Текст книги "Язва"
Автор книги: Натали Хеннеберг
Жанр:
Космическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)
– Это означает картошку, – прошептал мне на ухо Морозов, – но при подготовке доклада я настоял на латыни: это звучит лучше!
– С другой стороны, – продолжал Лес, – это созвездие лежит в стороне от обычных путей сообщения; мы можем остаться здесь на все сто лет, и никто нас не найдет. Передатчики не работают при таком большом скоплении звезд и интерференции магнитных полей. Следовательно, нам остается единственный выход: использовать как можно лучше то, что у нас есть, и изыскивать такие природные ресурсы планеты, которые позволили бы нам улететь.
– А о каких ресурсах идет речь? – спросил штатский.
– Уместный вопрос. – Лес повернулся к Морозову. – Ты производил изыскания. Объясни.
– Так вот, – начал свое объяснение маленький ученый, – на Гефестионе, несомненно, есть месторождения минералов, но мы не в состоянии их разрабатывать. Имеются другие возможности: в относительно недалеком прошлом эта планета была обитаема, потом ее разорила ужасная сила – может быть, именно та, от которой мы бежим. Население, а также целые районы отныне существуют лишь в виде оптических миражей. Но должны существовать и материальные остатки той жизни. Может быть, среди них мы сможем найти и горючее.
Пожалуй, эта возможность была довольно проблематична, но пассажиры воспрянули духом. Дьяконесса, которая принадлежала к секте Истинных Последователей, спела гимн, а дама с завитушками пообещала Лесу, что его имя будет упомянуто в хартиях общества Антенагораса Зизи. Трудности начались позже, когда договорились, что отряды пассажиров будут по очереди исследовать планету в поисках ресурсов.
– Я накладывало вето! – крикнула литературная дама. – Все здоровые пассажиры должны одновременно исследовать планету – так будет быстрее! Мы все равны! – Она уничтожающе посмотрела на нас с Морозовым. – А старики и дети останутся в лагере!
– Я не думаю, что такое решение будет рациональным, – возразил Лес. – Кто-то должен защищать остров.
– От кого? На планете нет никого, кроме призраков.
Нисколько не обидевшись, Морозов вмешался. Он забросал свою оппонентку, которая носила звучное имя Атенагора Бюветт (что, очевидно, было символом ее философских наклонностей), успокаивающими истинами и не совсем логичными уверениями… Но у дамы была боеспособность реактивного спрута с Шератана.
– Если я вас правильно поняла, – заявила она, наставляя на Морозова протонный микроскоп, который служил ей лорнетом, – вы даже не знаете, могут ли на нас напасть чудовищные растения или бронтозавры?
– Да, это так, свободная дама…
– Но, в таком случае, вы ничего не, знаете! И вы еще пытаетесь мне противоречить, мне, у которой чувствительность точно такая же, как у великого Антенагораса Прорицателя, прозванного Зизи! Долой невежд! Долой!
Она подпрыгивала и надсаживала глотку. Дьяконесса произнесла проповедь. Снаружи пассажиры подняли неописуемый гвалт. Лес приказал всем замолчать. Он заговорил ледяным тоном, какое-то не совсем человеческое спокойствие исходило от него.
– У нас единственный вопрос, – сказал он, – надо решить в принципе, будем мы исследовать планету или нет. А техническая сторона и организация экспедиции касается только меня. Здесь командую я!
Устроили открытое голосование. Только Атенагора оказалась против. И мы разошлись в некотором беспорядке.
Палатка, в которой я жила с целой кучей детей, была на другом конце лагеря. И я была благодарна Лесу за то, что он проводил меня. Остатки старого лагеря были видны отсюда, и мне было не так страшно при виде этих ужасных груд мертвых тел, перекошенных лиц, ртов, разинутых в безмолвном крике или хрипе. Я закрыла, глаза и прижалась щекой к руке Леса, повторяя:
– Я вне себя от возмущения! Они что же, все такие, жительницы Земли?!
– Нет, не все, – отвечал он спокойно.
И я как бы заново увидела остров: мы дошли до противоположной оконечности, единственного почти пустынного места между сиреневым и фосфоресцирующим небом и озером с мертвой водой – этими двумя безднами с мигающими звездами… А прямо надо мной в колеблющихся отблесках возвышался Лес, похожий на большую звезду в образе человека, затерянную в облаках этого проклятого богом места. И он смотрел на меня – и я забыла, что должна избегать взгляда его золотых арктурианских глаз. Я вообще все забыла. Это было так, будто какой-то туман застлал мое сознание, а яркий золотой луч света ранил и глубоко проник в меня, в мой мозг, в мое сердце. Может быть, я чуть было не закричала, чуть не упала… Я хотела умереть и воскреснуть тысячу раз и оставаться целую вечность под его взглядом…
А он сказал:
– Ты очень выросла, Талестра.
– Это что, плохо? – спросила я растерянно. – Когда я таскала деревья по льду, все были довольны. А теперь ты упрекаешь меня в том, что я занимаю много места?
– Я не это хотел сказать, – возразил он. – Но это так трогательно: я ведь знал тебя совсем маленькой девочкой…
– Да, ты даже таскал меня за волосы на «Летающей Игле», когда мы обезвреживали механизм тик-тик-тик!
Он смутился:
– Я таскал тебя за волосы? Нет, ты сошла с ума! – Он помолчал. – Прости, Талестра…
И вот мы стоим уже перед моей палаткой. Все произошло очень быстро… Лес взял мою руку и поднес ее к своему лицу, а я была смущена: ведь это была та самая рука, которая валила деревья, долбила лед, регулировала прицел излучателя – мозолистая, маленькая и потрескавшаяся. Но он не поцеловал ее, он просто поднес ее к своим глазам. Очень длинные ресницы обмахнули ее, и я почувствовала что-то свежее, словно слезу, какую-то ласку ангела…
– Видя тебя такой большой, – прошептал он, – я начинаю понимать, как давно я покинул мою родную планету и всех тех, кого я любил…
На другой день он ушел на разведку со своими людьми. А я осталась в лагере с Морозовым. Не могу сказать, что я скучала. Все окружающее было таким новым для меня, а у него была голова, из которой можно было много чего позаимствовать. Это было похоже на удачную рыбную ловлю. Мне было вполне достаточно ухватить какое-нибудь понятие, и я начинала тянуть его к себе, как на леске, и – гоп! – я вытаскивала большую аппетитную рыбу – решение какой-нибудь научной проблемы, исторический парадокс, бергсоновскую теорию. Мор, постоянно страдающий от холода, работал, закутавшись в свою шкуру, в самой большой палатке. Во время свободных гипнолекций, которые он читал детям пассажиров, я усаживалась у каталитического обогревателя, расслаблялась и буквально сгорала от любопытства: я страстно интересовалась прошлым Земли, будущим звезд, а также метафизикой.
Я хотела знать все! Я могла все понять…
Наступил день, когда…
– Ты опустошаешь мой мозг! – объявил он.
Я пожала плечами.
– Это неизбежно. На этой планете остались только книги-призраки. А на острове – только списки казненных. А я уже выучила наизусть «Божественную комедию», а также еще одну штуку, которая лежит в футляре, и о которой я уж не буду упоминать…
Он поглядел на меня с интересом:
– Это тебе понравилось? Я хочу сказать, «Комедия»?
– Неплохо, хотя Данте неизвестно зачем усложняет. Для чего столько разглагольствований в балладе о подпространстве? Зачем превращать эту несчастную Беатриче в святую, в инквизитора, в саму философию?.. И все-таки я полюбила этого древнего поэта, который совершил такое же путешествие, как и мы…
– Ты так думаешь?
– О! Есть вполне определенное сходство. Путешествие через круги ада, чудовищный зверь с Сатурна, озеро Смерти на Уране… Черные существа с огненными стрелами, которые нас преследуют. А здесь – не тот ли этот город Дит, в котором мы все были? Где:
– Так ты полагаешь… что все это уже было времена Данте?
– Это или что-то похожее. Ты же сам учил меня: в гиперсфере ничто не исчезает и не возникает бесследно.
Он казался потрясенным, не знаю почему. Неожиданно он отослал всех учеников, и мы остались вдвоем в большой палатке. Дрожа, он повторял:
– Замолчи! Лучше не думай об этом! Что же делать, что делать?!
Он ходил большими шагами вокруг обогревателя, и развевающаяся шкура приоткрывала его худые ноги.
– Такая маленькая девочка! – пробормотал он наконец. – А я еще думал, что никто, кроме меня, не в состоянии прикоснуться к этой бездне!
– Я немного выросла! – возразила я. – Лес это уже заметил. Но это еще не все. У меня появились новые, довольно интересные способности. Я могу теперь передавать мысли в четырех измерениях.
– Ты можешь… что?
Мне даже не стало смешно от его изумления, когда я запустила (если можно так выразиться) в его голову все то, что я уже так хорошо знала, особенно с того самого вечера, особенно с той встречи на другом конце острова: «осенние сумерки», похожие на сумерки Гефестиона, эти мольбы, эти стоны, где «адский ветер, отдыха не зная, мчит сонмы душ среди окрестной мглы»[10]10
Данте, «Ад», песнь пятая, 31 (Пер. Михаила Лозинского)
[Закрыть]. «И как скворцов уносят их крыла, как журавлиный клин летит на юг…»[11]11
Данте, «Ад», песнь пятая, 40,46
[Закрыть]. И эта пара, которая проходит, обнявшись, никого и ничего не замечая вокруг, разве только, если сама любовь позовет их… Эта пара, которой я уже завидовала до слез…
Я так увлеклась, что подлинное дыхание ледяного вихря коснулось нас, оно заполнило палатку, стерло контуры брезентового покрова, а от взмахов огромных крыльев колебалось затянутое густым дымом пространство вокруг, и весь ад испускал протяжные стоны, и оба мы могли расслышать главную жалобу – нежный и жалобный голос Франчески да Римини:
Я очнулась – Морозов испуганно тряс меня.
– Как же так! – упрекал он самого себя. – Как же я ничего не заметил?.. Ведь это же самый опасный момент. Пифии теряли способности к предсказаниям, а служанки храма Весты – свою бдительность[13]13
Пифии – жрицы храма Аполлона в Дельфах, предсказывающие судьбу; служанки Весты (весталки) – жрицы храма Весты в Древнем Риме
[Закрыть], а мы и подавно не знаем, какие бури могут бушевать в организме мутантки!
– А потом добавил в стиле самой пошлой прозы:
– Бедное мое дитя, ты что же, уже давно влюблена в Леса?..
К счастью, мне не пришлось отвечать.
Со стороны нового лагеря поднялся невообразимый шум:
– Ночные! Ночные!
Да, Ночные наступали.
И это не было миражом.
12
Лес брал с собой на разведку двоих. Четыре человека оставались на корабле с приказом живыми оттуда не выходить, какая бы опасность ни угрожала лагерю. И это было правильно: корабль оставался нашей единственной надеждой, единственным средством, которое могло бы связать нас с остальным миром. Таким образом, в нашей крепостишке оставались Морозов, Гейнц и восемь пассажиров. После бегства мужчин из временного лагеря на том берегу у нас ощущалась нехватка в бойцах. Еще здесь были бесполезные женщины и дети, а также я…
Лагерь состоял из подземного убежища, правда, не слишком глубокого, но защищенного всеми имевшимися на «Летающей Игле» противоатомными плитами, а еще из двадцати, примерно, палаток, в которых люди размещались по пять и по шесть. Все это было окружено уже упомянутым частоколом из стволов пробкового дуба, обмазанных толстым слоем глины. Несмотря на регулярные бессмысленные протесты Атенагоры, которая требовала: «Пространства! Еще пространства!». Лес приказал прорубить десяток амбразур и установить в них тяжелые дезинтеграторы.
Все это чем-то напоминало военное поселение на американском Диком Западе или в древних колониях.
Когда на противоположном берегу неожиданно потемнело, а ужасный запах паленого мяса и сернистого газа наполнил воздух, все женщины бросились в убежище и увлекли меня за собой. Там я пережила несколько самых неприятных минут в жизни, и так уже слишком богатой впечатлениями. Мы были стиснуты еще сильнее, чем на «Летающей Игле». Или это мне казалось, потому что я выросла? У всех детей разболелись животы. Дама Бюветт взобралась на ящик и попыталась обратиться к нам с речью: по ее мнению, любое сопротивление было чистейшим безумием, ведь учитель Зизи всегда подчинялся силе, что ярко отражено в его работах «Антиной любит Адриана», «Псаффа», «Я сплю один» и т.д. Она призывала нас одновременно выйти из убежища с белыми знаменами или с тем, что могло их заменить. «Ведь Ночные – гуманоиды. Но если все человекообразные одинаковы, и если они хотят установить порядок на всех планетах, то это говорит о том, что предприятие их вполне легально и…» Разрозненные выстрелы тяжелых дезинтеграторов потрясли убежище, и я почтительно предупредила проповедницу, что ящик, на котором она принимает позы великих ораторов, содержит изотопы трития, и в любой момент может начаться процесс распада… Я никогда бы не поверила, что она может слететь оттуда с такой легкостью. А ведь на ящике была надпись: «Витамины». Дьяконесса запела: «Господь, ты видишь ли меня…» У одной из пассажирок началась истерика, и это несколько отвлекло всех. Ее потащили под душ, но кто-то случайно повернул терморегулятор не в ту сторону, и кипящая струя обварила несчастную. И наступила всеобщая неразбериха…
Когда крики стихли, оказалось, что наверху царит зловещая тишина. Это могло означать самые разные вещи – и очень важные. Я потихоньку двинулась к выходу, но дама Атенагора вцепилась в меня, визжа:
– Держите ее, она хочет смыться! Возьмем ее заложницей, или мы пропали!
Вопреки всем моим принципам я ударила ее и вырвалась из толпы этих одержимых с разодранным платьем и растрепанными волосами. В это время один мальчик вскочил на перевернутую тележку, которая служила Морозову рабочим столом, и, схватив молоток, начал стучать по пустому баллону из-под жидкого воздуха. Паника достигла предела, и мне удалось выскочить наружу.
Когда мои глаза начали различать предметы в густом дыму, я поняла, что первый натиск с противоположного берега был остановлен. Но Ночные вели огонь яростно и точно, они вывели из строя четыре наших дезинтегратора. Среди обломков лежали семь пассажиров – семь черных, обугленных манекенов… На своем посту хрипел раненый электроник. Я принесла ему воды, и он вежливо поблагодарил меня. «Спасибо, свободная дама…» Затем голова его свесилась набок, а глаза закрылись. Прибежал Морозов.
– А тебе что тут надо?! – крикнул он.
– Эти бабы в убежище совсем рехнулись и крушат все вокруг себя. К тому же, сейчас самое время использовать мои способности…
Мы с трудом затащили тяжелого Гейнца в одну из палаток: он был сильно обожжен. Морозов ввел ему антибиотики и морфий.
– Как это произошло? – спросила я, когда мы вышли, стараясь не глядеть на черные тела у бойниц.
– Они накрыли нас первым же залпом. Они… да ты с ума сошла, куда ты?!
А я ползком направилась к одной из бойниц. Ну конечно, они были там. Черная блестящая масса заполнила противоположный берег и скалы. Это были все те же знакомые силуэты, ужасно похожие на людские, однако некоторые из них ковыляли, как гигантские пауки из кошмарных снов, другие, похожие на ракообразных, испускали какие-то странно дымящиеся желтые лучи, вращали шариковидными антеннами. Я старалась успокоиться, говорила себе, что это вспомогательные механизмы или оружие, но от этого мне не было легче…
Царило странное затишье.
– Похоже, они раздумывают, а? – сказал последний из пассажиров, сидя на стволе своего дезинтегратора. У него было располагающее круглое лицо молодого фермера откуда-нибудь с равнин Марса. – Хорошо, если бы они перенесли это на завтра!
– Да, – ответила я рассеянно. В голове у меня почему-то звучала глупая песенка об одной даме, которая не знала, как ей лучше приготовить омара. – Они могли бы разрушить наш лагерь, не сходя с места, но почему-то не делают этого. Я думаю, они хотят взять нас живьем.
– Напрасные надежды.
– Им просто не удастся взять нас живьем, – вмешался Морозов, вернувшийся из убежища. – Гражданочки решили взорвать остров. Они собрали вместе ящики с боеприпасами и уже приготовили зажигалки…
– Вы должны были конфисковать их.
– Разве вы, дорогая моя, не знаете, что нет чудовищнее фурии, чем женщина, когда она выходит из себя?
Как же странно звучала эта дискуссия среди руин и обугленных мертвецов, в ожидании новой атаки адских сил! Последний пассажир протянул мне булавку, чтобы я хоть как-то привела в порядок свою одежду, а Морозов раздал нам питательные таблетки. На противоположном берегу черные волны оживились и заколебались… Несомненно, привыкнув к беззащитной толпе безоружных людей, потерпевших кораблекрушение, которые попадали на мертвую планету. Ночные были ошарашены нашим отпором. Они, конечно же, готовили что-то новое. Но что именно? До острова нельзя было добраться, не имея плавучих средств. И враг не имел представления о нашей численности.
А гефестионские сумерки все сгущались, и солнце Лебедя казалось всего лишь тусклым пятном на горизонте. На воде озера, почти мгновенно остывшей, сталкивались крошечные льдинки.
– Сейчас они снова будут атаковать, – сказал Морозов. – Это потемнение… соответствует древней формуле: сумерки людей Аэрса.
И действительно, на другом берегу появилось что-то новое. К воде спускался большой отряд, одетый в легкие скафандры.
– Это не так уж плохо, – сказал последний пассажир с таким выражением, будто любовался классным спортивным соревнованием. – Они поняли, чем рискуют, атакуя под огнем наших дезинтеграторов. Тогда они решили пройти под водой…
– А на Сигме вот изучают возможность создания термического прибора, способного вскипятить море, – мечтательно проговорил Морозов.
– Да, но ведь мы на Гефестионе!
Это бесспорное утверждение, казалось, встряхнуло Морозова, и он приказал мне лезть в звездолет. Я пожала плечами и вместо этого заняла место у перископического прицела одного из дезинтеграторов. К сожалению, «Летающая Игла» была всего лишь разведывательным кораблем – у нас не было мощного оружия, так необходимого сейчас. Поколебавшись немного, Морозов достал откуда-то из глубин своей шкуры еще одну пригоршню таблеток. Они были такие симпатичные – зеленые и красные.
– Это на тот случай, если мы не взлетим на воздух, – пояснил он. – Они безболезненные, комбинация стрихнина с гипноэффектом…
Со странным чувством держала я в руке эти веселые таблеточки – нашу смерть…
И у меня было странное предчувствие: в течение всех этих ужасных часов (или дней?) я была уверена, что это еще не конец. Лес вернется, или прямо на острове сядет корабль с Сигмы, или случится неважно что еще… Вдруг я сказала:
– Что-то происходит.
– Где?
– На озере. Я так и знала, я так и знала!
На противоположном берегу черные скафандры скользнули в воду. Но не это привлекло мое внимание. Между нами и противником на льдинах появились силуэты каких-то гуманоидов. Дрожащие от холода, крошечные гномы или… дети! Они размахивали своим смехотворным оружием – колами и рогатинами – и старались подбодрить себя пронзительными криками. Слишком ничтожная подмога? Не такая уж ничтожная, как мне сначала показалось… Через перископический прицел я увидела, как они склоняются к воде, бьют и вытаскивают окровавленные палки! Одна из льдин прошла совсем рядом с островом, сбивая черные силуэты, которые были уже совсем рядом. Союзники, у нас были союзники!
Ответные удары не заставили себя ждать: огненные лучи полоснули по льдинам, но были они беспорядочны и неточны… Однако, один из них попал в льдину прямо перед нами. Оставшиеся в живых попрыгали в воду и поплыли к острову. Настоящий огненный ураган обрушился на озеро, и я, опомнившись, припала к дезинтегратору. Последний пассажир и даже пацифист Морозов последовали моему примеру, и наши лучи прикрыли бегство союзников…
– Цельтесь лучше! – раздался за нашими спинами голос электроника. Он с трудом дополз до одной из бойниц и начал возиться с прицелом.
…Когда все это кончится, я снова стану собой, Талестрой. В моей душе больше не будет места всепоглощающей ярости. Я больше не увижу черную стену, которая неумолимо наползает на нас и которую я поливаю лучами дезинтегратора, не увижу и языки пламени, которые проносятся надо мной, черные тела, которые падают, рассыпаются и так похожи на людей, что я схожу от этого с ума. Мне 15 лет (относительных), и я никогда никому не хотела зла… Мне надо держаться. Лес вернется, или какой-нибудь корабль сядет. И будет еще одно ясное небо, весна на Земле… Данте… Франческа… любовь, наконец.
Надо выдержать! Ведь я же Талестра.
Однако дело плохо – второй дезинтегратор умолк. Те, кто саботируют производство оружия для космоса, заслуживают смерти на таком вот гефестионском острове. И пусть рот у них будет полон красных муравьев, а ноги – погружены в карболовое озеро. И пусть они подохнут среди призраков, и сами превратятся в них!..
Я ползком добираюсь до другого дезинтегратора у следующей бойницы. Мне кажется, что я ползу долго, бесконечные века. Частокол дымится, настоящий огненный мост накрыл озеро. С истерическими криками женщины покидают убежище и убивают друг друга… Атенагора Бюветт размахивает белыми трусами, словно белым флагом, но огненный смерч мгновенно сжигает этот ничтожный символ, а заодно и десяток участниц этой процессии. Другие женщины бегут к озеру и бросаются в воду. Можно предположить, что они хотят добраться до другого берега и просить пощади у Ночных. Как будто здесь можно просить у кого-нибудь пощады. Будто в этом мире еще существует такое понятие!
Одних сжигает беспощадное пламя, другие идут ко дну, увлекая за собой своих детей. На месте маман я должна была бы сказать: «Ну и чудненько! Меньше бесполезных ртов!» Но я не маман.
А веки у меня пылают. Большинство палаток горит. Любительница псалмов взобралась на станину дезинтегратора, беспорядочно машет руками в сторону того берега, и вдруг превращается в пурпурную спираль… Дама Атенагора ползком убирается в убежище. Берег, наш берег, раскален докрасна…
Однако, под прикрытием наших дезинтеграторов, фиолетовым гномам удается добраться до острова, и они нападают с тыла на тех Ночных, которым удалось выйти на берег. Они бросаются им в ноги, бьют их топорами из полированного камня. Ах, маленькие храбрецы… Целые гроздья человеческих тел срываются в воду. У Данте в его стихах такого не было. Он во всем искал логику…
Но в аду не может быть логики.
Припав к последнему дезинтегратору, который тоже кажется раскаленным докрасна, я стреляю, стреляю…
И вдруг становится совсем тихо.
Никто больше не лезет на дымящийся берег.
И равнина на другой стороне пустынна.
Все.
Глаза и волосы у меня обожжены. Запястья болят. Я падаю ничком на землю, и наступает ночь.
Не знаю, сколько времени длилось мое беспамятство. Разбудил меня чей-то тихий, будто поющий голос:
– Что у вас болит?
Я подняла голову и одновременно увидела и возненавидела ее. Ничто не могло быть более реальным, чем этот силуэт из белого золота и перламутра, это облако, которое парило среди искрящихся льдов и звезд, на фоне меняющегося пейзажа Гефестиона. Белая туника блестела под лучами солнца Лебедя. Гномы и эльфы толпились вокруг.
Она была похожа на водяную лилию, на мертвую звезду…
– Офелия, – сказал Морозов, лежащий, как и я, носом в песок. – Или Примавера[14]14
Примавера» (Весна) – картина Сандро Боттичелли, великого художника итальянского Возрождения.
[Закрыть]. Или я не знаю, кто. Вы говорите, следовательно, вы не привидение. Откуда вы?
Бледные, немного припухшие губы еле заметно дрогнули. Но это нельзя было назвать улыбкой.
– Издалека, – сказала она. – С планеты Соль-3.
– А эти дети?
– Я думаю, это туземцы. Или дети потерпевших кораблекрушение. Сами они этого не знают. Они называют себя «наш клан» и присоединились ко мне у пещеры с крысами на берегу. Они также называют себя беспризорниками.
– Бес… – Морозов выругался. – Но мне знакомо это название! Ведь это мой народ на Земле когда-то, в стародавние времена, изобрел его!
– А! – сказала она. – Вы тоже с Земли?
Казалось, она осталась абсолютно равнодушной к тому, что между нею и настоящей минутой простирались бездны и световые века… Но она, оказывается, уже успела излечить мои руки и мой раскалывающийся затылок и занялась ожогами электроника и ранами последнего пассажира. И никогда – да, никогда – ни Гейнц, который всегда был настоящим другом, ни последний пассажир, который относился ко мне с уважением за то, что я так здорово управлялась с дезинтегратором, не смотрели на меня так, как на нее! Они словно поглупели от восхищения!
К счастью, в этот момент раздалось какое-то сумбурное кудахтанье. Подпрыгивая на трех безобразных перепончатых лапах, какое-то несуразное существо серо-розового цвета, с раздутой шеей, приблизилось к нашей группе. Меня затошнило.
– Это ваше? – спросила я. – Увлекаетесь, что ли?
– Нет, это просто кошмарное видение.
– Это приближенный, – сказал Морозов, выбираясь из обломков. – Это примитив. И все это совсем по-земному. Красавица и Зверь, Геката и ее собаки, Прозерпина и Цербер. Улетая на шабаш, прекрасные ведьмы брали с собой лемуров… Вы возрождаете все эти мифы. Вам не холодно? – Сняв свою оборванную и обгоревшую шкуру, он галантно взмахнул ею и поклонился незнакомке.
И он мне изменил!
Именно этот момент как будто специально выбрал Лес, чтобы сесть на своем гелико посреди окружавшего нас бедлама. Начались взаимные представления: незнакомку звали Виллис. «Виллис и ее беспризорные» – Морозов объявил, что это годится для названия поэмы. Он хотел отпраздновать встречу и даже открыть по этому поводу последнюю бутылку шампанского, которую прятал среди витаминов и концентратов! К счастью, Лес вернул всех на землю. Он считал, что теперешнее затишье протянется недолго. Разбитые в открытом бою, утопленные в озере, Ночные все равно будут искать возможность отомстить. Пока он говорил, я пристально глядела на него и чувствовала, что счастлива. Но надо было драться за это, если я не хотела все потерять. Волна ярости поднялась во мне до такого уровня, что я увидела…
– А ведь под озером есть ход, – сказала я. – Единственное средство спастись – это немедленно бежать отсюда на корабле.
– Ты все это видишь, Талестра?
– Да. И как мы боремся, и как мы умираем. Но все это очень расплывчато. Это значит, что мы можем избежать всего этого.
На этот раз победа была на моей стороне! Мальчики смотрели на меня с восхищением, которое я вовсе не находила смешным. А розовое членистоногое принялось подпрыгивать, кудахча:
– Я! Меня! Я! Меня! Я одобряю!
Но голос Леса перекрыл шум. С присущими ему точностью и благоразумием он разрушил наши надежды…
– Горючего у нас хватит только на взлет, – сказал он.
Казалось, Виллис очнулась.
– Горючее? – сказала она каким-то отсутствующим голосом. – Это то, что заставляет работать двигатели? Но оно же есть… Анг'Ри, скажи им.
Самый большой из гномов заговорил. Речь его была весьма примечательной: одни сокращения, которые нанизывались друг на друга.
– Есть сломаздолет. Горюполн. Ужавно. Еще нашитцы. Раз'брали резерв' и спрят'. Надеждулететь всегда. Все умерли. Гор'ост.
– Ну вот, – сказал Лес. – Это значит, что какой-то корабль рухнул с полными резервуарами, но не взорвался, а предыдущее поколение сохранило его в надежде когда-нибудь вырваться отсюда… Я имею в виду гор'. Не смейтесь, Талестра. Мы все кончим тем, что будем разговаривать на таком волапюке[15]15
Волапюк – искусственно созданный язык международного общения; обычно слово «волапюк» употребляется с ироническим оттенком, как синоним бессмыслицы.
[Закрыть]. Ты можешь указать нам местонахождение этого горючего?
– Конечно, могу.
13
Виллис думает:
Мне надо бы привести все это в прядок. В общем, мне кажется, что я нашла их – тех, кого я называю моей группой. И вот мы на Антигоне. Это еще одна планета в созвездии Лебедя. «Опять созвездие Лебедя! – сказала Талестра. – Мы никогда отсюда не выберемся!»
Целая вечность отделяет меня от Геры, от Хелла, от его смерти. Это похоже на непроницаемый саван, который я не осмеливаюсь приподнять из опасения, что зарычу от боли… Это неправда, что страдание когда-нибудь кончается, что все забывается. Мы удаляемся, вот и все. Туман времени стирает черты лица, приглушает голоса – и это самое ужасное.
Ну ладно, начнем с начала. Нам удалось разместиться в небольшом звездолете, который они называют «Летающей Иглой». Они – это такой смешной ученый Морозов, великий космонавт, состоящий как будто из кристаллов и золота, не совсем гуманоид Лес Кэррол, потом еще эта маленькая хорошенькая фурия Талестра, а также пассажиры. В трюме было очень тесно, и Талестра мне сказала, что, к счастью, нептунианцы дезертировали, многие погибли в бою, а правоверные дамы покончили самоубийством в убежище. Хорошо еще также, что мои беспризорные были такими маленькими! Анг'Ри привел нас к тому месту, где было немного горючего. Лес собрал общий совет.
– Вот факты, – сказал он. – С таким запасом нам никогда не выбраться из созвездия Лебедя. – Единственный выход – перелететь на другую планету, расположенную поближе к солнцу этой системы. Но мы не знаем, что нас там ожидает.
– А что это за планета? – спросила какая-то дама оливкового цвета. Она отделилась от группы растрепанных жительниц Земли и Урана, усталых мужчин и детей, похожих на кузнечиков.
– Антигона ближе всех, – объявил Морозов, – и имя красивое…
– Конечно, еще один ледяной ад!
– Да нет же, – сказала я насколько могла спокойно. – Ведь она расположена ближе к звезде Лебедя, поэтому ее климат должен быть более мягким…
– А, это вы! – бросила мне эта особа, скользкая, как угорь. – Вас мы уже знаем. Лишь бы вам оставили ваших кузнечиков, и вы будете всем довольны, не так ли? К тому же интересно, человек ли вы?.. Антигона, эта девка, – продолжала она, снисходительно махнув рукой в мою сторону, – по мнению Прорицателя Зизи, была замешана в историю с кровосмешением… и с некрофилией. Многообещающе, ничего не скажешь!
– Поставим вопрос на голосование! – сказал Морозов твердо. Казалось, Лес полностью перестал интересоваться всем, Талестра тоже. Персона по имени Атенагора Бюветт бесновалась, сопровождаемая той самой животиной, которую мы назвали Кло-Глопа. Он орал: «Я знаю все! Я могу все! Я восхитителен!» Но они забыли моих «кузнечиков», которые все, как один, проголосовали за Леса.
Анг'Ри сделал вывод в свойственных ему выражениях:
– Дурбаба взбес. А мы Антиглетим.
Мои беспризорники были в восторге: уж им-то терять было нечего. Да и космическое путешествие – что может быть восхитительнее в этом возрасте!
У меня сжалось сердце, когда «Летающая Игла» набирала скорость. Мне казалось, что я еще больше удаляюсь от Хелла. Но было и другое чувство: я думала о мертвых городах, об ужасных процессиях призраков. Ведь другие люди попадут на эту планету, а я ничего не смогу сделать для них…
Дама Бюветт тайком провела лишнего пассажира: Глопу. Она начала учить его «прекрасному галактическому обращению в свете философии, базирующейся на „отклонении Шератана“. Она признавала в Глопе существо высшее и непонятное…
…Что можно сказать об Антигоне?
Сначала мы облетели небольшой шар из охры и смарагда. На поверхности планеты четко различались желтая и зеленая зоны. Эта последняя полностью скрывалась в черной мгле, состав которой наши спектроскопы не могли определить. В атмосфере обнаружились газообразные и протеиновые частицы, кислород и пары воды, что вместе с темно-зеленой окраской предполагало наличие лесов. Несмотря на небольшие размеры планеты, ее притяжение было очень сильным.
