Текст книги "Секрет старинного медальона"
Автор книги: Наталия Ломовская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Самостоятельности отец давал Кириллу хоть отбавляй – считал, что если он оплатил учебу сына и предоставляет ему деньги на карманные расходы, то целиком и полностью выполняет свой родительский долг перед ним. Да и, кроме того, странно было бы такому занятому человеку брать под неусыпную опеку великовозрастного сынулю!
Вот и покатились веселые денечки. Кирилл учился легко, думал легко и жить хотел легко – по-французски. Свободного времени имелось у него не так уж много, к живописи парень относился серьезно, но он нашел время, чтобы побыстрее перезнакомиться со своими однокурсниками и стать своим. «Этот обаятельный русский» завоевывал сердца направо и налево, миловидные и легкомысленные создания приглашали его на вечеринки и пикники и весьма, надо сказать, охотно падали в его объятия…
Жаклин была другая, хотя внешне она не так уж и сильно выделялась из стайки своих подруг. Только взгляд серых удлиненных глаз казался иным – внимательно-печальный, иногда тревожный и замкнутый, но большей частью ее лицо несло выражение умненького ребенка, который слишком рано узнал жизнь, а улыбаться так и не научился. Она была старше Кирилла – ей исполнилось двадцать пять, дочь писателя, букеровского лауреата. Его предельно утонченные, намеками и цитатами пронизанные книги наводили на Стеблева тоску, какая обычно является после шумного праздника, не оправдавшего надежд. Именно Жаклин, узнав, что у Кирилла умерла мать, сказала, что мать стоит между человеком и смертью, а когда она уходит – человек остается со смертью один на один. На фоне общего оптимизма это суждение выглядело и бестактно, и неожиданно, но тронуло Стеблева, заставило присмотреться к этой девушке… Жаклин держалась обособленно, и это тем более привлекало к ней внимание. У нее были загадочные друзья, которые нередко появлялись в коллеже – такие же странные, как и она сама, молодые люди, с тем же потерянным взглядом серьезных глаз. Кирилл приглядывался к ним, пытаясь высмотреть парня Жаклин, но она со всеми обращалась достаточно ровно.
Перелом случился в тот день, когда Кирилл увидел ее работающей с глиной. Казалось, материал поддавался ей с трудом, нехотя, неверно. Но это только казалось. Глина скрипела и повизгивала в быстрых руках Жаклин, таких сильных и тонких. Кирилл полюбил прежде всего ее руки, и уже предчувствовал, что однажды будет, поигрывая ее тонкими мизинцами, по-русски читать ей вслух из Рембо, а она, не понимая слов, удивится ритмической жесткости русского перевода, на пару секунд задумается, сделает серьезную мину и… захохочет, нисколько не смутив привыкшего к ее фирменным интонационным перепадам Кирилла.
Жаклин, вытирая ладони от неуступчивой глины, сама подошла к нему и вполне прозаично пригласила на вечеринку. Было это сделано ровным и обыденным тоном – так, словно она пунктуально, раз в месяц, приглашала Кирилла к себе. И Кирилл, стараясь, неизвестно зачем, соответствовать этому обыденному тону, принял неожиданное приглашение.
Уже стемнело, когда он подъехал к роскошному особняку. Роскошным он, правда, выглядел только на взгляд молодого москвича, который при всем достатке папеньки никогда не видывал апартаментов больше шестикомнатных. Почти весь этот особняк был отдан в распоряжение хрупкой Жаклин – мать ее постоянно отдыхала от каких-то неведомых трудов на курортах, а отец-лауреат недавно подался в Африку, чтобы через год привезти с девственных просторов Черного континента новый шедевр.
Это была, разумеется, не первая вечеринка, на которую попал Кирилл в Париже. Но на такой веселой и свободной пирушке он все же оказался впервые. Искрились красивые коктейли, которые смешивал за стойкой молчаливый и стеснительный парень с прыщами на круглых щеках. Была ненавязчиво-проникающая музыка, и парочки кружились в полумраке, сладко прильнув друг к другу. Были занятные разговоры, остроумные девицы с цыганскими, сладко пахнущими самокрутками в желтоватых тонких пальцах, но была еще и Жаклин. Наблюдательная, насмешливая, приветливая, равнодушная, очень красивая. Рядом с ней Стеблев чувствовал себя персонажем экзистенциальной любовной драмы в духе Клода Шаброля. На некоторое время хозяйка исчезла, и Кириллу пришлось порядком помучаться ревностью – от его внимания не ускользнуло появление в гостиной высокого, мускулистого, картинно некрасивого негра с неестественно красными выпяченными губами, словно уже сложенными для поцелуя. Не прошло и пяти минут с момента появления афрофранцузского красавчика, как они с Жаклин куда-то подевались, а Кирилл, охотно предоставивший своему воображению картину быстрого и нетерпеливого совокупления на ковре в соседней комнате, двинулся к прыщеватому бармену и один за другим проглотил несколько коктейлей – довольно крепких, надо заметить.
Эффект был мгновенный – приятное тепло и какая-то нежная щекотка во всем теле, потом сладостный провал, а на следующем этапе он осознал себя танцующим с Жаклин посреди гостиной.
Скажем честно, танцем это трудно было назвать – они просто топтались под какую-то музыку, причем явно начали уже довольно давно, так как та мелодия, которая играла теперь, мало подходила для медленного танца. Но время уже потеряло свои приметы, оно текло медленно, драгоценно сверкало, как капля меда, и не оставалось в мире ничего, кроме жара этого худенького тела и горячей, дразнящей близости.
Через несколько минут они уединились в небольшой комнате, половину которой занимала огромная кровать. Все дальнейшее Кирилл помнил смутно, да и неудивительно, после такой-то дозы спиртного. А может быть, просто было слишком много впечатлений для одного дня?
Кирилл не был новобранцем в любовных боях. Там, в России, у него осталась подружка, женитьбы на которой так опасалась мать Кирилла. Карина была студенткой художественного училища, увлекалась буддизмом и прочими невнятными «измами», не ела мяса, одевалась в черное, носила помногу серебряных колец и браслетов и могла прервать сексуальную гимнастику длинным трактатом о том, какие именно чакры сейчас должны раскрыться. Были и другие – богемные барышни, отягощенные комплексом под названием «брать от жизни все», случайные, неблизкие, незнакомые.
Но на этот раз не было неопытной мясной возни и неумелого тыканья друг в друга, не было вечной путаницы в колготках, бретельках лифчика и прочей ерунде. Затащив его в комнату (какая горячая и гибкая лапка!) и легко толкнув на постель, Жаклин сама стала раздеваться перед огромным зеркалом, глядя на себя – а не на партнера, как это сделала бы кокетливая куколка или просто веселая шлюшка – припевая и пританцовывая, поводя руками по худым мальчишеским бедрам, по впалому мягкому животику и египетским грудкам. И Кирилл смотрел на нее – без смущения и без жадности.
Это была странная ночь. Жаклин, резвая и совершенно неутомимая, вполне соответствовала молодому азарту Кирилла. Кроме того, она не ограничивалась стонами и охами, которые входят в репертуар всех начинающих вертихвосточек. Жаклин болтала без умолку, отвлекаясь только на краткий полуобморок оргазма. Забавные и неприличные словечки сыпались с ее припухших губ, она комментировала действия и позы, описывала испытываемые ею ощущения и те, которые ей еще хотелось бы испытать. Под утро, когда они отвалились друг от друга, как насытившиеся пиявки, Кириллу пришла в голову патриотическая фантазия научить ее непристойным словечкам своей далекой родины, и это вызвало новую бурю страсти – когда Жаклин, интересуясь значением только что заученных слов, решила проверять на практике их наличие у себя и у партнера.
Уже на рассвете Кирилл провалился в сон, а проснулся, когда в комнату через незакрытые жалюзи светило яркое солнце, истошно орали птицы и Жаклин стояла у зеркала – голенькая, свежая, веселая, точно она крепко спала всю ночь и только что приняла душ. Только на этот раз она не припевала и не пританцовывала, а… Что она делала?
Продрав глаза, Кирилл понял, что Жаклин делала себе инъекцию. В то нежное местечко под коленкой, где так трогательно просвечивали синие жилки и которое Кирилл поцеловал часа три назад.
Вспоминая про это утро, Кирилл мучился непониманием себя тогдашнего. Как он мог так спокойно отнестись к тому, что эта девушка, его возлюбленная, его любовница – сидит на игле? Почему не стал увещевать и уговаривать ее, почему не попытался как-то избавить от смертельной привычки? И внезапно понимал – по-другому невозможно было себя с ней вести. Она же нисколечко не смутилась, когда он застал ее за этим занятием, да и попросту имела такой вид, словно ничего не произошло! Скорчила забавную рожицу, показала Кириллу язык и быстрым жестом потерла место укола. Отлепила желтую ватку, кинула ее на пол.
– С добрым утром! Поднимайся, идем завтракать.
За завтраком он пристально смотрел на Жаклин, пытаясь определить – не привиделось ли ему все это спросонку? Ведь если она колола наркотик, то в ней непременно должно было что-то измениться… Но нет, ничего – она оставалась все также резва и насмешлива, кинула в него скорлупкой от яйца, подшучивала и сама же смеялась над этими шутками.
С этого дня их стали считать влюбленной парой. Они действительно почти все время проводили вместе, причем никогда не уславливались о встрече, о том, как пройдет вечер или ночь. Но постоянно находились рядом. Странно, но между ними ни слова не было сказано о любви, и это тоже казалось Кириллу приятным и естественным, а временами и удобным!
Они с Жаклин часами могли просто бродить по проспектам и улочкам старого города, переглядываясь или коротко перебрасываясь фразами. Кириллу, хорошо знавшему французский, иногда думалось, что он понимает свою парижанку без слов; по легкому движению губ он читал ее мысли, а может, ему так только казалось? Она хорошо умела молчать. Выразительно. Ее руки, знающие первородный язык глины, сильные, и нежные, и уже успевшие загрубеть руки, тоже говорили без слов.
А порой Жаклин без умолку тараторила, водя Кирилла то по каштановым аллеям, то по знаменитым булыжным мостовым, то по берегам Сены: на правом – площадь Согласия, на левом – Марсово поле… В один из таких весенних, просветленно-беспечных для Жаклин дней их с Кириллом застала настоящая парижская гроза, в которой чувствовалось что-то игрушечное, детское и вместе с тем – празднично-мятежное, все равно как если бы тяжеловесные полотна Корреджо выставили рядом с «Бульваром капуцинок в Париже» неподражаемо легкого мастера светотени Клода Моне. Кирилл с Жаклин как раз шли от Пантеона к самой знаменитой в мире башне, девушка рассказывала о чьей-то скорой выставке, Кирилл остановился на углу, чтобы купить ей букетик фиалок – еще живые цветы как будто рванулись к нему из морщинистых рук старухи.
В это мгновение хлынул дождь: он начинался не с крупнокалиберных и разрозненных капель, как чаще бывает в России, но обрушился разом, самозабвенно, вот уж и впрямь лил стеной. Кирилл, несколько растерявшись, не сразу решил, как поступить, хотя укрыться от дождя можно было в любом из открытых магазинчиков или кафе. Жаклин – вот сумасшедшая! – не захотела нигде укрываться, смеясь и поднимая руки, точно чтобы сдаться разверзшемуся вдруг небу. Небо ответило ей пока лишь отдаленным раскатом грома. Сверкнули – показалось, одновременно в разных точках неба – молнии, и ливень разом закончился, будто прозрачную плоть воды кто-то разрезал громадными ножницами на две части: одна часть обрушилась на землю, другая – осталась вверху, так до земли и не долетев.
Сразу же пьяняще запахло мокрым асфальтом, взлетели, нарочито грассируя, голуби, и теплый ветерок, до сих пор отсиживавшийся в здешней кофейне, вновь пробежался по улице. На Жаклин было легкое платье, прилегавшее теперь к ее красивому, но чуть-чуть несуразному, «беззащитному», как подумал почему-то Кирилл, телу.
– Знаешь, – сказал он до смешного серьезно, когда они бежали домой сушиться, – здесь даже радуга похожа на Триумфальную арку!
– Никогда не рисуй Триумфальную арку! Лучше радугу! – улыбнулась в ответ девушка.
Но было то, что омрачало их отношения – по крайней мере, для него. Он, в сущности, очень мало знал Жаклин. Они почти не разговаривали – изредка только делились какими-то впечатлениями о музыке, о книгах, причем ее суждения всегда отличались сдержанностью, она вообще избегала многословия в серьезных разговорах, чаще лишь ограничиваясь остроумными ремарками. Попрекать возлюбленную ее манерой держаться и строить отношения Кирилл не решался – тем более что эти отношения затягивали его все глубже и глубже. Он уже и дня не мог прожить без Жаклин, без ее насмешек и приговорочек, без ее резвого тепла и быстрых, птичьих каких-то поцелуев.
Несколько раз Стеблев заставал ее со шприцом в руках, но деликатно молчал и не заговорил бы об этом, если бы она не подняла эту тему сама. Сыпя своей обычной скороговорочкой, Жаклин пояснила, что это ничего и не надо так на нее смотреть, что это очень забавно и поддерживает тонус.
– Хочешь попробовать? – поинтересовалась она, шаловливо прижимая пальчик к губам и мотая головой так, словно заранее принимала его отказ.
– Н-не знаю, – удивился Кирилл. Ему было удивительно не столь предложение, как интонация, с которой это было сделано, – словно не наркотик Жаклин ему предлагала, а конфетку.
– Давай! Знаешь, потом так весело. – И Жаклин потупилась, но не застенчиво, а игриво.
– Что – весело?
– Ну это, дурачок!
Кирилл попробовал. На дорогах любви она была его проводницей, у него не имелось причины не доверять ей. Действительно, оказалось весело – но слово «весело» неуместно здесь. Под влиянием неведомого яда, так вкрадчиво и незаметно влитого в его вены, телесная близость превращалась в нечто другое – в акт почти божественный, возводящий двух совокупляющихся зверьков на одну ступеньку с ангелами… Можно было отказаться от Жаклин, поклясться, что никогда не станешь иметь дело с женщинами, – но забыть этих мгновений, растянувшихся в часы, или часов, сократившихся до долей секунд, – нельзя.
Так оно и пошло дальше. Со временем Кирилл понял, что самое лучшее и легкое – целиком признать правильность оригинальных взглядов Жаклин, вернее, правильность отсутствия этих взглядов. Ее близорукие, очаровательные глаза воспринимали жизнь как галерею картин, как череду фокусов в исполнении заезжего чародея, как венок сонетов, как цепочку восковых фигур или вереницу прекрасных манекенщиц на ярко освещенном подиуме… А ее, Жаклин, назначение в этой жизни было – смотреть на эту галерею причудливых образов и время от времени прикладывать некоторые, не слишком обременительные, усилия, чтобы она казалась «забавной».
Это было легко и удобно, и неизвестно, чем бы это кончилось. Пока Жаклин была рядом – весь мир был прост и понятен. Но стоило Кириллу на минутку вырваться из ее обаятельной, легкомысленной, искрящейся мягким юмором ауры – он сразу же чувствовал весь ужас своего положения. Но это чувство не задерживалось надолго, потому что стоило ему не повидать Жаклин один день – он сразу же начинал по ней скучать, и эта скука вытесняла все остальные чувства и эмоции.
Могло ли так продолжаться долго? И как бы закончилось – если бы конец стал иным? Кирилл боялся об этом подумать.
Он уже вполне привык к странному, веселому зелью, входящему в него сквозь острый клювик шприца. Как и все, что касалось Жаклин, это явление приобрело легкий и «забавный» характер. Кроме того, Кириллу никогда не приходило в голову поинтересоваться – что конкретно он употребляет, где это берет Жаклин, сколько это стоит… Впрочем, в деньгах она не нуждалась, а у Кирилла их было не так много, хватало на карманные расходы, на цветы и походы в дешевые кафе. Зелье словно появлялось ниоткуда. Пару раз он заставал у Жаклин в гостях людей, которых по здравом размышлении можно было бы назвать «темными личностями», очевидно, это и были драгдилеры… Стеблев бы очень удивился, если бы узнал, что тот отталкивающий афрофранцуз, к которому он ревновал Жаклин, – всего лишь безобидный студент, изучающий творчество букеровского лауреата, а наркотик приносит тишайшая, корректная девица с ниткой жемчуга на жемчужно-белой шее.
Он уже научился колоть лучше, чем Жаклин, у него была легкая рука – так, посмеиваясь, говорила подруга. И именно он уколол ее в тот раз, когда…
Глава 12
А в глянцево-гламурном журнале «Тужур» дела шли хорошо, как никогда. Вопреки ожиданиям главного редактора, гламурно-глянцевой Яны Стройковой, Лавров не ушел с головой в радости медового месяца, не забросил дела и даже не перестал ласково ей улыбаться сразу после сокрушительной головомойки. Яна надивиться не могла внезапной работоспособности хозяина и относила этот всплеск, разумеется, на счет удавшейся наконец-то личной жизни. В какой-то степени она была права, но истинная причина перемен заключалась в другом. Лавров хотел, чтобы журнал приносил больше прибыли. Ему требовались деньги.
Одинокому хватает малого. Внезапно выбившись из категории обывателей среднего достатка, человек некоторое время «с жиру бесится». Покупает дорогие вещи, жить не может без драгоценных безделушек, то и дело приобретает что-то более или менее бессмысленное – новую модель телефона или лэптопа… Для Лаврова этот период давно миновал, а после женитьбы пошел на второй виток.
Теперь он хотел работать ради обожаемой жены. У нее должно быть все-все, все самое лучшее и дорогое, все, что она захочет и на что укажет ее тоненький палец с новеньким гелиевым коготком. Хотя, надо заметить, Юля ничего не просила.
– Димасик, ну что ты! – поражалась она, невероятно широко раскрывая свои волшебные фиалковые глаза. – Это же ужасно дорого, наверное! В честь какого праздника?
– В честь того, что я тебя люблю, – гордо отвечал Лавров.
Ему доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие задаривать жену. Но время от времени, в трезвые минутки, он понимал истинные истоки этого удовольствия и однажды даже решился пооткровенничать с Олегом.
– Раньше я не мог отделаться от чувства, что живу придуманную жизнь. Как будто не было ничего настоящего, как будто нас всех сочинила модная писательница, а кто-то прочитал книжку и забыл под диваном.
– Лестное мнение, – кивнул Олег. – Спасибо.
– Я же знаю, что ты понимаешь! Все казалось придуманным, поддельным, временным. Как на вокзале в ожидании поезда. И вот теперь мой поезд пришел. Она одна – настоящая, и рядом с ней все обрело смысл. Одно только меня волнует… Ты только не смейся…
Лавров не считал себя знатоком женщин, хотя, по совести сказать, слышал очень лестные отзывы о себе как о любовнике. Как расцарапывала ему спину в кровь, как истошно вопила во время постельных баталий Вера! Удивительно, почему милиция не приезжала! Юля исправно выполняла свои супружеские обязанности. Но чем дальше, тем больше Лавров уверялся, что сама она при этом ничего не чувствует. Или почти ничего.
– Вообще-то, старик, это немного не по моему профилю, – хмыкнул Олег. – Я старый солдат и не знаю слов любви… Но совет дать могу. Руководствуясь еще статьями из журнала «Здоровье», который я с познавательными целями читал в нежном детстве. Нам здорово запудрили головы этой самой женской сексуальностью. А куча барышень все также не испытывает в постели особых эмоций. Положение дел улучшается автоматически, с возрастом. Или с рождением ребенка. Странно даже, что тебе самому в голову это не пришло. Да оно, в общем-то, и понятно, я вот не слышал, чтобы в наши дни какая-нибудь дева вызвала у своего мужика такие сомнения… Сейчас все они навострились виртуозно притворяться. Так что не волнуйся! Заделайте лучше наследника, благо на памперсах тебе экономить не придется!
– Хорошо бы, – кивнул Лавров. – Пожалуй, чуть-чуть погодим, а там видно будет.
* * *
…Старательно постанывая и вскрикивая… В конце концов, это не самое неприятное, что может с тобой случиться. Недавно попала в руки какая-то дурацкая переводная книжонка – «Как заниматься любовью каждый день» или что-то в этом роде. Написана она была для растолстевших и запущенных американских домохозяек, склонных к депрессиям и психозам. Так там говорилось: чтобы вечно занятый муж-бизнесмен наконец вернулся к своим супружеским обязанностям, надо показать ему порнуху. Или, если есть возможность, самой в ней сняться. По-любительски, разумеется, – просто покривляться в чем мать родила перед домашней видеокамерой…
Книги подобного рода нередко появлялись в комнате общежития Московского текстильного института. Девчонки шушукались по углам, рассматривая картинки, иные зачитывали немудреный текст вслух, сопровождая чтение шутливыми комментариями, остальные мотали на ус. «Изысканный комплект из красных кружев, черный кожаный бюстгальтер, чулки с кружевными резинками…»
Но если звезды зажигают – значит, это кому-нибудь нужно? Только вот режиссер этот вшивый – так и лезет, куда не просят, чуть не в самую середку тебе заглядывает. Да ладно, у него работа такая. Хорошо, что успела выпить этого дрянного смрадного самогона, который здесь с гордостью именуют шотландским виски. Бр-р! И почему такая дрянь считается элитным напитком и стоит диких денег?..
Мысли текли своим чередом, тело совершало заученные движения, приоткрытые, тронутые блестящей помадой губы издавали нежные сладострастные стоны. В сущности, это легко, особенно после пары глотков виски, в этом нет ничего страшного… Никто не увидит и не узнает, фильм уйдет за границу, это там цепляются за «секс с русским орнаментом». Никто не увидит и не узнает, не будет никаких последствий – кроме тугого рулончика денег, на которые можно купить осенние ботинки и не хлюпать по раскисшим московским улицам в разношенных маминых сапогах, можно раскошелиться на новую пудру – а то девчонки уже недобро косятся, когда она по утрам выпрашивает у них разрешения попользоваться косметикой, можно поставить пломбу на ноющий даже сейчас зуб, можно… Да мало ли что можно будет сделать на эти деньги, и все тогда забудется – и нестерпимый жар от огромных ламп, и сальная морда режиссера, который затеял снимать эту гадость, и смазливый, но вонючий, как козел, битюг рядом и собственное жалкое, по-лягушачьи распростертое тело… Не думать об этом, не надо! Но поздно – навалилась невыносимо душная, как ватное одеяло в августовскую ночь, тоска, забила дыхание. Хочешь крикнуть и не можешь, и кажется, что сейчас все и кончится, если не прорвется крик.
Ольга вертелась во сне, вскрикивала, толкалась. Кирилл редко замечал это – сам он чаще всего спал очень крепко, и к тому же успел привыкнуть к ночным метаниям подруги. Разве что иногда, когда она особенно громко вскрикивала, просыпался в ужасе и тормошил ее, ласково теребил за плечо: «Лелька, проснись, тебе кошмар снится». Ольга открывала глаза, утыкалась ему в плечо, тяжело и загнанно дыша, и незаметно засыпала снова, уже ровным и спокойным сном. А Кирилл долго лежал в темноте, все еще переживая ее крик – утробный вой, который так не вязался с веселенькой, шустрой, щедрой на острые словечки и смешки Лелькой. «Новопассит» ей надо принимать на ночь, валерьянку! Кирилл ни разу не спрашивал, что же ей такое снится – потому что сам терпеть не мог наутро припоминать кошмары, а Ольга так ни разу и не обмолвилась, что вот, мол, какой сон приснился… Значит, не помнила.
На этот раз Кирилл долго не мог уснуть, лежал с открытыми глазами, пялился в потолок. Стоило закрыть глаза – и под пламенеющими, налившимися кровью веками появлялась миниатюрная калейдоскопическая картинка – голенькая худышка Жаклин со шприцем в руке, серьезно разглядывающая себя в зеркале. И невозможно было это видеть, такая накатывала боль. Пытаясь уснуть, пытаясь обмануть организм так, чтобы отрубиться моментально, не успев увидеть этот летучий, призрачный облик, он выпивал что-нибудь, перед тем как лечь, или читал детектив, пока хитросплетения сюжета не затуманивались дремой. Ольга дышала ровно, от нее исходило привычное сонное тепло, знакомый родной запах, присущий только ей одной – аромат свежевыпеченного хлеба. И Кирилл почти уже провалился в дрему, откуда-то в комнате появился мольберт с начатой вчера картиной, прошла мимо симпатичная соседская кошка с кистью в лапках…
Но тут застонала Лелька, и пришлось просыпаться. Ох ты, как она стонет! С тоской и мукой. Наверное, ей снится, что купленные сегодня пуговицы не подошли к задуманному костюму!
– Леля, Леля, – потрогал он ее за плечо. Но она, не просыпаясь, рывком отстранилась от его ласковой руки.
– Оставьте меня, ах, оставьте, – пробормотала Ольга и снова жалобно застонала. Кирилл тряхнул ее уже посильнее. Невозможно же слушать эти стенания, честное слово. И так не заснуть!
– Маленькая моя, ну что с тобой?
Ольга проснулась и заплакала, уткнувшись Кириллу в плечо – слезинки обожгли его горячую кожу.
– Ну спи, спи, не плачь. Ты видишь, я здесь, с тобой, все хорошо…
Оля перестала всхлипывать и постаралась сделать свое дыхание ровным и размеренным. Это надо же – видеть такие сны! Интересно, не сболтнула ли она чего спросонья? И как странно, что Кирилл проснулся от ее крика, обычно этого вроде бы не случалось. Хотя, может… Может, она все уже выболтала?
Кирилл лежал спокойно, только правая его рука машинально поглаживала Ольгины волосы. Вряд ли он так спокойно отнесся бы… А может, размышляет, так сказать, анализирует услышанное?
Оля зря волновалась. Ее приятелю нашлось о чем подумать в эту бессонную ночь и недосуг было анализировать ее стоны. Утром он ни словом не обмолвился о ночном происшествии, но с этого дня заметно изменился, и это серьезно обеспокоило Олю. Кирилл стал еще более молчаливым и замкнутым, но странно – в его отношении к подруге появилась какая-то новая нежность.
«Может быть, он все же догадался обо всем и теперь скрывает? – раздумывала девушка, в своем наивном эгоизме не полагая, что у Кирилла есть свои поводы для расстройства. – Это вполне в его стиле, он всегда был такой замкнутый… Но разве он стал бы держаться так ласково, так ровно? И как он мог узнать?»
За этими раздумьями она сочинила платье. Шелковое платье с плиссированной оборкой было тысячу раз отражено на бумаге, эскизы валялись по всей квартире, а обеденный стол устилала ткань цвета времени – серебристо-серая, туманная.
… Блаженные годы студенческой вольницы! Ненавистные годы щенячьего восторга! Сколько сентиментальных и уродливых воспоминаний они оставляют! Кажется, что тогда-то и был совершенно счастлив – в холодной и прокуренной комнате общаги, беседуя с друзьями о Предопределении и Вечности, или просто о зачетах и о тряпках… И дешевый сушняк плескался в стакане, а на закуску – кабачковая икра на ванильном сухаре, присланном из дома мамой, или проще – бутылка водки и мятные таблетки на закуску. О, сейчас кажется, что это и были самые светлые времена, несмотря на хроническое недоедание, недосып и неустроенность.
А пробовали вы, сентиментальные мои, быть провинциальной девочкой, попавшей в столицу на предмет обучения в институте? Когда в родном городе всей цивилизации – ДК железнодорожников с видеосалоном и рынок с китайскими шмотками? Когда братья и сестры рвут изо рта куски хлеба с маргарином?
Оля была пятым ребенком в большой семье. Не давали маме покоя лавры матери-героини, нарожала восемь человек детей. Зачем, спрашивается? В детстве Ольга нередко этот вопрос матери задавала.
– А разве тебе не хотелось бы жить на белом свете? Смотреть на солнышко, любоваться голубым небом, зеленой травкой? Мы старались дать вам жизнь, чтобы вы почувствовали, как она прекрасна…
Нет, Оля не чувствовала. Или ей было просто некогда? Семья жила в обычной трехкомнатной квартире. Ольга не припоминала, чтобы ей приходилось остаться дома одной и просто побездельничать, послушать музыку, посмотреть в окно и «полюбоваться голубым небом». Детям не полагалось терять время зря. Интересоваться природой следовало во время субботних семейных прогулок. В остальное время нужно было помогать родителям, заниматься уроками, читать книги, следить за младшими или учиться делать что-нибудь полезное. Оля читать не любила. Она научилась шить – это стало не только «полезным занятием», но и отдушиной. За шитьем девочка могла хотя бы немного побыть одна. И была еще бабушка, папина мать. Нравная старуха, генеральская вдова, давно и крепко невзлюбила жену сына, потому почти не общалась с многочисленными внуками, называла их вкупе оглоедами и крикливым выводком. Но Ольгу отчего-то заметила и выделила, зазвала к себе и приказала «приходить почаще». Оле понравилась бабушка Алевтина Аркадьевна, понравилась ее квартира – генеральские хоромы с высокими потолками, где всегда было тихо и прохладно, и так хорошо пахли хрустальные пузырьки на старинном трюмо, и можно было примерять шляпки, которые бабушка носила в молодости, и никто ничего не требовал, никто ничего не приказывал.
– Кем ты, Леля, хочешь стать, когда вырастешь? – спрашивала бабушка, откладывая газету и сдвигая на кончик носа мужские очки.
– Портнихой.
– Глупости, родная. Портнихи – все равно что прислуга. Если уж выйдет так, что тебе придется работать, и у тебя такое дарование – лучше быть модельером.
– Ке-ем?
Бабушка смеялась и угощала Лелю шоколадно-тахинной турецкой халвой из круглой жестянки. Таких сладостей никогда не водилось дома. Если и покупали халву, то она была подсолнечной – жесткой, волокнистой, с прогорклым запахом масла.
Про замечательную семью писали в журнале «Работница» и в районных газетах. Журналисты умилялись атмосфере дружбы и понимания, царящей в семье. Охотно снимали фотографии – тесно стоящие в прихожей сандалии, туфли, кеды. Семейный ужин – огромная кастрюля с картофельным пюре, сосиски, детские замурзанные мордашки. Тогда, в восьмидесятом году, Оле было пять лет, и ее охотно фотографировали – серьезное личико, огромные банты, нарочно повязанные к такому случаю, в одной руке – иголка, в другой – какие-то лоскуты. «Ты шьешь платьице для куклы?» – «Нет, я шью себе платьице к празднику Восьмое марта». Сначала получилось плохо, потом вдруг наладилось. Но идиллии в семье все равно не было. Заработка родителей и пособий не хватало на безбедную жизнь, не хватало даже на жизнь сытую. Отец работал на почте, мама диспетчером в трамвайном депо. Немного легче стало, когда две старшие дочери в один год выскочили замуж. Особенно повезло Арине – ее увез на Дальний Восток лихой моряк, приезжавший к родителям на побывку. Новоиспеченный супруг плавал и в загранки, привозил любимой жене одежду, зарабатывал неплохо, и она, как могла, помогала своей семье. Ношеные сапоги и туфельки доставались Оле – с размером повезло, у матери-то лапища – во!
