Текст книги "Участь Кассандры"

Автор книги: Наталия Ломовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Американская медицина совершила вполне ожидаемое чудо. Миссис Фрост почти весь срок беременности пролежала в больнице. В результате кесарева сечения на свет появился малютка Роберт – нормальный, здоровый ребенок.

– Зря ты все же не уехала к ним, – вздохнула Марина. Не в первый раз вздохнула. – Была б моя душа за тебя спокойна…

– Оставь, пожалуйста. Было бы мне десять лет, пусть пятнадцать – уехала бы. А так… Что мне там делать? Потом, если ты думаешь, что мамочке очень льстит присутствие взрослой дочери, то сильно ошибаешься. Сейчас она молодая мамаша с младенцем, а я бы картину портила.

– Не надо так о ней. Твоя мама…

– Да знаю я! Нет, я мать не осуждаю, – продолжая прижимать к себе кошку, Лера прошлепала на кухню к холодильнику, достала яблоко, откусила крепкими зубами. – Мне и самой так удобнее. Квартира есть, работа есть, сама себе хозяйка… Опять же ты за мной присматриваешь. А теперь…

– Яблоко хоть бы помыла, хозяйка! Что – теперь?

– Теперь, Марин, мы заживем!

– Глупышка, что ты надумала?

– Увидишь, – подмигнула Лера и выбросила огрызок в идеально чистое мусорное ведро. Пока она отдыхала на больничной койке, Марина успела устроить генеральную уборку.

Первое, что сделала Лера, проснувшись утром, – включила телевизор. Разумеется, она знала о существовании канала НАТ, что расшифровывалось вроде как Независимое Авторское Телевидение или, может, как Нахальный Агрессивный Треп. Программа «Обыкновенные истории» выходила каждый день утром и вечером, еще запускалась в повторе. Ее-то Лера и решила посмотреть за завтраком, и смотрела, испытывая смешанное чувство удовольствия и отвращения. Удовольствие – от чашки крепчайшего кофе со сливками, горячего круассана и ранних абрикосов. Отвращение – собственно, от просмотра передачи, не имеющей, естественно, ничего общего с Гончаровым. «Обыкновенные истории» оказались желтее гепатита – вот почему у них микрофон был такой язвительно-желтый! Русский классик, написавший одноименный роман, в гробу бы перевернулся, если бы только узнал… Язык сюжетов оказался вульгарен, их тон – развязен, видеоряд словно нарочно изображал людей в самом неприглядном виде, а уж темы! Секс, преступление, смерть – три кита, на которых держался проект, а три эпитета, которые можно было бы к этим «китам» применить, звучали так: извращенный, жестокое, мучительная.

Но сюжета о собственных бедах и несчастьях Валерия не нашла. Неудивительно. Как раз накануне ее выписки умерла известная талантливая актриса. Она слегла давно, находилась на лечении в клинике, перенесла три операции и все же не смогла уцепиться за жизнь… «Обыкновенные истории» мусолили ее смерть с наслаждением. Уж не тот ли самый загадочный Мрак стоит за камерой сейчас, когда она бесстрастно демонстрирует лицо актрисы – прежде круглое, тороватое на улыбки, а теперь – осунувшееся, страшное, с черными провалами глаз. Поспелова лежит на каком-то катафалке, силится приподнять голову, рот искажен страданием. Сменяется кадр – молодая и здоровая Лариса в бело-голубом платье летит по цветущему лугу. Это кадр из какого-то фильма. И закадровый голос, преисполненный фальшивой скорби, вещает какие-то благоглупости:

– Судьба дала ей многое: красоту, ум, талант, удивительную работоспособность. Но она же и отняла все… Лариса Иннокентьевна Поспелова ушла из жизни во всем цвете своего дарования. Болезнь, которая…

И так далее, и так далее. Обстоятельства смерти актрисы и тайны ее жизни обнажались перед зрителем с невыносимым почти цинизмом, в котором, однако, было что-то отвратительно-привлекательное. Содрогаясь от этого странного чувства, люди останавливаются посмотреть на пожар и на автокатастрофу, покупают кассеты с второсортными фильмами ужасов и переключаются в урочный час на НАТ. Лере представилось, как Мрак наводит свою нахально-всевидящую, а по сути, слепую камеру на умирающую Поспелову, и ее слегка затошнило. Чтобы не расстаться безвременно с кофе и круассаном, пришлось выключить телевизор и взять в руки телефонную трубку.

Перед тем как испариться из палаты, журналистка Мила Черткова (ее имя было в титрах, в ряду трех-четырех таких же «говорящих» псевдонимов) сунула Лере визитку. Шикарная визитка, что и говорить. Черная с серебром. Умереть.

Лера не ожидала, что сможет так легко дозвониться – все же восемь утра, ранняя рань для богемы! Но акула шоу-бизнеса, или какого там бизнеса, Мила с утра была на ногах, трубку схватила сразу и отозвалась бодро.

– Это Валерия… Меня молнией ударило, – сказала девушка. Глупость ляпнула, кажется? Но Черткова сразу поняла, о чем речь, и загудела своим влажным контральто очень приветливо:

– Посмотрели передачку и не нашли сюжета о себе? Да-да, планировали в этот выпуск, но вы же видите, какое несчастье, ах, бедная Поспелова, такая красавица… В следующем выпуске непременно! Жаль, так мало данных, суховатый получился сюжетик, вот если б вы согласились…

– Я согласна дать эксклюзивное интервью, – перебила ее Лера. Откуда она взяла такие красивые и, главное, такие уместные слова? Журналистка Черткова сыпала благодарностями и обещала заскочить вечерком к Лере в гости.

– А в четверг и дадим сюжетик!

«Сюжетик, – хмыкнула про себя Лера. – Я вам дам – «сюжетик»! Это будет интервью века!»

Весьма сомнительно, что интервью века может появиться в желтой передачке «Обыкновенные истории», но Лера этого не чувствовала. Она была очень молода, очень эмоциональна, очень обижена на весь мир и полна желания этому самому миру «показать». Это желание трудно подавить… И еще труднее – исполнить.

* * *

Как оказалось, «эксклюзивное интервью» было первым перлом в ожерелье Лерочкиных удач. Сегодня она находилась явно в ударе. Черткова чуть не плакала, микрофон трепетал в ее руке, когда Лера повествовала о предательстве Макса, о роковом и загадочном разряде, пронизавшем ее тело и мозг, и о таинственном даре.

– Какой материал! – бормотала Мила. – Мрак, снимай!

Молчаливый и угрюмый Мрак снимал. Лера в кресле, вполоборота, с плеча спадает вязаная шаль, выражение лицо вдохновенное… Лера на фоне окна – только силуэт фигуры и те же обвисшие крылья шали… Лера, смотрящая в упор, как Лиля Брик на известной фотографии Родченко… Лера со Степанидой на коленях, юная ведьмочка и ее любимая черная кошка. Одним словом, Мрак тоже был доволен и его амбиции художника вполне удовлетворены.

– А мне? Мне вы можете предсказать будущее? – решила наконец спросить Мила.

Валерия готовилась к этой просьбе. Она думала об этом ночью, терзая боками скрипучий диван, утром и днем – одеваясь, сервируя чай, открывая корреспондентке дверь. Она знала – там, за подпухшими веками Милы Чертковой, может таиться какое угодно будущее и какая угодно правда, в том числе и самая жуткая, самая неизменная…

Тогда Лера просто солжет. Неизвестно, получится ли у нее… Но она попробует. Есть такое слово – надо.

Старательно увеличенные косметикой глазки Чертковой, неопределенного цвета радужка – серо-зелено-желтая и непроглядный колодец зрачка, в который летит крошечная Лера. Знакомое чувство вращения, легкая тошнота и озарение, от которого нельзя уйти, невозможно спрятаться.

– У вас книжка выходит, правда?

Мила Черткова приоткрыла рот, потом закрыла его и с усилием произнесла:

– А… она выходит? Дело в том, что я отправила ее в пару московских издательств на пробу… И ни из одного ответа пока не было.

– Будет, – небрежно кивнула Лера. – Книгу издадут, гонорар заплатят. Будет слава, автографы, первая строчка в рейтингах и все такое.

– Ну… Ну я прямо не знаю…

От растерянности Мила потеряла девяносто девять процентов фирменной самоуверенности и стала той, кем и являлась на самом деле. А была она издерганной и усталой, но замечательно талантливой бабой, не злой, но обозлившейся в борьбе за место под солнцем, в непрестанных усилиях свою талантливость доказывать. Если бы Мила Черткова, а по паспорту Людмила Сапожникова, дала себе на время отдых и вырвалась из цейтнота – это, несомненно, пошло бы на пользу и ей, и современному литературному процессу. Хотя никто не знает, что может пойти на пользу этому процессу, который стал капризен и прихотлив, то жадно давится касторкой, то воротит нос от медовых пряников…

«Она и в самом деле могла бы написать книгу, – думала Лера, глядя на растерянность журналистки. – Настоящую книгу, а не трехгрошовый бестселлер, жизни которому отмеряно полгода с выхода первой хвалебной рецензии… Горячие пирожки жареных фактов моментально расхватают, потом будет недолгая известность, интервью, ток-шоу – и бедняжку Черткову позабудут, словно ее и не было. Она смогла простить и забыть уже столько ударов и унижений – но забвения простить не сможет. Там и молодость пройдет, даже эта, подтянутая и нафаршированная ботоксом-силиконом молодость! Куда потом деваются эти «бывшие люди», пережившие успех и рухнувшие с небес обратно в грязную серость?».

Но этого Лера не сказала, только улыбнулась своей новой улыбкой: сдержанной, ласковой и понимающей.

– А вам? – обратилась она к Мраку. Тот уже минуты три просто стоял и смотрел на Леру, даже видеокамеру из рук выпустил, и она теперь прикорнула на штативе в углу комнаты, похожая на марсианскую машину смерти из «Войны миров». – Вам предсказать будущее?

– Не надо, – коротко ответил оператор. Он не спешил узнавать о завтрашнем дне, ведь глазок видеокамеры еще не устал от сегодняшнего. – Не надо, будь что будет…

Он отвел свои яркие, карие, почти янтарные глаза.

«Красивый парень! – мельком заметила Лера. – Был бы еще лучше, если б не стригся так по-дурацки. А одет-то как, кошмар! Джинсы дешевые, свитер аж позеленел. Ботинки какие-то ортопедические, носы сбиты. И пахнет ужасно. Неужели сейчас выпускают одеколон «Цитрусовый»? А хорош. Неужели это он? Не верится».

Но все равно – у Леры холодочком защекотало позвоночник, и неожиданно для себя она спросила:

– А как вас зовут?

– Константин, – ответил он и впервые улыбнулся. Но улыбка его не красила.

«Как если бы черные горы, и вдруг – сверкающая снегом и льдом расселина», – подумала Лера и снова передернула плечами от неожиданного холодка.

А вслух произнесла:

– Ну, как хотите.

– Можно ваш телефон?

– Что?

Лера растерялась, не сообразив – он просит номер телефона или разрешения позвонить?

– Номер вашего телефона, – уточнил Мрак и снова улыбнулся. Эта улыбка понравилась Валерии больше.

– Да. Конечно.

Она диктовала номер, путаясь в знакомых цифрах, а он все поглядывал поверх мобильника. Ласково и насмешливо. Но чему он смеялся?

– Мы, пожалуй, пойдем, – заторопилась Мила. Куда она так спешила?

Открыть свой почтовый ящик и обнаружить там письмо от издательства, от нескольких сразу? – Спасибо. Ваш материал украсит нашу программу. Наутро вы проснетесь знаменитой, так и знайте.

Глава 5

Домофон издавал короткие сверчковые трели. Домофон был раздражен и обескуражен. За свою долгую и бедную событиями жизнь он такого не видал. Да что же это – звонят и звонят, ходят и ходят! Нешто тут вокзал или другое публичное место? Сумей бы они выразить свое недовольство – то же самое сказали бы и входная дверь, и коврик перед ней. Кошка Степанида, существо необщительное, поселилась под диваном и от негодования демонстративно забыла, где ее лоточек с песком. А вот консьержка, что сидела внизу, грозила даже подать на Валерию в суд за «притоносодержательство». Впрочем, те люди, что приходили к Лере, не очень-то смахивали на посетителей притона. Визитеры были все тихие и вежливые, в основном женщины, выглядели они большей частью так, словно пережили какое-то несчастье. Или их переполняет предчувствие неведомой беды…

Любое экстраординарное событие привлекает к себе прежде всего людей, в чем-то ущербных, обделенных, иногда просто несчастных. Если у вас в дому замироточила икона, если вы изобрели лекарство от рака или обрели дар ясновидения – не ждите, что к вам придут счастливые. Солнечные зайчики улыбчивых летних деньков не облюбуют стены вашего избранного жилища. Счастье эгоистично, недальновидно, несклонно к мистическим настроениям и божественным вдохновениям. Оно сворачивается клубочком в кресле, пока на кухне закипает чайник. Несчастье же всегда в дорожной одежде, всегда с посошком, с брезентовой скаткой, чтобы укрываться от дождя в чистом поле. Оно всегда готово на паломничество – искать себе утешения…

Слухи расходятся, как круги на воде. Сюжет в «Обыкновенных историях» ярко засветился, вспыхнул на экранах, была еще пара запоминающихся газетных публикаций, но нигде, например, адреса Валерии Новицкой не указывалось. Откуда же они узнали его, все эти женщины с поджатыми губами, со следами слез на лицах, иные в трауре, иные – наряженные с жалкой тщательностью?

– Скажите, он ко мне вернется?

– Дочь пропала три месяца назад. Мы ничего не знаем о ней. Жива она? А если нет, то хоть бы похоронить по-человечески!

– Мы даже подали заявление, но потом…

– Муж болен, надо делать операцию за границей, денег никак не соберем. Лишь бы знать, поможет ему эта операция-то?

– …поэтому мне надо срочно знать, повысят меня или нет…

– Чует мое сердце, не мой это внук, нагуляла невестка, сучка подщипанная!

Они приносили с собой свое горе. Маленькое, глупое горе, и горе огромное, как мир. И такое же древнее. Досаду обманутой женщины и скорбь любящей матери. Они приносили деньги, и деньги тоже были разные. Хрустящие зеленые купюры в кожаных кошельках от Гуччи, мятые сторублевки и полтинники, завязанные в носовые платки. Первый гонорар, полученный в качестве ясновидящей, Лера запомнила на всю жизнь, как и первую клиентку. Это была строгая дама, в дорогущем льняном костюме, вся увешанная какими-то этническими украшениями. Какое у нее могло быть горе, какие проблемы?

– Я знакомая Милы Чертковой, она советовала к тебе обратиться, – напрямую отрекомендовалась дама, оглядывая Лерину комнату. Марина, на тот момент случившаяся в квартире, отступила на заранее подготовленную позицию, в кухню. – Скажи мне что-нибудь, вот как ей сказала. Пожалуйста, – подумав, добавила дама.

От вторжения этой самоуверенной особы, от надменно-свежего запаха ее духов Лере стало не по себе. Но… Видели глазки, что покупали, не так ли? Если уж проснулась знаменитой, то валяй, оправдывай славу! И Лера послушно заглянула в глаза визитерши, в красивые, холодноватые зеленые глаза с крупными верхними веками в легкой перламутровой пыльце… То, что она там увидела, настолько не состыковалось с образом самой дамы, каким она его успела увидеть, что первые слова дались ей с трудом.

– Что-то дурное? – безмятежно вопросила визитерша, следя за муками провидицы.

– Нет, наоборот. Я видела вас за столом. В семейном кругу. Вас, мужчину и девочку лет семи. Похожа на вас. Худенькая, со стрижкой, как у Мирей Матье. Знаете, очень яркое видение, – поспешила сообщить Лера, а то все ей казалось, что она недостаточно убедительно вещает. – Утро, кухня залита светом, на вас белый халат, на мужчине – синий, девочка смеется, и вы смеетесь… Да, вот еще. У вас… Кажется, вы беременны.

Последние слова она произносила, безмолвно ужасаясь, потому что совершенно неизвестно, бывают ли беременными такие вот этнические льняные дамы. Скорее всего, они бывают театральными критиками, искусствоведами, редакторами, а то и, чего хуже, писательницами, а вот беременными… Но на лице у критика-искусствоведа-редактора засияла внезапно такая простая, бабская, масленичная улыбка, сразу опростившая горбоносое, сухой лепки лицо, что у Леры отлегло от сердца.

– Да ты что! – взвизгнула она. – Правда? Представляешь, я так и думала, три дня как курить не могу, прямо не лезет! А девочка – это дочка моя, она у мамы в Волгограде живет, я хотела забрать, да боялась, не знала, как Николай посмотрит, теперь непременно заберу… значит, все хорошо будет… это тебе, ну бери же, чего, мало, что ли…

К концу вдохновенного монолога интонационные паузы совсем изгладились из речи визитерши, зато в Лериной руке обнаружилась стодолларовая бумажка. Ах да, еще одно достижение – дама перешла на «вы», и тон ее стал гораздо более почтительным.

– Я-то думала, это все Милкины бредни… А можно к вам еще подруга моя придет?

Валерия согласилась на подругу, и с тех пор народная тропа не зарастала. Если хозяйки не случалось дома – визитерши покорно ждали и топтались возле подъезда, мыкались по детской площадке напротив, уныло сидели в летнем кафе, что за углом. Особо отчаявшиеся изливали душу консьержке и друг другу. Наконец под давлением общественности Лера повесила на дверь табличку с часами приема. Пришлось.

Она оборудовала под приемную бывший отцовский кабинет. Там все словно предназначено было для мистических откровений – тяжелая дубовая мебель, непроницаемые шторы на окнах, темный ковер, скрадывавший шаги. Тут к месту оказались даже те диковинки, до которых большой охотник был отец, – их дарили ему друзья и знакомые: громадное чучело орла с белым клювом, вырезанный из дерева святой (древний-древний – много денег предлагал за него некогда чуть не такой же древний антиквар), посеребренная, как думала Лера, а на деле серебряная статуэтка: голая женщина, лежащая на спине льва (по слухам, некогда украшавшая коллекцию министра внутренних дел Щелокова), и сабля на ковре, и сам кроваво-красный ковер. Все это создавало атмосферу, как считала Лера. Ничего в обстановке она менять не стала, прикупила только совершенно ненужный хрустальный шар и поставила свечи в бездельные до сих пор бронзовые канделябры.

Она почувствовала вкус денег, ощутила пьянящий привкус той свободы, которую они могли дать. На радиостанции «Наше время», служа ди-джеем, Лера зарабатывала до смешного мало, деньги, присылаемые матерью, всегда были подотчетными. Первый раз в жизни девушка получила средства, которые могла тратить как хотела. И она тратила – в первый раз, как в последний. Ей знакома и привычна стала и целебная прохлада СПА-салонов, и удушливая атмосфера парфюмерных бутиков, и бодрая одышка фитнесс-центров, не говоря уже о пальмах, растущих за окнами мегамаркетов. Она остригла волосы и нарастила ногти, начала курить тонкие, как зубочистки, сигареты в изящных зеленых пачках и освоила новый голос, бархатно-глубинный, взяв за образец контральто Милы Чертковой, то есть Людки Сапожниковой! Марина не могла надивиться на перемены, происходящие с ее младшей подругой, и все хотела что-то выведать у нее, до чего-то докопаться. Ее общество стало Лере серьезно досаждать.

– Как ты можешь говорить с этими людьми так просто и свободно? Ты уверена, что это им во благо? Ты уверена, что твой дар – от Бога?

Лера передергивала плечами – тоже новый, недавний жест. Разговор происходил за традиционным вечерним чаем.

– Я говорю с ними, потому что они приходят и просят меня об этом. Я им не навязываюсь, не даю рекламу на телевидении, типа «Мария, гадалка в третьем поколении, вылечит сглаз, порчу и ушедшего мужа»! Хотя, может, и пора уже дать, не может же все предприятие держаться на сарафанном радио! А что касается Бога…

– Ты в церковь-то ходила? С духовником говорила?

Вопрос был поставлен ребром. Леру крестили в несознательном возрасте, дали ей при крещении чудовищное имя Евфросинья – хотя сейчас пошла такая мода на старинные, полузабытые русские имена, что это, пожалуй, можно достать и примерить. Окрестили, но православия не привили. Мама относилась к вере как к модной и красивой безделушке, которая, как и все безделушки, должна украшать, а не осложнять, не утяжелять жизнь. На Пасху пекли куличи, носили в храм святить. Медовый Спас, Яблочный Спас – вера должна быть радостной, верно? Ездили в Оптину пустынь как на экскурсию. Никаких долгов за своей совестью Валерия не признавала и свое имя в крещении забыла как страшный сон.

– Нет, не ходила. И ты прекрасно знаешь, как я к этому отношусь…

– Раньше-то ходила!

– Просто соблюдала традиции. Сейчас не хочу. Почему я должна советоваться с посторонним человеком о своих личных делах только потому, что он окончил, скажем, не экономический институт, а семинарию?

– Лера!

– Что – Лера? Советоваться с экономистом мне кажется более резонным! И нет у меня никакого духовника, мне помощник нужен, а не наставник!

– Моей помощи тебе мало?

– Не то, Марин. Мне дело нужно расширять. А скажи, с чего ты так озаботилась спасением моей души? Ты всегда говорила, что это личное дело каждого, что человек только сам может прийти к Богу, все свою бабушку в пример ставила.

– В таком тоне я не буду продолжать разговор, – заявила Марина и ушла.

Лера не пошла за ней. И без того хлопот по горло.

Валерия уже представляла маленький уютный салон где-нибудь в тихом московском переулке, ночами придумывала для него интерьер – черное и белое, ничего лишнего, тихая музыка, струящаяся словно из далекого источника, и она сама, в продуманно-простом платье, непременно длинном, с воротничком под горло. Строгая прическа, загадочное лицо. Слухи ползут, распространяются – но ни в газетах, ни на телевидении о новой провидице пока нет ни слова. Где ученые, что стремятся исследовать этот феномен, где журналисты, умеющие говорить вдумчиво-проникновенные слова? Все эти блага придется оплачивать звонкой монетой, сейчас ничего просто так не делается.

Ох ты, как все это банально – и простое платье, и строгое лицо, и черно-белый дизайн салона! Но Валерия не видела этого, не могла видеть, не могла пожалеть о своем волшебном даре, который словно бы выводила на панель этими ухищрениями. А слова Марины только раздражали ее, она сама казалась уже скучной, пыльной, протухшей в книжной пыли старой девой. Годами одевается одинаково, носит прямые черные юбки и белые блузки, обувь без каблука, не пользуется косметикой и не подкрашивает даже свои черные, прямые, жесткие волосы, в которых неожиданно стала пробиваться седина. И эти ужасные очки в старомодной оправе! А ведь могла бы быть так хороша со своим породистым профилем, изысканно-гибкой фигурой, плавными движениями!

Лера подарила Марине бледно-сиреневое трикотажное платье из дорогущего бутика – Марина повесила его в шкаф. Бордовые замшевые туфли на толстом испанском каблуке с разрешения Леры отнесла обратно и обменяла на точно такие же, замшевые, но черные и без каблука. От абонемента в салон красоты вежливо, но твердо отказалась. Даже духами (громадный флакон шанелевского «Шанса»!) не пользовалась. В общем, как бы была совсем и не рада свалившемуся на них благоденствию.

– Раньше было лучше, – поведала она Лере с интонациями стариков, что вспоминают, как «в наше время»… – Спокойнее как-то. А сейчас мы будто на пороховой бочке сидим. Люди эти, их беды, их потери – они меня словно душат по ночам, я заснуть не могу…

– Да при чем здесь ты-то?

– Конечно, ни при чем, – согласилась Марина, странно на Леру покосившись.

– Они же ко мне ходят, меня и должны душить. Только я сплю спокойно.

Лера покривила душой для успокоения старшей подруги. Спала она плохо. Удушье не удушье, а слишком богаты впечатлениями были ее дни, слишком много людей проходило через квартиру, оставляя следы своих аур – тревожные, глубокие следы. Впрочем, в ауру Валерия не верила. У нее другая была докука. Глаза. Большие и маленькие, обрамленные паутинками морщин и жесткими щетками накрашенных ресниц, веселые, грустные, опухшие от слез, сверкающие от избытка жизни, задумчивые серые, легкомысленные зеленые, покорные голубые, надменные карие… Эти глаза снились ей по ночам, сливались в один опустошающе бездонный глаз, и переливающаяся всеми цветами радужка разверзалась посредине черной дырой зрачка, и дыра эта грозила Леру засосать, закрутить черным водоворотом в неведомое. Кошка, всегда спавшая с хозяйкой, беспокоилась, ложилась ей на грудь, а как-то залезла даже на голову. Валерия проснулась словно в меховой шапке – животом Степанида легла ей на макушку, задние и передние лапы свесила вдоль лица, урчала изо всех сил, но и это не могло развеять тревогу.

«Я привыкну, – говорила Лера и по утрам старательно не глядела в зеркало. Уже привычно, вроде бы как следуя негласному договору со своим даром, она не смотрела в собственные глаза, не желала нарушить блаженство первоначальной грезы. – Я привыкну, как привыкают к своей работе, наверное, врачи. Им невозможно думать о страданиях каждого пациента, захлебываться его болью и сомневаться его сомнениями. Тогда они просто не смогут лечить. Я преодолею эту слабость, я стану профессионалом. А профессионалу не стыдно получать деньги за свою работу».

Но было и еще что-то, не дававшее ей спать. Двадцатилетнее сердце, горько обманутое один раз, теперь требовало своего, больно стучало ночами – любить, любить! И тот человек из видения приходил в ее сны все чаще и чаще. Он звал и искал ее. Его звали Мрак, но облик его был полон света. В этих снах он всегда был один в огромном полутемном помещении, а из углов наползали уродливые тени. Он звал ее, а она мучительно не могла откликнуться, не могла прикоснуться к нему… Его облик она знала уже наизусть – высокие скулы, драгоценные золотистые глаза, горько изломанный рот…

– Ты мне позвонишь? У тебя есть номер моего телефона. Возьми и позвони. Просто так, потому что я тебе понравилась… – шептала она, просыпаясь.

Она давно собиралась уволиться с работы. Все человечество для нее разделилось на людей, что знали ее «до», и на тех, кто знает и еще узнает «после». Общение с первой категорией стало невыносимым. По коридорам офиса ползли шепотки, она слышала разговоры за спиной. Раньше Лера дружила с Аленой Касаткиной – журналисткой и ведущей новостей. Она была профессионалом, на особом счету у руководства, на вес евро ценились ласковые интонации ее звучного голоса. Сама же Алена была дурна собой – не толстая, но рыхлая и бледная, как шляпка бледной поганки. Нарушенный обмен веществ давал знать о себе неизводимым, плесельным запахом пота и багровыми пятнами прыщей, раскиданных по ее лицу и плечам. Валерию поражало неистощимое жизнелюбие, оптимизм и добродушие приятельницы, она не раз говорила про себя, что, будь она похожа на Касаткину, ни за что не смогла бы так улыбаться, шутить и болтать, как она, а надела бы паранджу и сидела всю жизнь дома. В ванной. Не зажигая света.

– Лерчик, как дела? Слышали-слышали про твои приключения, все потрясены, у дверей офиса уже очередь! Все девчонки из рекламного отдела кусают ногти, ждут не дождутся, когда ты осчастливишь их пророчеством! – такими словами приветствовала Касаткина Леру, когда та впервые появилась на службе.

В голосе ее наравне с сарказмом звучало любопытство, и Валерия поняла – Алена жаждет быть в этой очереди первой. Для сотрудниц, для всех этих журналистских и рекламных девочек, ее чудесный дар, подарок летней грозы, был чем-то вроде умения гадать на картах. В обеденный перерыв, в убогой офисной столовой или в ближнем кафе, на краю усыпанного крошками столика раскладывались карты, обычные или Таро, в зависимости от амбициозности гадалки, девчонки обступали ее и она пророчила – марьяжный интерес трефового короля, козни бубновой свекрови, бесконечно долгую дорогу в казенный ЗАГС. Вот это как раз для них, ничего важнее этого все равно не будет! Что, что они хотят узнать?

Но, чтобы избежать конфронтации (в этом коллективе стычки вспыхивали, как порох, и были ужасны, как лесные пожары), ей все же пришлось «продемонстрировать» свое новое умение. Товарки смотрели на нее разинув рот, словно она была какой-то диковинкой, занятной, немножко страшной, но… Ничего особенного, чего в жизни не бывает! И пророчества им были выданы такие же, стандартные. У Верочки родится дочка, а не сын, как утверждает УЗИ. Рита выйдет замуж в преклонных годах. Нет, не в первый раз. Надменная красотка Александра заполучит сложный перелом ноги и долгое, но благополучное, естественно, выздоровление. Умненькая Катя должна продолжать учебу в аспирантуре, ей светит неплохая научная карьера. Наташа наконец найдет общий язык со своей свекровью, но только после того, как суровая вдова-абхазка возьмет на руки своего первого внука.

Мелкие радости, мелкие горести. И только в одних глазах, словно разбавленных водой, она увидела нечто, ее поразившее. В глазах некрасивой Алены Касаткиной был большой дом, кованый фонарь над входом, а на резном крылечке – сама Алена. В свободном голубом платье, с распущенными пепельными волосами, она выглядела посвежевшей, похорошевшей и совершенно счастливой. И она была не одна – по изумрудной лужайке бежали к крыльцу две девочки-близняшки, словно сошедшие с крышки конфетной коробки, а с ними, весело взлаивая, золотой пес породы ретривер.

Лера вынырнула из золотисто-зеленого сияния Алениных глаз и не узнала их обладательницы. Словно приукрашенная неизвестным ей видением, Алена преобразилась и похорошела. Оказалось, что у нее изящная шея и пышная грудь, ботичеллевски нежные черты лица и прекрасные серебристо-пепельные волосы. Откуда взялось все это, где раньше пряталось? И смотрела она с еще более украшавшим ее трепещущим, переливчатым ожиданием, нужно было что-то говорить!

– Я видела тебя на крыльце чудесного дома. На лужайке у дома играли две девочки, близнецы, и ретривер, – произнесла Лера, причем ей пришлось сначала откашляться. Вышло ужасно, бесцветно, недостоверно. Касаткина могла бы подумать, что новоявленная пророчица хотела скрыть от нее какое-то ужасное откровение и выдумала эту конфетную идиллию… Но она поверила сразу.

– Я знала, – выдохнула коллега, обдав Леру затхлым запахом изо рта. – Я всегда чувствовала. Я вижу это как наяву. Дом, и фонарь над крыльцом, и крыльцо резное, да? И у меня семья, две дочки, собака…

Чудесные хрустальные слезы покатились из ее глаз, и в удивленной тишине, в дамском туалете офиса, Алена громко и радостно зарыдала. Ее всхлипывания разбили молчание, девчонки загомонили, обступили, стали гладить по плечам, хватать за руки… Но громче всего прозвучал ласковый голос Леры, словно черти ее за язык тянули, и заговорила-то она с интонацией Милы Чертковой:

– Может быть, ты закончишь карьеру журналистки и станешь няней в богатом семействе?

Гомон и рыдания прекратились, как по волшебству, девушки расступились, а Лера почувствовала, как мучительно она краснеет, не только лицом, но даже спиной. А Касаткина ничего не сказала. Повернувшись всем телом, она отыскала свое отражение в мутном зеркале. Там, полураскрыв рот, выпучив стеклянные глаза, плавала бесформенная, бледная рыба с уродливыми багровыми наростами на морде. Она только кивнула и медленно выплыла в двери…

А Лера услышала тонкий звон – то ли разбилось глупое сердце Алены, то ли кто-то невидимый, безжалостный, рассмеялся над ними обеими…