Текст книги "Сибирский папа"

Автор книги: Наталия Терентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Я слушала его разглагольствования вполуха и думала о своем. Вот, наверное, чего боялась мама, когда не хотела, чтобы я общалась с отцом. Она не хотела, чтобы моя душа была разорвана. Потому что у человека одна мать и один отец. Одно небо и одна земля. Одна родина, другой не может быть. Одно солнце. Одна любовь.

А у меня? Я взглянула на Кащея. Зря даже он разливается соловьем.

Мы подошли к гостинице, он крепко сжал мне ладонь, проговорил самым интимным голосом:

– Жди. Сегодня будут сюрпризы. – И посмотрел мне долгим взглядом в глаза.

Поскольку время было десять минут двенадцатого, я могла догадаться, какие сюрпризы намечал Кащей.

– У меня припасено прекрасное вино… Тебе понравится… Я уже попробовал, такой букет… послевкусие… – Он говорил вроде как о вине, а сам всё сильнее сжимал мою руку.

Я сказала:

– Не надо так много говорить о винах. Ты же не винодел?

– Нет… – очень глупо засмеялся Кащей, и я видела, что он смотрит на меня каким-то особым взглядом. Что было в этом взгляде? Как это называется? Желание?

Я видела, как из переулка выехала машина отца и остановилась у гостиницы.

Я освободила свою руку, внятно сделала два шага в сторону, попросила:

– Иди, пожалуйста, спокойно.

Кащей кивнул. Конечно, он бы и сам меня отпустил – ведь здесь могут увидеть. Меня сейчас это устраивало.

– Всё, пока! – сказала я и убыстрила шаг.

– Пока… – проговорил он и добавил мне вслед. – Ты умничка, ты всё понимаешь.

«Это ты ничего не понимаешь!» – могла бы сказать я, но только обернулась, послала ему воздушный поцелуй. Я понадеялась, что отец из машины этого не видит. Ничего говорить ему про Кащея я не собиралась. Потому что говорить – нечего.

– Я приду к тебе! – все-таки уточнил Кащей напоследок.

Как приятно, когда тобой владеют чувства – неодолимые, сильные, несущие тебя против твоей собственной воли. И как же приятно, когда воля становится сильнее чувств, и ты подчиняешься разуму. Вот как сейчас.

Я быстро перешла улицу к гостинице, резко свернула к машине отца, он изнутри открыл дверь, и я села на переднее сиденье. В окно я видела растерянное лицо Кащея. Он приостановился, потом стал вглядываться – он же плохо видит – полез в карман за очками, а мы уже поехали.

– Всё хорошо? – спросил отец. – Ты так внезапно написáла.

– Да, я подумала, что завтра будет мало времени. У нас еще программа – концерт, экскурсия, а даже если я и не поеду на нее…

– Правильно. – Он похлопал меня по руке. – Очень красивый наряд. Я не поверил своим глазам, думал, ты не будешь носить. Купил на свой вкус.

Я лишь улыбнулась. Слишком много противоречивых чувств и мыслей. Слишком сложно быть искренней, а так не хочется врать.

– Твой молодой человек? – спросил спокойно отец, без подковырок, без иронии.

Наверно, ему легко спрашивать спокойно, ведь он совсем меня не знает и не любит. Не знаю, как такая очевидная мысль не приходила раньше мне в голову. Раньше – это недавно, еще сегодня. Иногда время так уплотняется, что кажется, как будто за день проходит целый месяц. Чего только сегодня не было.

– Нет, – ответила я, вдруг ощущая, как я устала.

Может быть, зря я сбежала из гостиницы? Пришла бы к себе в номер, живу я одна, спасибо Кащею, заперла бы дверь поплотнее, выключила бы звук телефона и уснула бы. Как я сейчас буду знакомиться с братом, с женой отца? Зачем это всё? У меня ни на что нет сил. Сон навалился так внезапно, что я едва успела пристегнуться.

Проснулась я, когда отец осторожно потрогал меня за плечо.

– Приехали, Машенька, – ласково сказал он и погладил меня по щеке. – Не могу еще привыкнуть… Я скажу тебе, пока мы не пошли в дом. Я не прощу ни Вале, ни себе, что все эти годы с тобой не общался. Знаешь, я не такой уж сентиментальный человек, но… Ладно. Выходим.

Ехали мы, вероятно, совсем недолго, но хорошо, что я поспала. Мозгу, перегруженному такой противоречивой информацией, нужно было отключиться хотя бы на десять-пятнадцать минут. Я знаю за собой такое свойство. Я никогда не сплю днем, но иногда я могу поспать прямо за столом в библиотеке или дома в кресле – коротко, десять минут, за это время как будто происходит какая-то перезагрузка в голове, и просыпаешься абсолютно свежей. Вот как сейчас.

Я улыбнулась. Мысли, от которых мне захотелось убежать в сон, показались неправильными. Отец говорит спокойно, потому что он вообще такой. Я же видела, как он разговаривал в полиции, как вел себя с губернатором и с Вартаном – в принципе всегда одинаково. Почему они расстались с мамой? Каждый раз, когда он о ней говорит, я чувствую что-то недоговоренное, что-то сложное. Надо спросить. Ведь я имею право знать, почему встречал маму из роддома один человек, а растил другой. Почему у меня два отца.

– Ты мне расскажешь, почему вы расстались с мамой? – спросила я его, когда мы вышли из машины и он доставал из багажника пакеты с едой.

Отец положил пакеты обратно и подошел ко мне, обнял за плечи, слегка прижал к себе.

– Конечно, Машенька.

– Меня обычно не зовут так, – проговорила я, чувствуя что-то совершенно необычное.

Я чувствовала с ним… родство? Нет, этого слова не хватает. Это больше и глубже. Не знаю, какие слова для этого нужны. Есть вещи в нашем мире, для которых, по крайней мере, в современном языке, нет слов. Может быть, есть в древних восточных языках. В китайском, скажем. А в моем, тоже очень древнем и сложном, многозначном и живом, постоянно развивающемся, впитывающем чужие корни, легко играющем смыслами, такого понятия нет.

– Не так? А как тебя надо называть? – немного растерялся он.

– Пожалуйста, можно Машенькой. Так что было с мамой?

– Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе это на бегу?

– А это долго рассказывать?

– Да. И нет. Не знаю. Смотря как это рассказать. Давай зайдем в дом.

Я была уверена – я не узнаю ничего такого, что мне придется пожалеть, что я пришла к нему в дом. Иначе мама бы меня сюда не отпустила. Просто они – и мама, и папа, и отец – как-то не думали в этой ситуации обо мне. Ведь они знают какую-то правду, а я – нет. Может быть, эта правда какая-то некрасивая? И лучше о ней не говорить? Придумали тогда хотя бы какую-то историю… Обычно так и делают. Если скрывать невозможно, а обсуждать ужасно, то придумывают историю, похожую на правду, которая эту правду скрывает. Обычное дело в истории человечества. Мы знаем свою историю по мифам, выдуманным другими людьми. История – это преображенная чужим сознанием реальность прошлого. И когда мы изучаем историю, мы изучаем не только то, как было, но и то, как об этом думали люди, которых давно нет. Или то, как они хотели, чтобы думали мы.

На крыльцо современного двухэтажного дома, довольно большого, построенного в стиле скандинавской архитектуры – приятного фисташкового цвета, с огромными окнами, почти до пола, с большой застекленной террасой, черной крышей, разноуровневыми частями дома, вышла женщина, издалека очень похожая… на мою маму. Я даже остановилась. Разве так бывает? Но когда мы подошли поближе, я поняла, что схожесть не такая уж большая. Просто похожи фигуры – невысокая, стройная, со светлыми волосами до плеч, быстрая, легкая. Что-то было похожее и в лице, но мама гораздо милее. Я остановила свои внезапно появившиеся ревнивые мысли. Ведь эта женщина не заменила маму, точнее, они расстались явно не из-за нее, я так поняла из всех сумбурных ответов и мамы, и отца.

– Здравствуйте, Маша, – сказала женщина и совсем перестала быть похожей на мою маму.

Мама – милая, простая, искренняя, а жена отца, по крайней мере, при первой встрече, надела две маски как минимум. Мне казалось – вот сними она сейчас эту маску – а там другая. Где-то вдалеке раздался собачий лай, судя по всему, лаяло две или три собаки, но видно их не было.

– Здравствуйте, Ольга Вельяминовна. – Я спросила у отца заранее, как зовут его жену.

– Можно просто Оля, – сказала та. – А это Йорик. – Из-за Ольгиной спины выглядывал мальчик и рыжая, мохнатая, не очень большая собака с коротковатыми лапами. Кого из них она называет Йориком? Я поняла, что отец ни разу не говорил, как зовут моего брата. Он все время говорил «твой брат» и больше никак.

Милый, совершенно очаровательный мальчик лет восьми шагнул из-за спины матери.

– Йор, поздоровайся с Машенькой, это твоя сестра, – сказал отец.

– Привет, – сказала я. Зря, конечно, я не поинтересовалась раньше, как его зовут.

Видя мое легкое замешательство, отец улыбнулся.

– Юрий Анатольевич, если по паспорту, да, Йор? Вот подрастет еще и паспорт получит. А у сестры уже паспорт есть.

Я не думала, что мне могут нравиться чужие дети. Или не чужие… Ведь он мне брат по крови… Как это странно… Как мне его называть? Йорик?

Неловкость встречи быстро прошла. Стала прыгать на отца собака, подбежала ко мне, тыкаясь носом в руку. Думаю, что это явно не она лаяла где-то в глубине огромного сада.

– Она очень доброжелательная, даже слишком, – объяснил отец.

– Маруся! – Весело улыбаясь ртом, в котором не хватало некоторых передних зубов, сказал Йорик.

Я думала, что мальчик меня вдруг так смело по-своему назвал.

– Маруся Анатольевна, кляйншпиц, – сдержанно улыбаясь, пояснила жена отца.

Я удивленно посмотрела на отца.

– Ты уж прости, Машенька, – развел он руками, – так вышло, наша собака действительно Маруся… гм… Анатольевна. Потом расскажу, почему так назвали.

Я увидела настороженный взгляд Ольги и просто кивнула.

– Пойдемте в дом! Вы голодны? – спросила та.

– Нет, спасибо.

Я не была готова к тому, что папина жена будет называть меня на «вы», но может быть, это и к лучшему.

Папин дом изнутри был не похож на то, как он выглядел снаружи. Когда смотришь на него с улицы – кажется, что внутри должно быть всё так же красиво и логично, с основательностью и легкостью одновременно. А он был наполнен огромным количеством вещей – дорогих и ненужных, как мне показалось, начиная с белого кожаного пуфика в прихожей, о который я споткнулась, заходя, потому что собака Маруся прыгала и прыгала, не давая мне пройти. С собаками я всегда нахожу общий язык, и эта, моя полная тезка, пушистая, с глупенькой трогательной мордочкой тоже просто хотела дружить, но уж слишком энергично.

В большом помещении на первом этаже меня поразила огромная, размером, наверное, с нашу дачную печь или даже больше, люстра из разноцветного стекла, свисающая с потолка, состоящая из мириадов крохотных светильников. На стенах было картин столько, что сказать – у меня разбежались глаза – это ничего не сказать. На лестнице, ведущей наверх, на стенах тоже висели картины, первая изображала отца и его жену в русской одежде восемнадцатого века.

Я оглянулась на отца. Он смотрел на меня как-то… виновато, так мне показалось.

– Вот так и живем, как можем, – развел он руками, как будто мы зашли в крохотную бедную квартирку.

– Анатолий Сергеевич – меценат, собирает картины, – на полном серьезе пояснила его жена.

Нет, все-таки она чем-то похожа на маму… Так иногда бывает во сне – снится человек, ты понимаешь, кто это, но выглядит он по-другому. Вот если бы в таком неспокойном сне мне приснилась бы мама, похожая на себя и одновременно непохожая, как бы мне стало странно и страшно. В профиль и со спины – точно мама, повернется, видишь – она чуть помоложе, лет на пять-семь, наверное. Но как взглянет – холод пробирает до пяток, хочется, сказать: «Ой, извините, я забыла дома утюг выключить…» и убежать.

Отец взял меня за локоть, и я успела увидеть усмешку Ольги. Ох, как я не люблю таких ситуаций. Прямо как наш кот. Если вдруг кто-то сердится (в нашей мирной и дружной семье такое тоже бывает, только обычно мы сердимся не друг на друга, а на что-то внешнее), то пес Рыжик лежит поближе к нам, смотрит большими умными глазами, сочувствуя изо всех своих собачьих сил, а кот Антип тут же встает и демонстративно удаляется, резко и недовольно покачивая хвостом, сидит в дальнем углу квартиры, так, чтобы гневные и нервные волны до него не доходили, пережидает грозу. И я больше всего не люблю каких-то неловких, неудобных ситуаций, милых бесед, похожих на ссоры, походы в гости, где тебе не рады… Вот как сейчас.

Я оглянулась на отца. И зачем я всё это придумала? Зачем сбежала из гостиницы? Испугалась Кащея? Испугалась. И саму себя, этих приятных и тревожных горячих волн, накатывающихся изнутри, своей слабости. Ведь я понимаю, что связываться мне с Кащеем не нужно. Никак, ни в каком смысле. А он шажок за шажком, подходит, подходит…

Телефон в моем кармане урчал и бурчал на тихом режиме. Я успела насчитать не меньше пяти звонков. Пришлось достать его и посмотреть, кто звонил. Родители – три раза, один раз Кащей, один раз – незнакомый номер. И на экране было несколько сообщений – от Гены, от Кащея. Ответить надо хотя бы родителям. А что сказать? Что я поехала знакомиться со сводным братом и с женой отца в двенадцатом часу ночи? Что со мной такое случилось? Или соврать? Очень не хочется, но иногда выхода другого нет, для их же спокойствия. Или пусть думают, что я сплю… Я совсем завралась? Или просто не справляюсь с обстоятельствами?

Чувствуя себя неловко во всех отношениях, я прошла на середину гостиной и остановилась. Меньше всего я думала, общаясь сегодня с отцом, что он живет в таком позолоченном дворце. Хрусталь, какие-то высокие вазы, огромный белоснежный кожаный диван, на который не хотелось садиться, потому что он даже с виду был холодный, как гладкий кусок льда с перламутровым отливом.

– Вы будете чай? – спросила Ольга, улыбаясь одними губами.

Я видела, как быстро взглянул на нее отец, видела, как она поймала его взгляд. Я не поняла эти взгляды. А они понимают друг друга, это ясно.

Ко мне подошел Йорик, который стоял всё время где-то позади.

– Показать вам мою коллекцию?

Так, мальчик тоже коллекционер. Не только отец – наш общий отец… Странное чувство.

– Да, сходите наверх, – обрадовался отец.

Дома он выглядел немного суетливо, как будто потерял свою абсолютную уверенность и невозмутимое спокойствие. Почему? Или просто ему так же неловко, как мне? А почему так недоброжелательна жена отца? Ведь она знала о моем существовании. Что может ее беспокоить? Что отец вдруг решит со мной дружить, что я стану у них жить или буду просить у него денег? Может быть, вот это? А зачем мне его деньги? У меня и так всё есть.

Йорик неожиданно взял меня за руку на лестнице и молча повел наверх. Чувствуя в своей ладони маленькую руку своего сводного брата, я перестала думать о недоброжелательности его матери. Чувство на самом деле удивительное.

Комната Йорика была большая, неуютная, разделенная пополам белой этажеркой-перегородкой с пола до потолка. На этажерке стояли крохотные кораблики и… еще кораблики и еще… штук… пятьсот, если не больше.

– Вот, – гордо сказал Йорик, – смотрите. Это я всё собрал.

– А пыль кто вытирает с них? – спросила я.

Мальчик внимательно посмотрел на меня огромными синими глазами. Какой удивительный цвет, интересно, останутся они такими или поменяются? Ни у отца, ни у его жены таких глаз нет.

– У нас убирается Лола, – сказал он. – А раньше убиралась Мадина. Посмотрите, вот это я купил в Японии.

Он стал, как взрослый, подражая, по всей видимости, отцу-коллекционеру, показывать мне модели кораблей и рассказывать, где он купил их.

– А в школе как? – спросила я. – Оценки какие?

Мальчик пожал плечами.

– Хорошие.

Мне, совершенно неожиданно, очень захотелось задраться к этому очаровательному несмысленышу, но я попыталась сдержаться. Приехала я зря, сил у меня ни на что и ни на кого сегодня больше нет, больше всего я хочу лечь и тут же уснуть, а коллекция корабликов – полный бред, мусор.

– Это всё засоряет землю, понимаешь? Твои глупые игрушки. Их делают люди, чтобы получить деньги. Коллекционирование – это бред. Это всё мусор.

Мальчик, не понимая, хлопал глазами.

– Мусор? – переспросил он. – Они чистые.

– Мусор, мусор! Всё, чем набит ваш дом – мусор! Ладно, пошли, всё равно ты ничего не понимаешь!

Я резко повернулась и вышла из комнаты. Зачем я приехала в этот мещанский дом? Я не знаю. Дом моего родного отца. Как звучит-то…

Мы молча спустились по лестнице. Я успела увидеть, что отец и его жена о чем-то тихо, склонившись головами друг к другу, переговаривались в углу большой кухни, находившейся рядом с гостиной и отделенной от нее высокой барной стойкой из светлого дерева. Если бы здесь не было столько лишних вещей, возможно, дом бы был красивым. Но мое сердце эколога просто не выдерживает, когда я смотрю на лишние, ненужные, бессмысленные украшения, их в десятки раз больше, чем нужно, чтобы на самом деле украсить свой дом, в таком количестве это не украшает, а обезображивает.

– Что ты такая хмурая? – спросил отец.

Я промолчала. Какой смысл это ему объяснять?

– Ладно, садись, – он неопределенно махнул рукой. – Выпьем чаю, расскажешь, как ты живешь.

Дома он был совершенно другой. Как будто вдруг резко отдалился. Или это мне кажется, потому что я устала, хочу спать, переполнена противоречивыми чувствами?

– Я поеду в гостиницу, – сказала я.

Отец внимательно посмотрел на меня.

– Ну-ка, пойдем, поговорим.

Во-первых, не надо мне говорить «ну-ка», во-вторых, я всё как-то вообще не так себе представляла. Мне и в голову не приходило, что он богатый – почему не приходило, не знаю, но это многое меняет, наверное… Или я уже совсем ничего не понимаю.

Я молча прошла за ним в дальний угол огромной гостиной. Мне показалось, что углов в ней гораздо больше, чем четыре. За мной неожиданно увязался Йорик, опять взял меня за руку.

– Йор, подожди немного, – попросил отец.

Я посмотрела на мальчика.

– Она сказала, что я собираю мусор, – пожаловался он отцу, крепко держа меня за руку.

– Тысячи корабликов, – пояснила я.

– Шестьсот тридцать восемь, – поправил меня Йорик.

– Я рада, что ты так хорошо говоришь для своего возраста и так хорошо считаешь, но это засорение земли, понимаешь?

Отец улыбался, как будто мы говорили о чем-то очень хорошем.

– А я? – спросил он. – Тоже мусорщик?

– Мусорщики убирают мусор, а вы тащите его себе в дом.

– Я произведения искусства собираю, Машенька, – мягко сказал отец, и мне стало чуть неловко. Если бы он спорил, ругался, мне бы было легче.

– Здесь не всё произведения искусства, – упрямо ответила я.

– Ты не уедешь сегодня? – Йорик смотрел на меня с восхищением, смысла которого я не понимала.

– Ты понравилась Марусе, ты понравилась Йорику, ты понравилась мне… – проговорил отец. – Зачем же тебе уезжать? Пожалуйста, ночуй у нас. Наверху есть прекрасная комната, белая комната для гостей, в ней никогда никто не спал. У нас вообще гостей не так много бывает.

– Почему?

Отец пожал плечами.

– Собираемся где-то в другом месте. Ольга любит путешествия. А я не люблю, когда дом наводняется чужими людьми. Пошли, – он взял меня за руку, крепко и спокойно, и повел на кухню.

Мы уселись там – хорошо, что не на кожаном диване! – за большим прямоугольным столом из выбеленного дерева. На кухне было чуть уютнее, но тоже всё было увешано, уставлено каким-то фигурками, расписными тарелочками, картинами, даже гербами.

Я мысленно отправила всё в утилизатор, универсальный, который переработает всё ненужное и вредное в… чистую воду, скажем, или в энергию. И отхлебнула негорячий чай.

– Ешьте, я сегодня купила в… – Ольга произнесла какое-то иностранное название, подвигая ко мне корзиночку с витыми ватрушками. – Вы простите, Маша, что я так напряженно вас приняла. У меня сегодня не очень со здоровьем, к вам не относится. – Она опять улыбнулась.

Родители учили меня за словами, которые говорят люди, слышать настоящий смысл, то, что они на самом деле хотят сказать. Некоторые просто не умеют выражаться искренне, некоторые не хотят, считают, что всегда надо быть в маске и в форме… Учили когда-то давно, когда я была совсем маленькой, я этого не помню, но я же откуда-то это знаю. Возможно, этому учила бабушка, у которой я проводила четверть года и приезжала «другой», как всегда смеялись родители.

Вот и сейчас я попробовала понять, что же на самом деле имеет в виду жена отца. Может, я сама пришла такая настороженная и недобрая, что все придумала? И она рада меня видеть, нет на ней двух масок, она нормальная и даже приятная… Ведь Йорик – такой приятный и милый ребенок, не может быть у такого ребенка злой и неискренней матери.

– Оставайся, – сказал отец. – У вас не коллективный билет?

– Кажется, нет.

– Значит, его легко можно сдать. А если и коллективный!.. Пусть пропадает, возьмем тебе новый. В воскресенье можно поехать на охоту.

– Куда? – переспросила я, думая, что ослышалась.

– На охоту! Тут такие у нас места…

– Ты охотник, – уточнила я, больше всего желая, чтобы он возразил.

– Больше Оля, я – так, любитель. У нас в области стала вдруг популярна женская охота, даже клуб образовался. Жена губернатора создала.

Я молча слушала. Самое ужасное, что мне активно не нравилось, как живет отец, не нравилось то, что он говорит, а сам он – нравился. Очень приятный, располагающий к себе, спокойный, уверенный, не наглый, умный. Такие хорошие внимательные глаза, добрая улыбка… Хотелось сесть к нему поближе, всё рассказать, пожаловаться… На что? На что мне жаловаться? На одиночество в полной семье? На то, что никак не встречаю настоящую любовь? На несправедливость мира? На экологическую катастрофу? На всё вообще. И чтобы он обнял меня за плечи и сказал: «Маняша, всё будет хорошо…» Кто из двух моих отцов это говорит? Я вздрогнула и открыла глаза. Кажется, я начала засыпать.

– Спать, спать, без разговоров!.. – Отец на самом деле обнял меня за плечи. – Будешь допивать чай? Я тебе чашку наверх отнесу. Ванная прямо в комнате. Тебе понравится. Мы, когда комнату строили, еще думали: ну и кто там будет жить? Теперь понятно, кто… – Всё это он договаривал уже по дороге.

Йорик всё это время шел за нами и держал меня за длинную юбку. У меня мелькнула мысль – где же пакет с моей одеждой, залитой вином? Будет неприятно, если отец это увидит.

– Йор, прощайся с Марусей. Он у нас ночная птичка, очень тяжело со школой. Не встает к первому уроку. Возим его к третьему, ничего, привыкнет с годами.

Очаровательный мальчик весело помотал головой.

– Не-а.

Такой же спокойный, как отец, благожелательный, приятный, огромные добрые глаза, которые смотрят на меня с восхищением. И это не чужой милый мальчик, а мой брат.

Скромное обаяние буржуазии, так это, кажется, называется. Да еще в таких красивых интерьерах… Наверху золота и ампира было поменьше, в комнате, которую мне отвели, вообще всё было устроено в другом стиле, как будто специально для меня. Мне неожиданно понравилось ее убранство. Просто, изящно, мебель цвета слоновой кости, светлые стены с еле видными огромными цветами, легкие шторы, огромное окно, в которое заглядывала пихта с пышными ветками, деревянный светлый пол, мягкий коврик у кровати. Всё приятно, чисто, не вычурно, скорее даже строго, ничего лишнего, никаких финтифлюшек, бантиков, украшений, мишек, картиночек. Лишь на окне – большое яблоко из цветного витражного стекла, сквозь которое было видно темно-голубое небо.

Сейчас – самые длинные дни в году. Солнце давно село, но ночь еще не пришла. Долгий-долгий день, самый долгий в моей жизни. День, в который так много всего произошло.

Йорик подошел ко мне и заглянул в глаза.

– Ты будешь у нас жить?

– Ты покорила сердце моего сына, – сказал отец, который стоял в дверях. – Сразу.

Я обернулась на него.

– Я тоже твоя дочь.

– Я не так выразился, прости, я сам перегрелся, – искренне засмеялся он.

Кажется, Сергеев – самый приятный человек, которого я встречала за свою жизнь. Про папу, моего московского папу, мне трудно сказать – ведь он родной. Наверняка, он тоже очень приятный человек – для других. Для меня он хороший и родной, а приятный ли он, симпатичный ли, я никогда не задумывалась. Скорей всего, и приятный, и симпатичный, но близкое трудно рассмотреть, для этого надо чуть отойти в сторону.

Спала я так крепко, что, когда открыла глаза, мне показалось, что я еще не успела заснуть. Но нет, за окном громко пели птицы, сквозь прозрачную штору в комнату лились солнечные лучи, они-то меня так рано и разбудили. Я глянула на часы – только половина седьмого. В девять у нас выезд, я ведь приехала на конференцию, она продолжается, вчера я сбежала, потому что не доверяла самой себе, и еще потому что хотела оказаться здесь. Хотела посмотреть, как живет этот загадочный человек, на которого я так внешне похожа… И это удивительно… Жена его не сказала этого, а я видела нас в зеркале, когда мы поднимались наверх. Просто два одинаковых лица, я раньше и не знала, что так бывает. И о чем говорит это сходство? Это лишь внешне? Или мы должны быть очень похожи внутренне? С кем поговорить об этом? С ним самим, разве что… А даже если и похожи, то что?

Мои мысли остановило сообщение, которое появилось на экране. Я видела его начало, не открывая: «Проснешься, звони. Вообще это не дело. Я отвечаю за…»

Понятно, за что он отвечает. За то, чтобы я трепетала от его взглядов и прикосновений.

Я открыла наконец все свои сообщения. Написала для начала родителям: «Мам-пап, у меня всё отлично, не переживайте. Сегодня едем на озеро, там выездное заседание и встреча с местными экологами, потом маленький концерт». Я подумала – стоит ли писать, что я ночевала не в гостинице? Не писать – вроде как вранье, а писать – только лишний повод для вопросов, на которые мне так трудно отвечать, даже самой себе. «Молчишь – тоже врешь», – всегда говорила бабушка. Что бы она сказала сейчас? Ведь теперь, когда я выросла, она бы точно рассказала мне, почему все так произошло у моих родителей в прошлом. У меня мелькнула мысль: а если они все молчат, может быть, и не стоит больше спрашивать? Зачем мне это? Какая мне разница, как было? Это их отношения. Может быть, моей маме нравились двое, так же, как и мне…

Кстати, об этих двоих. Я читала-читала Генины сообщения, стоя босиком у огромного окна, и бросила. Это невозможно всё прочитать. Что, он писал их весь вечер и всю ночь? Как сел после ужина, так и писал до утра? Целый роман. Чего только он не писал, как только его не шарахало. Конечно, самое часто повторяющееся слово было «я»: «Я не знал», «Я не понял», «Я даже не думал», «Я не предполагал», «Я надеялся», «Я больше не намерен» (Гена – образованный человек, учит несколько иностранных языков, умеет выражаться изящно…), «Я рассчитывал»… Но и «ты» встречалось часто. «Ты мне обещала…» (Это неправда, никогда ничего не обещала), «Ты слишком легкомысленна», «Ты как ветер», «Ты мне непонятна», «Ты злая и непоследовательная…»

«Гена, если я легкомысленный, злой, непонятный ветер, зачем тебе стоять и мерзнуть под этим ветром?» – быстро написала я и отослала сообщение. Как наши родители строили отношения, когда у них из всех средств общения был лишь телефон? А бабушки и дедушки, у которых в молодости, кроме писем, ничего не было? Личные встречи, разве что. А если твой потенциальный избранник на личных встречах забывает, как ходить? У него плохо двигаются совершенно здоровые ноги, он начинает очень громко смеяться и пошатываться, падая на тебя? И даже если это признаки искренности и неиспорченности… С этим сложно смириться. Весь бурый от смущения юноша идет на негнущихся ногах, пробует тебя обнимать рукой, зажатой в оглоблю, смеется тебе в ухо, отвечает невпопад. Дарит на день рождения открытку с изображением Москвы (я же москвичка!), а на Восьмое марта – шоколадное яйцо, внутри которого сборная детская игрушка, бессмысленная и вредная. Я не корыстная, мне вообще никакие подарки не нужны, но очень нелепо и неловко, когда тебе дарят такое, я никогда не знаю, как реагировать и что с этим потом делать, и просто смеюсь. И Гена смеется вместе со мной, сильно двигая огромной челюстью и вставляя ее на место, если она съезжает из своего нормального места.

Да, кажется, мне Гена совсем перестал нравиться. Он не виноват, что у него такая челюсть. Но не в челюсти же дело. Неужели я сделала выбор? В пользу Кащея? Хитрого, ловкого, ускользающего, снова появляющегося в опасной близости, соблазняющего, соблазняющего… Всем – взглядами, словами, интонацией, прикосновениями, намеками, в которых иногда нет дна. И я боюсь признаться себе, что они на самом деле значат.

Я открыла сообщения Кащея. «Я отвечаю за группу…» «Ты будешь давать интервью Первому каналу? Не рекомендую, кстати». Через полчаса: «Ты где? У отца? И как там? Он вообще кто? Кем работает?» Еще через час: «Надеюсь, у тебя всё хорошо. Передавай привет отцу». Я хмыкнула. Что-то изменилось? С чего бы Кащей стал передавать ему приветы?

Я спустилась на первый этаж и обнаружила на кухне отца, в легкой футболке и спортивных шортах до колена, он явно только что пришел с улицы.

– Мои родители тоже… – начала я и осеклась.

Он махнул мне рукой, не услышав, потому что уже с кем-то разговаривал по телефону, недовольно крутя головой. Даже когда он сердится, он остается симпатичным и приятным. Не знаю, что это за свойство такое. Почему же мама так поступила? Ведь из того, что мне рассказал отец и не рассказала мама, я поняла, что поступила именно она. А он лишь покорился обстоятельствам. И дальше всё решала мама – общаться мне с родным отцом или нет. Я подошла к нему ближе, взяла под руку. Отец, сказав кому-то по телефону «Давай!», обернулся, поцеловал меня, погладил по щеке, улыбаясь.

– Как ты спала?

– Отлично.

– Ну вот. Как же я рад… – Он неожиданно подхватил меня, приподнял и прокрутил по кухне.

Я засмеялась и только тут заметила за столом… Йорика. Он помахал мне рукой.

– Ты не спишь? Ты же не умеешь вставать к первому уроку!

– Я поставил будильник, – серьезно объяснил мне мальчик.

– Да, чудеса родства, Машенька, – добавил отец. – Йор правда встал сам, первый, и испугал Лолу, нашу домработницу, она решила, что он заболел.

– Я буду завтракать с тобой. И поеду с тобой, – сказал Йорик.

Я несколько растерялась. Взять с собой брата, которого я знаю меньше суток? И что я буду с ним делать на конференции? Он маленький, ему надо играть, чем его кормить, я не знаю… Я взглянула на отца, ища поддержки.

– Может, правда, возьмешь его с собой? Его гувернантка отпросилась, с Лолой мы его не оставляем, а у нас с Ольгой дела сегодня…

Потом я уже связала всё воедино и поняла, что, наверное, он всё знал заранее. Но в тот момент я ничего не поняла.

– Я не знаю…

– Кстати, у вас начало в два, я посмотрел расписание встречи, мы еще успеем съездить в одно место. Хочу тебе показать наши красоты и познакомить с одним интересным человеком.

– У нас выезд в девять…

– Едете на перекладных, а мы с тобой доедем туда на катере.