства, материнского инстинкта – и того лишила. Ссаром любил своего единственного сына, и каждая их размолвка ложилась на грудь тяжелым грузом. Но как ни потакал отец причудам принца, расстояние между ними лишь увеличивалось, а конгрегация по делам веры зорко и жадно следила за частной жизнью князя Николая. Вот почему брак с Брониславой стал тем переломным моментом, с которого Ссаром, отчаявшись снискать расположение сына, решил, по меньшей мере, обеспечить его будущее.
Невестка ненавидела мать. Это сблизило было их с Николаем, и Ярослав, наследник престола, стал плодом искренней, хотя и скоротечной любви. Но, умная женщина, Бронислава очень быстро поняла, что Николай не понимает ее по-настоящему. Глубоко раненная казнью любимого брата, она жаждала отмщения. Николай же испытывал брезгливое пренебрежение ко всему, что олицетворял собой его отец, ко всему, что могло бы помочь ей расквитаться с матерью. Они охладели друг к другу. Но у престола появился наследник, чья преданность делам церкви еще не вызывала сомнений – Ярослав любил пышную торжественность служб и вполне вверял свою душу воспитателям-стратам. Послушник тайного монастыря, он неделями пропадал в скитах, выполняя поручения святейшей конгрегации по делам веры. Иногда Ссаром спрашивал себя, не доносит ли внук на отца? Эта мысль не занимала его надолго, Николай давно стал пешкой в политических играх, пешкой, которой в этой партии не принадлежал ни один ход. Он не представлял собой угрозы, а значит, и ему ничто не угрожало. Этого было достаточно.
Ссаром почти забыл о существовании Брониславы, когда она ворвалась вдруг к нему вместе с известием о смерти Августы. Рыдая, стройная русоволосая женщина упала в ноги. Слова ее были несвязны, а горе безутешно. Ссаром усадил Брониславу в кресло, выгнал стражу за дверь. Немало прошло времени, прежде чем невестка успокоилась. Она пила чай, заваренный на липовом цвете, утирала покрасневший нос кончиком шелкового платка. Ссаром склонившись навстречу, рассматривал её лицо – темные глаза быстро высохли, рот сжался в тонкую линию, лишь дрожание рук выдавало неунявшуюся еще душевную боль и обиду.
– Она должна была умереть.
– Она и умерла, – Ссаром заботливо, с несвойственной монархам предупредительностью подлил в фарфоровую пиалу чая, – не хотите же вы сказать, что желали бы сами казнить собственную мать?
Она желала. Взгляд метнулся из-под вуали русых волос. Она склонилась над чашей, вдыхая густой аромат липового цвета. Ссаром сплел пальцы, глядя на гладко зачесанный пробор невестки – на висках поблескивала седина. Два вьющихся локона сбегали на плечи, падали на грудь. Красивая, гордая – княгиня никогда раньше не выдавала себя, не показывала норова. Ссаром и предположить не мог, что за женщина составила короткое счастье его сына, стала матерью его внука. Теперь он прикидывал: Орланду едва исполнилось семнадцать, когда он взошел на эшафот. Рассказывали, будто пятнадцатилетняя Бронислава до самого конца держала его за руку. Каково это – сестринским пожатием гасить дрожь готовящегося к смерти тела, чувствовать последнюю судорогу обезглавленного брата. Тогда, взяв невестку в дом, он еще некоторое время приглядывался к ней, но быстро потерял интерес к тихому семейному мирку Николая – Бронислава была верной женой и заботливой матерью. Сейчас её сын вырос, а любовь померкла – не потому ли с такой пугающей силой вернулись старые обиды?
– Я могу быть откровенна с вами?
Ссаром улыбнулся:
– Мне будет приятно вспомнить старые времена, – она подняла удивленный взгляд. – Я не только монарх, но и первосвященник, – пояснил Ссаром, – когда-то каждый мой день начинался с чьей-нибудь исповеди. Вы можете говорить так искренно, как если бы беседовали с Богом.
– Правит Бог, – прошептала Бронислава.
Ссаром вздрогнул. Эти слова лентой опоясывали герб Белгра, они встречали каждого, пришедшего в храм.
– Отче, – Бронислава отставила пиалу, взяла сухие старческие руки в свои, мягкие ладони женщины, разменявшей четвертый десяток. Она склонилась навстречу, взгляд, устремленный в пол, был пуст, слова рождались с трудом, но она говорила и говорила, преодолевая себя, ночь напролет.
Утром Ссаром – измученный и воодушевленный исповедью – покинул кабинет с твердым намерением призвать Святейший Синод. Давно вынашиваемые мечты о реванше за поражение Эдгара в той, отгоревшей восемьсот лет назад войне, не давали покоя многим поколениям первосвященников, и каждый всходил на престол именно себя полагая спасителем мира, проводником нового порядка в освобожденные земли. Бронислава указала ему легкий путь. Коварству этой женщины можно было лишь позавидовать. Её план гарантировал быструю и почти бескровную смену власти в Далионе. Но еще пять дней потребовалось для того, чтобы состоялся сегодняшний разговор с сыном. Бронислава взяла на себя переговоры – она умела убеждать. Тихие, глубокие рассуждения – плод долгих раздумий – увлекали не хуже пламенных речей. Половиной голосов в Синоде Ссаром был обязан невестке.
Прежде чем отдать повод груму, рука, унизанная перстнями, потрепала Вороного по холке. Легко и быстро Ведьма взбежала по ступеням. Платье, повинуясь потоку воздуха, обрисовало высокую стройную фигуру. Массивные браслеты на запястьях, да широкое ожерелье на шее не позволяли ветерку сдуть голубоватое облачко, окутывавшее Ведьму. Головной убор, напоминавший остроконечные шлемы древних воинов, украшала ярко светящаяся ящерка.
Ведьма остановилась на мгновенье, ступив под своды «старой» части дворца. Острым взглядом охватила все произошедшие изменения. Лучшие мастера съехались в столицу, чтобы покрыть росписью древний, почерневший от времени камень. Сорванные со стен, изъеденные молью, гобелены валялись на полу неприбранными, кто знает, возможно, над иными трудились и особы королевских кровей… Августа никогда не интересовалась мужниной родней. Бесспорно, давно покинутая и забытая часть замка приобретала, наконец, жилой вид. С другой стороны… Ведьме всегда нравились эти темные, гулкие коридоры. Она любила бродить меж высоких колонн, черной кошкой пробираясь в самые дальние закоулки старого замка. Ей были ведомы многие секреты его стен.
Из толпы суетящихся мастеров вынырнул вдруг личный секретарь Его Величества и, отвесив церемонный поклон, вовсе не свойственный его грубоватым манерам, ухмыльнулся:
– Снова верхом, дорогая? Неужели самая преуспевающая ведьма в городе не может позволить себе держать экипаж?
Она не обратила внимания на его ужимки. Вложив в предложенную Изотом руку мешочек с магическими принадлежностями, Ведьма устремилась вперед. Хохотнув, секретарь отправился следом.
Ллерий любил эту часть дворца – насколько было известно ведьме, в этих стенах он вырос. Она задумалась: а помнил ли Ллерий, что это крыло принадлежало его отцу? Ей ничего не стоило найти новые покои монарха – дворец узнал и радостно принял сына прежнего своего хозяина. Каждая зала кричала: Он был здесь недавно! – и Ведьма улыбалась детской радости древних стен.
Ллерий ждал её, стоя, с двумя полными бокалами в руках. Он был достаточно мужчиной, чтобы ценить её красоту, и вполне монархом, чтобы не увиваться за ней в открытую. Пригубив предложенное вино, Ведьма присела, опустила бокал на широкий подлокотник кресла. Густой, цвета темного агата напиток, попав в струю сочившегося из окна света, заиграл всеми оттенками рубина.
Державный властитель сорока провинций нервно скомкал снежно-белую салфетку. Изот, подойдя к окну, плотнее задернул портьеру, прервал игру света в бокале.
Чуть, едва заметно, склонившись к Ллерию, Ведьма приступила к работе:
– Итак. Прошлое? Будущее? Ваши враги? Или может друзья?
– Нет. – Ладонь Ллерия мягко остановила руку Ведьмы, потянувшуюся к хрустальному шару. – Не в этот раз.
Он принялся вышагивать по комнате.
– За все годы нашего знакомства я не раз прибегал к вашим услугам, дорогая. И ваше искусство всегда превосходило мои самые смелые ожидания. – Не рискуя прервать короля, Ведьма склонила голову в знак благодарности. – Но теперь… теперь я обращаюсь к вам не как к блестящему мастеру, но как к другу… Вы ведь согласитесь быть моим другом, Наина?
– Вы оказываете мне великую честь…
Монарх нетерпеливо повел рукой, отметая неуместные церемонии.
– В свое время я поверил вам немало личных тайн, и вы честно хранили их. Именно это явилось первой причиной, чтобы поведать вам о деле чрезвычайной важности.
Ллерий надолго умолк, будто не решаясь продолжить. Изот, не вытерпел. Пересел в кресло напротив.
– Дело-то в общем – пустячок. Бежал государственный преступник. Обычный грабитель, но украденное им представляет собой огромную ценность не только для его Величества лично, но и для всей страны. Задача наша – по возможности тихо, не привлекая внимания, найти и вернуть похищенное. Безусловно, хотелось бы и с вором поговорить. Его Величество справедливо рассудил, что лучше всего – обратиться к вам. Вы – находите нужного человека, наши гвардейцы – берут его тепленьким.
Слева, на маленьком столике, стояла шкатулка черного дерева. Изот бережно поднял ее и, протянув Ведьме, открыл. Щелкнул замок. На алой бархатной подушке покоился серебристый браслет. Подавшись вперед, Ведьма бережно приняла вещицу в руки.
Биение пульса. Внутренний ритм, задающий темп каждодневному течению жизни. Равномерное подрагивание тоненькой синей жилки. Именно его «услышала» Ведьма, взяв в руки часы.
Да. Это были часы. Непривычно маленькие. Механизм ювелирной работы в грубой оправе дешевого металлического браслета. Тоненькие стрелки еще помнили незамысловатую музыку пульса и, подчиняясь ей, невольно ускоряли свой ход.
Эти часы всегда немного спешили.
Ведьма также помнила этот ритм. Не далее как вчера она держала владельца этих часов за руку, проводя пальцами по его ладони. Она отшатнулась прежде, чем сообразила, что делает. Изот поймал её запястье:
– Что?! – мутные, цвета бутылочного стекла, глаза вдруг необыкновенно цепко впились в лицо. – Что вы увидели, дорогая?!
– Изот! – одернул распустившегося секретаря Ллерий.
Тот поспешил разжать пальцы, встал и, паясничая, раскланялся, оборачиваясь то к повелителю, то к Ведьме.
– Иногда ты переходишь все границы, – фыркнул Ллерий, занял освободившееся кресло, Изот стал позади. Ведьма пригубила вино. – Итак?
– Это очень опасный человек, – король и советник переглянулись. Ведьма сделала еще один глоток, провела языком по губам, размышляя, как ей отвечать дальше. Наклонившись к монарху, она взяла его ладони в свои, успев ощутить волну нервной дрожи в кончиках пальцев. – Он в столице сейчас, или где-то очень близко от города. – Она должна была сказать хоть долю правды, чтобы солгать в главном. Прикрыла глаза на миг, чувствуя, как согреваются, становятся влажными сухие, холодные руки Ллерия, прошептала, – движется с Юга и не задержится надолго, его цель на Севере.
Изот присел на подлокотник, склонился близко. Ведьма скорее угадала, чем увидела это – по упавшей на лицо тени. Непроницаемо черные, её глаза держали немигающий взгляд Ллерия. Гася огоньки разгорающегося веселья, она вздохнула глубоко и прерывисто, сбивая ровный ритм дыхания, медленно закатила глаза, демонстрируя голубоватые белки, крепко сжала пальцы, почуяв, как монарх испуганно встрепенулся в её руках.
– Дым… запах кислой капусты… топор и… удавка… Трущобы! – Распахнув глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как отшатнулся побледневший Ллерий, она отпустила его, обессилено упав на кресла, – ищите его в трущобах…
Почти веря себе, Ведьма улыбнулась уголком рта и заснула, уронив голову на грудь.
– Дешевка, – констатировал Изот, приподняв за подбородок темную головку, склонившись щекой к губам ведьмы, ловя кожей её дыхание, – базарная ворожея за медный грошик сыграла бы лучше.
– Не за то мы платим ей золотом, – ответил Ллерий, вытирая салфеткой взмокшие ладони.
Привычный к едкому дыму походного костра, Сет поморщился, услышав запах кислятины – запах самых бедных таверн столицы. «Топор и удавка» – никто не знал его здесь, по крайней мере – в лицо, хотя сам он знал здесь многих. Знаменитый атаман о'Ктранского леса, Кат никогда не упускал случая послушать столичные байки, и в море лжи и бахвальства умел замечать имена, сопоставлять совпадения и вымывать из домыслов истину.
Топь была способна на большее.
Возродившись, Сет только и знал, что перебирал, опробовал новые свои умения. Он почти не спал. Лежа у трепещущего костра, пялился в звездное небо, боясь сомкнуть взгляд: ему снились странные сны, в которых он уже не был собой. Иногда он был тварью, вторгшейся в его тело – торфом, водой и грязью, но гораздо чаще – людьми. Мужчинами, женщинами, маленькими детьми – всеми и сразу. Это было много страшнее, нежели быть Топью. Он сходил с ума, выполняя сотню дел разом: случалось, он убивал себя, занимаясь с собой любовью одновременно. И тогда к экстазу примешивалась слепая ярость и животный страх.
В бессонные ночи у него было время на тренировки. Когда никто не видел, он упражнялся с огнем, вызывая видения из пляшущих языков пламени, то замедляя, то ускоряя их танец. Он чувствовал, что смог бы при желании заставить их бежать резвее доброго скакуна. Ветер послушно следовал его приказам, стелился верным псом. Капли воды ртутью перекатывались по стенкам перевернутого котелка, и даже земля с натугой, но отзывалась на призывы.
Элементарные стихии подчинялись ему, как подчинялись некогда Топи, будто бы все еще были с ней единым целым, составляли часть её существа, и помнили связь, даже тогда, когда душа была исторгнута из простертого на многие лиги тела.
