Текст книги "Чистая речка"

Автор книги: Наталия Терентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Я не хочу туда, куда наши. Я хочу учиться, получить высшее образование.

Виктор Сергеевич положил мне ладонь на руку:

– Получишь, я не сомневаюсь. И не бросай танцы. У меня же есть молодежная группа. Ты видела, как они танцуют? Запишу тебя туда. Бесплатно. Договорились? В физкультурный или в институт культуры надумаешь, так наши грамоты тебе баллы добавят.

Я с сомнением взглянула на Виктора Сергеевича. Он как-то не так понял мой взгляд и замахал руками:

– Ты что, ты что! Что, думаешь, приставать к тебе буду? Нет, по крайней мере, не сейчас. Я у себя один, проблем сам себе никогда не делаю.

Я встала, потому что мне было очень неловко, и хотела уйти. Виктор Сергеевич силой усадил меня обратно, тут же снял руки с моих плеч и в шутку покрутил руками в воздухе.

– Ерунды не думай, хорошо? От меня опасности гораздо меньше, чем от того лихого мачо, который с тобой пришел и глазами сверкал сегодня. Вот его бойся, меня не надо. У меня, наоборот, защиту можешь искать в случае чего, поняла?

Я кивнула.

– Так, марципан пробовать не будешь? Тогда пойдем, потому что я к вам толком дороги не знаю, а дорога, говорят, ой-ей-ей… А мне еще обратно ехать.

– Может, тогда не надо? – засомневалась я.

– А как не надо? Ты что, пешком пойдешь? Или в школе заночуешь? Вам разрешают?

– Нет, категорически запрещают.

– Все, тогда пойдем. Доедем как-нибудь. Не в пустыне же, доедем.

Виктор Сергеевич накинул легкую кожаную куртку и стал в ней похож на какого-то известного актера. Странно, я как будто его сегодня в первый раз увидела. Может быть, потому что он сам неожиданно обратил на меня внимание – как-то по-другому, необычно.

– Мне тебя жалко и вообще всех ваших, в хорошем смысле, я сам без отца рос, – очень просто сказал Виктор Сергеевич, пока мы выходили из зала. – Но я-то рос дома! Не представляю, что бы со мной было, если бы рядом не было мамы. Меня и в одну сторону шатало, и в другую, а она меня держала. А тебя держать некому.

– Я сама себя держу, – ответила я.

– Я вижу, – улыбнулся Виктор Сергеевич и сжал мне плечо. – И этим ты мне очень симпатична, Брусникина. У тебя же есть мой телефон? Звони в случае чего. Если там… Не знаю. На душе как-то не так будет. Или обидит кто.

Я не знала, стоит ли говорить, что у меня не только его номера нет, у меня своего нет сейчас. Зачем рассказывать тренеру совершенно ненужные ему вещи? Куплю новый телефон и снова запишу туда номер Виктора Сергеевича.

– Что, есть мой номер? Сейчас я тебе позвоню, проверим, у меня же теперь симка на два номера, чтобы ты знала, что это я тебе звоню… А то подумаешь, что посторонние, а это я…

Я не успела ничего сказать, как Виктор Сергеевич уже набрал мой номер. Он удивленно посмотрел на меня, услышав в трубке чужой голос.

Пришлось коротко, не говоря лишнего, объяснить ему, что произошло.

Он только покачал головой.

– Вот это да! Сидели, два часа о каких-то глупостях говорили, а ты мне о таких событиях не рассказала…

Мы вышли во двор, я оглянулась. Нет, Веселухина во дворе нет. Я, собственно, так и думала. Если бы он ждал меня, я уже решила, что пойду с ним пешком в детский дом. Но он не ждал.

– Так, – Виктор Сергеевич слегка подтолкнул меня в машину, – все, садись, поедем, у меня старый аппарат есть, нормально работает, в нем и Интернет хорошо ловится.

– Виктор Сергеевич…

– А что? – он пожал плечами. – Мне на день рождения айфон подарили. Не самой новой модели, правда, но все равно устройство удобное. Мама старалась, я ее расстраивать не стал.

– Мама? – я даже засмеялась.

– Мама, Брусникина, до ста лет нужна. Ой, прости…

– Да нет, ничего. Я знаю.

Пока мы ехали до его дома, я рассказала ему, что ездила на кладбище, нашла там колечко – оно было сейчас у меня на руке, что решила сделать хороший портрет маме. Мой рассказ произвел на Виктора Сергеевича неожиданное впечатление. Мне его глаз не было видно, он же вел машину, я сидела рядом, но видела только профиль. Мне показалось, что он даже шмыгнул носом и ненароком вытер глаза. Но может быть, мне это только показалось.

Мы подъехали к тому же высотному дому, где, как я думала, жила Серафима. Виктор Сергеевич притормозил у ворот.

– Слушай, Брусникина… Даже не знаю, как быть. И оставлять тебя в машине нехорошо, и вести к себе домой – тоже… У нас же тут Серафима Олеговна проживает, тремя этажами выше меня… Разговоров потом не оберешься…

Я кивнула и быстро вышла из машины.

– Я здесь вас подожду.

Виктор Сергеевич вышел за мной. Я видела, что он в сомнении.

– Да, и так плохо, и так плохо. Нет, знаешь ли, давай-ка ты поднимешься. В конце концов, мы ничего плохого не делаем, правда?

Он так просто и нормально это сказал, что у меня на душе не возникло ни тени сомнения в том, что он говорит искренне.

– Давай, садись обратно, надо заехать в подземный гараж.

Я за эти несколько дней узнала и увидела столько, сколько не видела за весь прошлый год, а то и два.

– Ничего не бойся! Если вдруг Серафима откуда-нибудь навстречу выйдет, спокойно здоровайся, и все. Огонь беру на себя. Найду, что сказать.

Мне не очень приятно было идти и бояться, поэтому я решила, что ничего плохого не будет, даже если мы встретим Серафиму. Главное, самому знать, что ты ничего плохого не делаешь. А что подумают остальные – это их дело. Правда, если они подумают не то – как вышло с пальто, – тебе не поздоровится… Но от всех плохих слов все равно не убережешься.

Я никогда не была в подземном гараже. Ничего особенного, кстати. Подвал с машинами, слабо освещенный и холодный. Прямо оттуда мы сели в лифт. Я никогда не ездила в таком лифте, наверно, он скоростной, потому что Виктор Сергеевич только нажал кнопку «семь», она засветилась от его прикосновения, и как будто тут же двери открылись, и мы вышли на светлой площадке, где стояло высокое фикусовое деревце.

– Так, заходи… Не тушуйся, Брусникина! Снимай сапоги, раз уж до меня доехали, покормлю тебя. Мне мама принесла паек холостяка… Так… – Виктор Сергеевич скинул ботинки и, не помыв руки, прошлепал в кухню, там сразу открыл холодильник. – Да, вот точно – индейка, кажется. Ты любишь индейку, Брусникина?

– Не знаю.

Я оглядывалась в большой прихожей, которая переходила в кухню и комнату одновременно. Да, я видела такие квартиры в кино. Это называется студия, наверно, по аналогии со студиями художников, где они и живут, и работают, и едят – и всё в одной просторной комнате.

Мебели у Виктора Сергеевича было мало – два кресла, рядом – низкий темный столик, кухонная мебель, а шкафа я нигде не нашла, наверно, он спрятан за зеркальной стеной. И нигде не увидела кровати. Меня это успокоило. Потому что некоторое сомнение у меня все-таки оставалось. Слишком много историй – настоящих и выдуманных – я слышала от старших девочек о том, как, и кто, и с кем встречается в городе. Вот теперь стали старшими мы. И я пришла в гости к своему преподавателю по танцам, относительно молодому – я думаю, Виктору Сергеевичу не больше тридцати лет, симпатичному, неженатому. То, что в этом доме нет женщины, было видно сразу.

– Что, Брусникина? О чем задумалась? Кажется, мама не положила хлеба, а у меня и нет… Ты макароны ешь?

– Каждый день, – ответила я, рассматривая кубки на полке. – Это все ваши награды?

– Ну да, – Виктор Сергеевич очень хозяйственно шуровал на кухне. – Слушай, Брусникина, вот представь себе. Я – твой старший брат. Ведь у тебя нет братьев?

– Старших – думаю, что нет. А папин маленький сын мне как-то братом не кажется.

– Я про другое. Вот представь. Ты пришла к брату в гости. Что бы ты сделала?

– Я? Сейчас или вообще?

– Сейчас.

– Я бы приняла душ. Или ванну. Я мечтаю посидеть в ванной, как дома когда-то.

– Ванну? – Виктор Сергеевич даже засмеялся. – Да, вот это здорово. Голая Брусникина у Милютина в ванной. Чик-чик – ставим в Интернет… И вся школа взрывается, старшеклассницы завидуют, училки бегают с предынфарктным состоянием, пьют у кого что в кабинете есть. Корвалол там, наливочка, чистый спирт… Так, ты меня не слушай.

– Да я просто так сказала.

– Брусникина, – Виктор Сергеевич перестал резать помидоры, вытер руки и подошел ко мне. – Я не сволочь. И мир не только из сволочей состоит. Даже если ты мне и нравишься. Ты еще маленькая. Так что можешь ничего не бояться. И у меня есть девушка. Даже две или три, я не помню точно.

Я с сомнением посмотрела на Виктора Сергеевича. Не зря ли я вообще к нему пришла? Он, кстати, обещал мне телефон.

– Я, может быть, себя воспитываю, – продолжал Виктор Сергеевич, вернувшись к кухонному столу.

Я не очень понимала, о чем он говорит.

– Над собой нужно работать, каждый день, – объяснил мне Виктор Сергеевич. – Бороться с ожирением, с дурными привычками, с ленью, с… Ну и так далее. Так, а что ты стоишь? Ванная – вот там, видишь, дверь в углу? Полотенце возьми на полке, большое, и запрись изнутри. Ясно? Пены нет, но налей какого-нибудь шампуня.

Иногда, когда я не уверена в своих поступках, я думаю, а что бы мне сказала сейчас мама. Правильно ли я поступаю? Но я совсем не могла представить, что сказала бы мама на такую взрослую тему. Мы с ней о таком совсем не говорили. О вранье говорили, даже о Боге говорили. О папе говорили, о том, что счастливые семьи – не полные или неполные, а там, где любят друг друга и не обманывают. Но о том, как я буду вести себя со взрослыми мужчинами, поговорить не успели, я была слишком мала для таких разговоров.

Я вздохнула, зашла в ванную, немножко оторопела от красоты, просто нереальной, и побыстрее закрыла за собой дверь. Это, действительно, была моя мечта. Я помню, как в холодные дни по вечерам мама набирала мне теплую ванну, наливала в нее ароматную пушистую пену. Когда я была маленькая, я сидела и играла с игрушками. А потом, когда подросла, просто грелась и мечтала, что, когда я вырасту, у меня все будет так хорошо в жизни… Конкретно мне ни о чем не мечталось, просто были хорошие и приятные нечеткие мысли – как я расту, мы с мамой куда-то едем, в новые страны, путешествуем, встречаем интересных людей, смеемся, слушаем музыку, поем, к нам кто-то хороший приходит в гости, мама печет большой пирог с яблоками, я его режу и посыпаю сахарной пудрой с корицей и смеюсь, смеюсь…

У Виктора Сергеевича ванную комнату, скорее всего, спроектировал дизайнер. Я представляю, что бы было с нашими девочками, если бы я им рассказала об этом своем приключении. Только я никому не расскажу. Я набрала ванную, рассмотрев, пока лилась вода, удивительную плитку на стенах – черную с извивающимися и красиво блестящими то ли камешками, то ли капельками сверкающей эмали. На каждой плитке узор был свой, но вместе получался какой-то повторяющийся затейливый рисунок. Здорово, красиво, наверно, Виктор Сергеевич принимает душ по утрам и придумывает нам танцы.

– Брусникина! – я услышала его голос за дверью. – У тебя все в порядке? Помощь не нужна?

– Нет, – ответила я. – В смысле все в порядке. Я скоро выхожу.

– Да ты грейся, грейся! Не торопись. Мечты должны сбываться. Мечтала о ванной – насидись так, чтобы некоторое время мечтать о другом. Кстати, другие мечты есть?

– Есть, – сказала я. – Только мне с вами неудобно из-за двери разговаривать. Я выйду и расскажу.

Я бы с удовольствием надела что-то чистое, но пришлось после ванной влезать в школьную форму. У нас почти никто не носит школьную форму. Но я видела по телевизору, что в Москве, наоборот, все ходят в форме. И когда нам привезли последний раз вещи, я нашла себе школьную юбку, синие брюки, вполне стильный пиджак и несколько белых блузок. Зинаида тогда удивлялась:

– Руська, ну зачем тебе это? Что ты все выдумываешь, себя морочишь только…

Я сама не знала зачем. Дело не в том, что я хочу быть похожей на домашних детей, тем более что наши домашние ходят в чем попало. Не знаю. Мне нравится моя школьная форма, красивое сочетание цвета – темно-синее с белым, аккуратный строгий вид, юбка, кстати, совсем не длинная, скорее наоборот. Но в сочетании с белой блузкой на пуговицах это смотрится очень интересно. Почему мне нравится быть в форме? Я чувствую себя нормальным человеком, не второго сорта, не будущим маляром, наверно.

Я понимаю, что кто-то должен быть маляром. Но ведь есть люди, которых эта работа не пугает? Они счастливы и спокойны, крася стены. А для меня ничего страшнее этой перспективы сейчас нет.

– О-о, а что ты не надела халат? Там висел, ты не видела? – Виктор Сергеевич успел переодеться в другие джинсы и майку, на которой был смешной медведь в ушанке. – Хотя… молодец, что не надела халат. Садись, конфеты у тебя уже пролетели, ты столько крутилась сегодня. Поешь мяса.

Я очень странно себя чувствовала. Очень. В то же время четко знала – я ничего плохого не делаю. Можно было толковать это по-разному, но я же знала, как на самом деле. Вот только что будет дальше? Вдруг Виктор Сергеевич начнет ко мне приставать? Хоть он и очень взрослый, и у него есть девушка, и даже две… Кстати, никаких фотографий девушек я в комнате не видела.

– Что задумалась? Вкусно? Ешь! Не стесняйся! Я положил тебе нож, но ты ешь, как умеешь.

– Я умею есть ножом, – сдержанно сказала я. – Я не дикая. Я жила с мамой до десяти лет. И многое знаю и умею.

– Не обижайся, Брусникина. Я знаю, что ты не дикая. А что там у тебя с тем парнишкой, не скажешь мне? – продолжил он, накладывая мне какой-то диковинный салат, не зря он его так долго резал. – Как старшему брату…

Я взглянула на Виктора Сергеевича. А что у меня с тем парнишкой? Я и сама не знаю.

– Не знаю, – честно ответила я.

– Вот это правильный ответ! – засмеялся он. – Я, пожалуй, тоже так буду отвечать. Мне позвонит Вероника, моя девушка, и спросит: «Витюша, а что у тебя с Нелькой?» А я скажу: «А я и сам не знаю». Или вот кто-то спросит меня… – Виктор Сергеевич неожиданно встал, подошел ко мне и присел рядом со мной на корточки. Взял меня за руки и внимательно посмотрел снизу вверх: – …спросит меня: «А что у тебя с этой хорошей девочкой из детского дома?» А я скажу: «Не знаю. Думаю, что ничего. Потому что она слишком хорошая». Да, Руся? Я правильно все говорю? – произнося это, он не отпускал мои руки.

Я порадовалась, что мне не пришло в голову надевать один из халатов, висевших в ванной. Я видела в фильме, как героиня, выйдя из ванной, накидывала большой махровый халат прямо на голое тело. Могла бы тоже так сделать. Хорошо, что не сделала. Сейчас бы мне было не очень ловко.

– И вот заметь: когда я оставил тебя танцевать после занятий, у меня и мысли не было, что все это вот так повернется сегодня… Не было, или я не пускал эту мысль… Так, Витя, встал и сел на место! – Это Виктор Сергеевич сказал сам себе, поцеловал мою ладонь, мне стало приятно и щекотно одновременно, и быстро, в два шага, очутился опять на своем месте.

Мы сидели в черных креслах, у низкого столика, как в кино. Есть было не очень удобно. Но еда была такая вкусная, что мне это не мешало. Теперь, когда Виктор Сергеевич опять сидел напротив, а не рядом, я вообще успокоилась, почти. Почему-то я ему верила. Я не думаю, что он меня заманил. Нет. Просто… Так бывает с мужчинами и с людьми вообще. Вот, например, я сегодня поцеловалась первый раз в жизни. Я столько об этом раньше думала. Представляла, как это будет, гнала мысли, но они все равно приходили. А вдруг у меня не получится? Ведь говорят же между собой девчонки: «Я умею целоваться!» Значит, если одна умеет, другая может и не уметь. Но вышло все как-то не так. Я не успела понять, больше или меньше мне стал нравиться Веселухин после поцелуя. Я вообще в эти дни не успеваю понимать, что происходит, слишком много событий, новых людей, эмоций.

И когда я вблизи увидела Виктора Сергеевича, которого знаю уже четыре года, то неожиданно поняла, какой он симпатичный. И что? Это повод, чтобы с ним целоваться? Не знаю. Если бы сейчас он не отошел от меня, а наоборот… Что бы я стала делать?

– Что смотришь? – Виктор Сергеевич нахмурился. – Ну извини. Что-то я… Просто ты очень какая-то… гм… Ну, не важно. В смысле, не такая, какая должна быть… или наоборот… Тьфу… В общем, это я и называю воспитание. Себя воспитываю. Сижу напротив тебя и жру индейку. Вместо того, чтобы… Сколько тебе лет, Брусникина?

– Скоро будет пятнадцать, я уже говорила.

– Жаль, что мы не в Индии. И не в Саудовской Аравии.

– Вы хотите быть многоженцем? – спросила я. – В Индии, по-моему, многоженство не разрешено. Это вам в Африку или на Ближний Восток надо.

Виктор Сергеевич засмеялся.

– Я бы сказал тебе, Брусникина, чего я хочу. Но мне христианская мораль не позволяет. Ты ходишь в церковь?

– Я? – От неожиданного поворота темы я даже отложила вилку с ножом.

– Да, ты. Я вижу у тебя крест. Но это ничего не значит. Хотя иногда и то, что ходят в церковь, тоже ничего не значит. Понимаешь? Нет. Я сам не до конца разобрался.

Я рассказала ему о том, как познакомилась со священником и его женой. О том, как была на службе, чувствовала себя там немного не в своей тарелке. Я видела, как все крестились в определенный момент, смотрела, как клали крест некоторые женщины, как будто совершали какой-то ритуальный танец – привычный жест рукой с быстрым глубоким поклоном. Ну и вообще. Было жарко, но почему-то не душно, темновато, и все вокруг понимали то, чего не понимала я. Когда ставила свечку у иконы, я как-то успокоилась, прочитала на всякий случай «Отче наш», потом спросила у какой-то бабушки, где поминальный столик, о котором мне говорил отец Андрей, поставила свечку за маму и ушла. И ощущение у меня осталось странное. Но я решила обязательно еще сходить. Сама не знаю зачем. Но мне это было нужно.

А вот то, что сейчас неожиданно Виктор Сергеевич заговорил о церкви, меня удивило.

– Я покрестился недавно, лет пять назад.

– Это давно, пять лет назад, – сказала я. – У меня еще мама была жива. Совсем другая жизнь была…

– Ну да… – он покачал головой. – Как считать, конечно. Но я имею в виду, покрестился сознательно, взрослый. И не потому что так уж верил. Скорее, не верил, да и сейчас я сомневаюсь больше, чем верю. Просто мне должны были операцию делать, я неудачно прыгнул. И перед операцией меня словно кто-то подтолкнул: «Сходи-ка ты, Витя, покрестись!» Жизнь не сильно изменилась после этого. Но некоторые поступки стал делать с оглядкой или… вообще не делать.

Я опять не понимала, о чем говорит Виктор Сергеевич. Мне даже казалось, что он не мне это говорит. Просто ему надо высказаться. Так бывает. Человек говорит, просто потому что хочет сказать, а кто попадется под руку, тот и выслушает. Я стараюсь так не делать. Потому что неизвестно, как потом пойдет гулять брехня по деревне, как часто говорила Надежда Сергеевна. Скажешь одно, потом через два дня услышишь о себе такое… С твоих же слов.

– Руся, ты извини, что-то ты меня разбередила, говорю все подряд. Ты поела? Сейчас я тебе дам телефон и поедем. И… И ты меня не бойся, я тебе правду сказал – можешь на меня полагаться. Ночевать у меня не оставайся, даже если предложу вдруг, поняла?

Я согласно кивнула, хотя не поняла, как это Виктор Сергеевич сам же может и предложить, и заранее говорит, чтобы я не соглашалась с ним. Может быть, внутри него тоже живет такой же человек, как у меня. Один хочет целоваться и так далее, а второй говорит: «Нет, не надо, ничего хорошего из этого не выйдет». Только вот кто из них прав? Тот, кто искренне чего-то хочет, или разумный, холодный, осторожный? А если тот, кто такой искренний и влюбчивый, хочет целоваться в один и тот же день с двумя разными людьми? Значит, все же прав второй – холодный и расчетливый?

– Что ты замерла? Боишься?

– Нет, – я посмотрела на чайник, который он, дотягиваясь рукой до высокой кухонной стойки, подключал два раза. – А чай не будем пить?

– Чай? – Виктор Сергеевич задумчиво посмотрел на меня, включил чайник в третий раз и снова подсел ко мне на корточках. – Брусникина, поехали, я тебя отвезу. От греха. Ага?

– Ага, – сказала я, думая, как же мне встать, если он сидит передо мной и загораживает мне проход.

Все, у меня сомнений не осталось – я нравлюсь Виктору Сергеевичу. А у меня есть одно удивительное свойство. Мне становится симпатичен человек, если я ему нравлюсь. Ведь больше всего мне нравится в Веселухине, как он на меня смотрит. Есть еще несколько старшеклассников, которые всегда ненароком вьются неподалеку, посматривают, находят повод, чтобы подойти, что-то спросить… И они мне симпатичны. Это не значит, что я с каждым буду целоваться, нет, конечно. Но я про себя знаю – я безответно страдать не буду, как, например, страдает Алёхина о Паше. Даже если Веселухин и обжимается с ней, влюблен-то он в меня, это же понятно.

К тому же Виктор Сергеевич – это не Веселухин и не старшеклассники. Его есть за что уважать. Я его сто лет знаю, он никогда никого зло не ругает, кстати, не ругается матом и не курит, от него не воняет табаком и по́том, даже когда он с нами по сто раз повторяет движения… И вообще, он красивый, у него отличная фигура, он приятный, взрослый… Это повод, чтобы сейчас сделать или сказать что-то такое, чтобы он не торопил меня уйти? Чтобы он остался сидеть на корточках около меня, держа за руки? Чтобы он приблизил ко мне лицо, и я поцеловала его ровные, очень красиво очерченные губы?

Он не уходил, я не отнимала рук. Мне не было так горячо в теле, как днем, с Веселухиным, но крайне волнительно и… любопытно, наверно. И еще приятно, что я ему, очевидно, нравлюсь.

– Да что за ерунда! Мо́рок какой-то! Видит Бог, ничего подобного у меня в голове не было сегодня утром и даже когда позвал тебя на занятие! Брусникина, ты что, колдуешь? Просто приворожила меня, а самой, оказывается, четырнадцать лет!

– Вы собирались быть моим старшим братом, – напомнила я Виктору Сергеевичу, который вдруг, в один миг, показался мне смешным и совсем не взрослым. Не в плохом смысле смешным – симпатично-смешным, но лихорадочно стучать в голове у меня не переставало. Я отобрала у него свои ладони и на всякий случай запихнула их в карманы. – Все, пошли. Кстати, вы обещали мне дать напрокат свой телефон.

– Не напрокат! Нет, ты что! Я тебе его подарю! – Виктор Сергеевич подошел к зеркальной стене, и я узнала секрет его шкафов – они были за этой стенкой, точнее, там была целая гардеробная комната.

Виктор Сергеевич увидел мое удивление.

– Здорово, да? Я сам здесь все спланировал. Красиво у меня, правда?

– Правда. – Я пожала плечами. Я неожиданно подумала, что ведь не знаю, сколько девушек здесь было у Виктора Сергеевича. Он сам сказал со смехом о какой-то Веронике, еще о Неле…

– А вот тут… – Виктор Сергеевич потянул за створку зеркального шкафа, и она неожиданно стала откидываться прямо на него, оказавшись… огромной кроватью, – …тут я сплю. Но! Витя! – Виктор Сергеевич погрозил сам себе пальцем в зеркало, подмигнув мне, – я отражалась в нем вместе со всей комнатой. – Никто сейчас спать не собирается. – Он плотно закрыл створку. – Здорово я придумал?

– Здорово, как в кино.

Виктор Сергеевич усмехнулся и протянул мне телефон.

Я встала:

– Нет, я в подарок не возьму. Я куплю себе телефон, только сегодня уже поздно. Я возьму ваш на время.

– Хорошо, как знаешь. Номер там есть.

Виктор Сергеевич подошел ко мне, вложил в руку телефон, подул на лоб.

– В лоб целовать – заботу стереть… – проговорил он.

– В лоб целую… – продолжила я.

– Ты знаешь это стихотворение? Цветаеву уже читала? – просто изумился Виктор Сергеевич.

– Я же сказала – я не дикая, – пожала я плечами и отступила от него на шаг.

– Постой, – он взял меня за руку повыше локтя. – Не придумывай в голове своей всякой ерунды… Это… Я сам не знаю, что это вообще было со мной. И… что еще будет. И еще… – Он запнулся, отвел глаза.

– Вы хотите сказать, чтобы я не болтала и не хвасталась перед девочками?

– Я начинаю тебя бояться, Брусникина, – не очень искренне засмеялся Виктор Сергеевич. – Но вообще я хотел сказать, что все то, что я говорил в начале, – правда, что ты можешь на меня рассчитывать. Это раз. А два – не накручивай в голове, ладно? И не вздумай бросать танцы.

– Да из-за чего? – теперь уже удивилась я. – Мне нравится танцевать. Это почти самое лучшее, что есть в школе, если не считать литературы и алгебры.

– Какая ты многосторонняя девушка, Брусникина, да еще и красавица впридачу!

– Правда? – Я пожалела, что спросила такую глупость, но уже было поздно. Мне не говорили, что я красавица, я вообще не знаю, какая я.

Виктор Сергеевич снова подул мне в лоб и слегка оттолкнул меня:

– Все, изыди, сатана! Не соблазняй меня больше сегодня! Какая, а… – приговаривал он, пока запирал дверь, и все поглядывал на меня с интересным выражением на лице.

В лифте он сказал:

– Давай загадаем – если сейчас мы Серафиму с собакой встретим – значит, я никогда вообще не женюсь.

Я покачала головой:

– Я думала, вы взрослый человек, Виктор Сергеевич!

– Витя – взрослый человек, – ответил мне Виктор Сергеевич, приглаживая волосы и глядя на себя в блестящую панель лифта, в которой мы с ним сейчас отражались. – И очень порядочный. В чем ты сегодня успела убедиться.

– А что, у Серафимы есть собака?

– Она же нормальный человек, почему бы ей не иметь собаку?

Я не стала объяснять Виктору Сергеевичу, что, с моей точки зрения, Серафима не очень нормальный человек, но, возможно, это субъективный взгляд ученика на учителя. Учителя имеют над нами почти ничем не ограниченную власть. Некоторые наши срываются, начинают отвечать матом, но это вообще тупик. Ну, послал Гоша Серафиму матом, она написала докладную, чтобы его исключили из школы. Его ругали страшно, орал директор, колотилась завуч, тряслась так, что ей потом плохо было, – главное, из-за чего? У Гоши язык без костей, говорит, что знает. А оскорбить можно и без мата, и гораздо хуже, кстати. Гошу, разумеется, не исключили. Куда он пошел бы? Ему же надо доучиться хоть как. И вот теперь Серафима его ненавидит больше, чем раньше. И заодно меня, Веселухина, молчаливого Артема…

Когда мы выезжали из гаража, навстречу нам появилась до боли знакомая фигура – я слишком хорошо знаю это красное пальто в стиле летучая мышь с черным каракулевым мехом на воротничке. Серафима вела на поводке огромную лохматую собаку, чем-то напоминающую ее саму, хотя Серафима никогда не бывает лохматой – она стрижется коротко и оставляет только бакенбарды, которые всегда красит в другой цвет, чем остальные волосы. Если волосы у нее красные, то бакенбарды будут желтыми. Если волосы фиолетовые, то бакенбарды могут быть черными или, наоборот, белыми, как будто Серафима поседела от мук, причиняемых ей Гошей и другими имбецилами, которых она должна учить неизвестно зачем.

Серафима узнала машину Виктора Сергеевича, помахала ему рукой, а потом повнимательнее всмотрелась в девушку, сидящую рядом с ним на переднем сиденье. То есть в меня. Наша классная открыла рот, сделала широкий шаг навстречу машине, но тут ее собака увидела что-то слева и изо всех сил рванула Серафиму вбок. Та, с трудом удержавшись на ногах, побежала за ней, все оборачиваясь и оборачиваясь.

– Упадет – я буду виновата, – проговорила я.

– Я тебя боюсь, Брусникина, кажется, я тебе уже говорил это сегодня, – усмехнулся Виктор Сергеевич и выехал из двора. – Все! Не женюсь ни на ком!

– Не зарекайтесь, Виктор Сергеевич, – покачала я головой.

– Да и правда, Витя, – засмеялся Виктор Сергеевич, поглядывая на себя в зеркальце и при этом подмигивая мне. – Когда такие девочки на свете живут, да еще и у меня в группе занимаются, ни от чего зарекаться нельзя. Все-таки мы с тобой молодцы, да, Брусникина?

Я не понимала, о чем он говорит, на всякий случай согласно кивнула.

Пока мы ехали в детский дом, Виктор Сергеевич рассказывал мне довольно глупые анекдоты, каждый раз извиняясь, что он рассказывать анекдоты не мастер, и что следующий анекдот будет очень глупый, но смешной. На мой взгляд, они все были одинаково глупые и почти не смешные. И я особенно не смеялась.

Перед поворотом к детскому дому он притормозил машину.

– Что, достал тебя сегодня, да?

Он повернулся ко мне и взял за руки. За окном машины было совсем темно. Хорошо, что у нас, хоть место и дикое, нет ни медведей, ни волков. Есть лоси, но их опасаться не стоит. И еще есть полубродячие таджики и узбеки, которые живут непонятно на что и непонятно где. Но в такую грязь и они не пойдут в лес.

Виктор Сергеевич ничего не говорил, только улыбался в темноте.

– Я очень хочу тебя поцеловать, Брусникина, – сказал Виктор Сергеевич и вздохнул. – Но не буду. Потому что я порядочный человек. И… все. Потому что потому.

Я ничего не сказала в ответ. А что я скажу? Я, если честно, устала – от переживаний, от впечатлений (чего только сегодня не было!), от своих противоречивых чувств.

Мы подъехали к детскому дому. Я сказала:

– До свидания, Виктор Сергеевич. Я на танцы приду, – и вышла из машины.

– Да уж, будь любезна! – ответил мне Виктор Сергеевич.

Я взялась за ручку калитки, надеясь, что она еще не заперта изнутри, а Виктор Сергеевич окликнул меня из машины:

– Брусникина!

– Да, Виктор Сергеевич?

Он быстро вышел из машины и подошел ко мне, обнял за плечи.

– В лоб целовать, заботу стереть? – негромко сказал он.

– В лоб целую, – ответила я.

– А-а-а-а… – раздался в этот момент дикий крик.

Я не сразу поняла, что произошло. Кто-то подскочил сзади к Виктору Сергеевичу, пнул его изо всей силы, чем-то ударил, еще и еще. Виктор Сергеевич не упал, но пошатнулся. Веселухин! Веселухин, держа в руках что-то большое, бил Виктора Сергеевича, тот, видя, что это мальчик и один, не дрался с ним, но пытался закрывать голову и отталкивать Веселухина. Веселухин бросил то, что было в руках, и стал махать кулаками, явно пытаясь попасть по лицу.

Он кричал что-то нечленораздельное, но мне не показалось, что он пьян. Он трясся, дрожал, беспорядочно выбрасывал вперед руки, ноги. Наконец, Виктору Сергеевичу удалось скрутить ему руки за спиной. Он слегка пнул его коленом в зад и спросил:

– Тебя в дурку упрятать за такие штучки?

В ответ Веселухин то ли зарыдал, то ли зарычал, я не поняла. На шум из калитки высунулся дядя Гриша:

– Вы чой-та тута? Ой, Брусникина, ты, чо ли? На лямузине на каком…

На самом деле у Виктора Сергеевича машина была неизвестной мне марки, но симпатичная и смешная скорее, не роскошная, не такая, на каких иногда привозят в школу наших самых обеспеченных детей. Не джип. Не очень большая, приземистая, но ловкая и маневренная – по нашей грязи на другой бы мы не проехали. Похожая на ту, на которой разъезжал кротик из чешского мультфильма и весело кричал: «Агой! Агой!» Машина бордово-красная. Не уверена, что это правильный цвет для машины, на которой ездит неженатый молодой мужчина.