Текст книги "Она - моё табу (СИ)"
Автор книги: Настя Мирная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Глава 22
Распуская крылья
Не знаю, как всё же удаётся оторваться от Царёвой. Заползаю на заднее сидение такси, с трудом выдавив какое-никакое приветствие таксисту. Сразу откидываюсь на спинку и прикрываю глаза. Нервно постукиваю пальцами по карману, где лежит телефон. Прежде чем вернусь в часть, надо сделать ещё кое-что важное и не терпящее отсрочек. Но это уже кажется простым в сравнении с тем, что пережил с момента маминого звонка и до той секунды, пока не понял, что Кристина действительно мне поверила. В то время как я думал, что она не простит, не поверит, что уже потерял её… Каждое сраное мгновение умирал. И за них же принял ряд важных, способных изменить жизнь решений.
Я не отпущу её. Ни в Америку, ни к другому, ни физически, ни душевно. Эта девушка моя. Остаётся только найти способ убедить её быть со мной до конца жизни.
Больше не сопротивляюсь мыслям, что любовь с первого взгляда возможна. И как бы Фурия не отнекивалась, с ней ведь та же херня творится.
Машина тормозит, добравшись до назначенных координат. Расплачиваюсь наличкой и покидаю салон. Под забором, прислонившись к стене и склонив голову, курит Гафрионов. Ровным шагом, с неизменной решительностью, направляюсь прямо к нему. Заслышав мои шаги, взводник вскидывает голову. Скрещиваем взгляды.
– Спасибо. – выбиваю стабильно, но без улыбки.
Он кивает и затягивается. Вытягиваю из кармана свои сигареты, вставляю в уголок губ и высекаю огонь из дешманской зажигалки. Заталкиваю в лёгкие дым, слегка склонив голову набок. Летёха всё так же внимательно смотрит мне в лицо. Выпускает струйку серого дыма и говорит:
– Это последний раз, когда я тебя прикрываю. Ты понимаешь, что не только своей головой рискуешь, но и моей?
– Вы не обязаны этого делать. – отрезаю прохладно, но на самом деле бесконечно благодарен ему за человечность, которой отличиться могут далеко немногие.
– Знаешь, почему я это делаю? – словно топором рубит вопросом по натянутым нервам.
– Чтобы потом сказать: я тебя предупреждал? – хмыкаю вроде как в шутку, но веселья ни в глазах, ни в интонациях нет.
Он ухмыляется всего на секунду и качает головой. Снимает кепку и отбрасывает на капот Мерседеса. Прочёсывает пятернёй по волосам и снова впивается в меня серьёзным цепким взглядом.
– Потому что знаю тебя достаточно. И многое понимаю. Восемь месяцев ты был тем, на кого можно положиться, но… – приподнимает один уголок рта, уводя взгляд в сторону. – Любовь делает из нас дураков.
– Если это так, то я готов быть последним из них.
– А не ты ли несколько дней назад убеждал меня, что с Царёвой вы едва знакомы? – всё так же расслабленно сечёт.
– Я. Но не врал. Сам ещё не понимал. – мы говорим на равных. Сейчас мы не командир и подчинённый, а просто двое мужчин. Я максимально откровенен. Хотя бы из благодарности за его доброе отношение решаю сказать всё как есть. – Мы плохо начали. Очень. – не могу сдержать короткую улыбку, когда перед глазами проносится наше знакомство. – Сам не понимаю, в какой момент всё изменилось, но я готов на всё ради неё.
– На любые глупости? – напирает лейтенант.
– Если придётся. Но я не собираюсь уходить в самоволку ради свиданки. Только если буду нужен ей.
– И ты готов к последствиям?
Отталкивается от стены и возвращает на голову кепку. Я спокойно киваю, удерживая его взгляд.
– К любым.
Гафрионов шумно вздыхает и снова качает башкой с каким-то снисхождением.
– Скажу прямо. Я не стану подставляться из-за тебя. Это последний раз, когда помогаю или прикрываю. Научись решать проблемы в тех условиях, которые имеешь, как бы сложно не приходилось. Иначе я лично ту дыру в заборе заделаю, чтобы не дать тебе и остальным сломать себе жизни. Осталось совсем немного до свободы. Не испорти всё.
– Товарищ старший лейтенант, обещаю, что не сделаю этого. Я на самом деле не понимаю, почему вы так рискуете, но очень благодарен за понимание. Если бы сегодня вы не отпустили меня, то я мог потерять её навсегда.
– Знаю. – переводит дыхание. Бегает глазами по серому, ещё не залитому солнцем зданию и асфальту. – Когда-то у меня не хватило решимости сделать то, что сделал ты, и я своё упустил. – на его усталое лицо ложится тень воспоминаний. Губы кривятся в гримасе боли, но взводный быстро берёт себя в руки. Печально хмыкает и задаёт вопрос, вгоняющий меня в ступор: – Андрей, ты понимаешь, что Царёв не отдаст дочку так просто?
Но в подвисшем состоянии нахожусь недолго. Протяжно, с лёгкой дрожью выдыхаю и приподнимаю уголки губ.
– Только в официальном статусе? – ответа не жду, вижу в глубине его глаз. – Я готов.
– И даже это не будет залогом.
– Товарищ старший лейтенант, вы ничем меня не напугаете. Я пойду на этот шаг. И на любой другой.
– А она? – выдыхает самое страшное моё сомнение.
Как хорошо я знаю Кристину Царёву? Совсем не знаю. Но в одном уверен точно: она боится любить, но если полюбит, поставит на кон всё, как и я сам.
Оборачиваюсь через плечо и выталкиваю:
– Узнаем, когда придёт время.
***
– Ты совсем ебанулся?! – нападает Макей ещё до того, как за моей спиной закрывается дверь кубрика.
Смеряю его тяжёлым взглядом и прикладываю палец к губам, призывая к молчанию. Никому из нас не надо, чтобы остальные сослуживцы подорвались и стали свидетелями нашего разговора. Качнув головой в сторону выхода, без слов призываю товарища следовать за мной. Молча направляюсь в туалет и закрываю дверь, как только друг входит. Заранее перевожу дыхание, но сказать ничего не успеваю. Паха сгребает меня за китель и дёргает на себя.
– Ты чё, блядь, творишь, Андрюха? – шипит напористо, вжимаясь лоб в лоб. – Ты, блядь, обещал, что больше никаких съёбов. А что в итоге? Исчезаешь на полутора суток, объявляешься, требуешь адрес Крис и опять пропадаешь! А теперь, как ни в чём не бывало, приходишь! – орёт шёпотом.
Так ничего и не сказав, разжимаю его хватку и ещё одним тяжёлым взглядом прохожу.
– Помнишь, я рассказывал тебе о бывшей девушке? – он кивает, продолжая пытать меня на расстоянии. – Она родила.
– Причём тут, блядь, это? – шипит с явным раздражением.
– При том, Паха, что она заявилась к моим родным, сказала, что этот ребёнок мой, а я бросил её, как только о беременности узнал. – Макеев присвистывает, но больше никаких эмоций не добавляет, лишь глазные яблоки выпучивает. – Я нихуя объяснить им не успел утром, когда Гафрионов объявился и утащил меня на городской, блядь, стадион. Я, считай, сутки там круги наворачивал, отжимался и прочее. А когда у меня появилась возможность поговорить со своими, оказалось, что моему отцу звонила Крис.
Так цепко в него взглядом впиваюсь, что Пахан ёжится от количества ярости, заключённой в этом взгляде.
– Я не хотел, чтобы она мучалась неизвестностью. – пожимает плечами, глядя куда угодно, но только не на меня.
Осторожно выдыхаю и продолжаю:
– Папа сказал ей, что я, блядь, женюсь, как только вернусь, признаю ребёнка. – тут Пашка реально напрягается. Вытягивается, словно ему в позвоночник арматурину вставили. – Но и это хуйня. Он сказал ей не рушить мою, блядь, семью.
На эмоциях слишком сильно киплю. Голос непреднамеренно берёт повышенные. Мотор расходится неровным грохотом. Грудина на каждом вдохе ткань натягивает так, что та по швам трещит. Сминаю пальцы в кулаки и заталкиваю руки в карманы. Так, сука, нервы колотит, что на месте стоять не могу. Физически от бешенства, не находящего выхода, трясёт.
– Стоп. – выбивает ровно приятель, но замечаю, что спокойствия в нём немногим больше, чем во мне. – И ты попёр к Царёвой домой? – опускаю голову на пару сантиметров вниз, давая положительный ответ. – Учитывая то, что ты жив, с её отцом не столкнулся. – опять же, без слов на считанные миллиметры башкой из стороны в сторону качаю. – Вы с Крис поговорили? Что она сделала?
– Поговорили. Она поверила мне. И простила.
– Это совсем на неё не похоже. – сталкивает вместе брови, принимая самый что ни на есть задумчивый вид. – Она не доверчивая дура, верящая всему, что ей говорят.
Включаю кран и умываю лицо ледяной водой. Мокрой ладонью провожу по задней части шеи под воротником кителя. Кладу рядом кепку и поливаю голову. Только после всех необходимых для трезвомыслия манипуляций возвращаю внимание на Макея.
– Скажу сразу и вкратце. Жениться я не собираюсь. Точно не на Алине. Если ребёнок мой, то я от него не откажусь. Я набрал отца при Кристине, и он сам ей всё сказал. И если у тебя какие-то сомнения, то она выбежала мне навстречу, чтобы я не завалился к ней.
– Ты бы это сделал? – с недоверием выбивает.
– Да, Пах. Знаешь… – закончить мешает улыбка, как только мыслями к Фурии уношусь. – Я люблю её. Вот. Я это сказал.
– Наконец-то. – лыбится сослуживец во весь рот. – Давно пора. Теперь это Крестику скажи.
– Скажу. – подбиваю решительно. – Но сначала мне надо сделать кое-что ещё. – товарищ вопросительно брови выгибает. – Мне надо позвонить Але, и я прошу тебя присутствовать при нашем разговоре.
– Хочешь, чтобы я твои слова подтвердил?
– Нет. Чтобы не дал мне переборщить.
Он молча кивает и садится на выступ около рукомойников. Я, признаюсь, с лёгкой дрожью набираю номер бывшей. Всё ещё не знаю, как мне реагировать, если ребёнок действительно окажется моим. Даже с презервативами бывают осечки. Впрочем, стопроцентной уверенности я не получу, пока не сделаю тест ДНК лично.
– Алло? – раздаётся в динамике, но тонет в вопле младенца. – Кто это?
– Что, Завьялова, удалила номер того, на кого пытаешься ребёнка повесить? – толкаю едко и гневно.
– Я спрашиваю: кто ты? – рычит она. – Да перестань ты реветь! – орёт, но ребёнок ещё больше слезами заходится.
– А у тебя, смотрю, богатый выбор претендентов в отцы для твоего выбля… – прикусываю язык, крепче стискивая кулаки.
Какой бы тварью не оказалась его мать, пацан не виноват.
– Андрюшка? – выталкивает потерянно, а у меня в груди такие острые лезвия ярости взмывают, что, сука, кровью захлёбываюсь.
– Андрюшка?! – вопрошаю озверело. Паха сжимает моё плечо, и я сбавляю тон и стараюсь контролировать громкость голоса. – Я тебе, блядь, не Андрюшка, Завьялова. Ты какой хуйни моим родителям наплела?
– Что я им наплела? – типа, блядь, в непонимании выписывает. – Рассказала как есть. Я не справляюсь сама с ребёнком. Ему нужен папа.
– Так, мать твою, иди к тому, с кем еблась, как только я уехал. Да и с кем мне изменяла.
– Я тебе не изменяла! Это твой ребёнок! – верещит Алина, задыхаясь, но и младенец децибелы визга наращивает.
– Такой же мой, как я тебя бросил, узнав о беременности, да? – рявкаю, уже из последних контролируя животную суть. – И в армию сбежал, чтобы ответственность на себя не брать?
– А разве не так? – вскрикивает так, будто не знает ответ.
– Ты, сука, прикалываешься? Ты, блядь, совсем больная? Ты меня послала, и если бы на кой-то хер не полезла к Дане, то я бы и знать не знал, что ты разродилась!
– Андрюха, спокойнее. – просит Макей, снова поднимая ладонь на моё плечо.
Дробно выдыхаю. Глубоко вдыхаю. Роняю веки на щёки. Вдох. Выдох. Вдох.
– Порядок. – выбиваю, сталкивая его кисть. Но в трубку всё так же сквозь сдавленные челюсти цежу: – Короче так, Завьялова, к моим родным ты больше и на километр не приблизишься. Я всех предупредил, чтобы даже говорить с тобой не смели. Со своим ребёнком разбирайся сама.
– Он и твой тоже! – не останавливается дрянь, продолжая упираться.
– До тех пор, пока я не получу положительных тест ДНК, он только твой. – высекаю глухо, но голос так скрипит, что Алина со свистом воздух втягивает. – Не смей больше беспокоить мою семью.
– Мы могли бы попробовать начать сначала. – какого хуя эта дура не только не сдаётся, продолжая стоять на своём, но и делает предположение, что я смогу простить и принять её после всего, что она вытворила? – Я ошиблась тогда. Думала, что не смогу ждать, но потом поняла, как сильно скучаю по тебе.
– Закрой рот! – гаркаю, теряя последнее терпение. – У нас с тобой никогда ничего не будет. Если окажется так, что ребёнок мой, то я буду участвовать в его жизни, но с тобой ничего общего иметь не стану.
– Андрюшка, – не унимается бывшая. Зубами скрежещу, сдирая эмаль, – я ошиблась. Как ты не понимаешь?! Я же люблю тебя!
– А я люблю другую!
– Что? – выталкивает тихо и уже без прежнего запала.
– Что слышала, Алина. У меня есть девушка, и я её люблю. Так что подумай ещё раз, есть ли смысл ебать мне мозг.
Прохрипев это, сбрасываю вызов и яростно гоняю спёртый вязкий воздух. Руки тянутся в карман за сигаретами, но вовремя торможу. На улице светиться нельзя, а курить в туалете слишком палевно. Паха, жуя губы, ничего не говорит, но его мрачного вида достаточно, дабы понять, что даже со стороны вся эта история выглядит пиздецово невесело. Сгибаю и разгибаю пальцы, хрустя суставами, пытаясь справиться не только со злостью, но и с бурей чувств, копошащихся под панцирем. Почему-то у меня не остаётся сомнений, что этого ребёнка Завьялова наблядствовала на стороне.
– А если всё же твой? – озвучивает Макей то, что у меня спрашивают абсолютно все с той секунды, как припадочная завалилась ко мне домой.
– Я никогда не оставлю своего ребёнка, Паш. Если придётся, то отсужу опеку.
– Если у вас реально получится с Крис, не думаю, что она примет чужого ребёнка.
Вгрызаюсь в нижнюю губу и выпускаю хрипловатый выдох. Я думал об этом. Но ответа у меня нет. Не вижу смысла обсуждать это с Фурией так рано. Нам бы со своими отношениями разобраться.
– Знаешь, если она сможет любить так же, как люблю я, то, уверен, сможет с этим смириться.
– Ты совсем не знаешь Царёву. – напирает приятель, всё глубже вгоняя меня в отчаяние.
– Нет, брат. Это ты её не знаешь. – отсекаю уверенно, уже решив для себя, что в любом случае найду способ убедить её в том, что у нас общая дорога.
Глава 23
Это больше, чем можно принять
Жизнь идёт своим чередом, если не считать бесконечных маршей, построений, «коробок», подготовки к параду и ночей на телефоне. Как и обещал другу, взводному и девушке: из казармы ночами ни ногой. Поговорить с Фурией нам почти не удаётся, но переписываемся иногда до самого утра. И похуй, что глаза превращаются в тонкие красные щёлки, я постоянно зеваю, изо всех сил стараясь скрыть это от командования, и после подъёма едва волочу ноги на зарядку. Раскачаться иногда получается не раньше обеда, но поставленные задачи всегда выполняю на отлично. Я выкладываюсь на полную. Но если быть с самим собой честным, не только чтобы вырваться в выходные в город, но и избавиться от мыслей о Завьяловой и возможном отцовстве. Не глядя на то, что с Крис мы обсуждаем многое, этой темы больше не касаемся, хотя она и расспрашивает меня о прошлых отношениях. Часто задаёт вопросы, отвечать на которые не так уж и просто.
«Ты хотел её так же сильно, как меня?»
«Часто вы целовались?»
Глупо, да? Так по-детски, что совсем не вяжется с образом стервы, который Царёва продолжает упорно демонстрировать всему миру. Но меня конкретно вставляет от её наивности и ноток ревности, скользящих в этих вопросах.
Я признался ей, что с Алей были мои единственные отношения и, не считая той проститутки, сексуальные тоже в единственном экземпляре.
«Вы два года были вместе, но ты не занимался с ней сексом, пока ей не исполнилось восемнадцать?» «Как ты так долго ждал?»
Легко. Меня не рвало на ошмётки от желания обладать её телом. Она не снилась мне ночами в эротических снах. Я не думал дни напролёт о том, как сильно тоскую по её губам. Не мечтал ночами о том, чтобы она просто сейчас была рядом. Спала на моём плече, обжигая своим дыханием мою душу.
Все эти чувства я испытываю только по отношению к Кристине. И пусть и медленно, но начинаю понимать, что с Завьяловой если и была любовь, то совсем юная, подростковая, нежная. С Фурией же мы оба пылаем на расстоянии, а уж если оказываемся рядом, только от взглядов, которыми мы обмениваемся, остаётся один пепел. А желание хоть на секунду её коснуться, обнять и, мать вашу, украсть один короткий поцелуй просто добивает.
Иногда я даже способен порадоваться, что нам не удаётся остаться наедине, хотя на этой неделе она два раза приезжала к отцу. Мы просто смотрели друг на друга украдкой, как школьники, но и этого было достаточно, чтобы воспламениться. Не хотеть её невозможно. Уверен, что даже оставшись одни, смог бы сдержаться и не трогать её, но не знаю, как долго смогу протянуть на установках не торопить события. Она ведь тоже хочет. Горит похотью, но боится боли. Я же боюсь ей её причинить в любом виде: душевную, физическую, моральную.
Вот только мне придётся контролировать не просто каждое своё движение, но и мысли, ибо выходные неумолимо приближаются, а Гафрионов опять идёт мне навстречу, отпуская в увольнение. Макей тоже дров в костёр подбрасывает в виде ключей от своей хаты и слов: только не в моей кровати.
Друг, мать его.
Периодически мне кажется, что он прямым текстом говорит, чтобы я потрахался и перебесился, но этого не будет. Когда Фурия говорила, что никто не знает об изнасиловании, именно это она и имела ввиду. Ни Паха, ни её отец не в курсе произошедшего. Мне она тоже ничего не говорит. Приходится по ниточке распутывать этот клубок, но Крис слишком скрытная. Максимум, чего удалось добиться, что она не пошла ни в полицию, ни в больницу. Сама со всем справилась, пусть её насильно лишили девственности. Как бы она не избегала этого разговора, из того, что удалось из неё вырвать, сделал вывод, что ублюдок, надругавшийся над ней, знаком не только с ней, но и с её отцом.
Когда обработал эту информацию, начал осторожно расспрашивать Макеева об их общих знакомых, кто выделялся особым отношением к Кристине, возможно, кто-то слишком плотоядно смотрел. Товарищ всегда ржёт и издевается, что у меня от ревности крыша едет, а мне приходится с этим согласиться, чтобы не подставить Царёву и не навредить ей.
Я мало думаю о том, с какой целью ищу её насильника. Наверное, просто хочу посмотреть в глаза человеку, способному так поступить с невинной девушкой. Что я рассчитываю там увидеть? Дьявольские огни? Кромешную темноту? Бесконечную пустоту? Черноту его души? Не знаю. Правда, не знаю. Но как только вспоминаю отчаянный вопль Кристины о том, что её изнасиловали, во мне разрастаются куда более тёмные желания и опасные мысли. Мне уже не хочется тупо смотреть на него. Я желаю избить его до потери сознания, чтобы на его теле не осталось живого места, поставить на колени и заставить молить у неё прощения, а после отправить туда, где ему и место – за решётку. А ещё лучше… Такие, как он, не заслуживают жизни даже в стенах тюрьмы. Кажется, когда говорил Гафрионову, что готов ради неё на всё, ещё не понимал, что подразумеваю даже убийство.
Я люблю Кристину Царёву…
Эти слова я каждый день повторяю мысленно, до сих пор привыкая к своей новой реальности. Но вот она здесь. Стоит в паре десятков метров, о чём-то трещит с отцом, улыбается. Звонкий, переливистый смех подхватывает ветер и швыряет в меня, словно прогретый солнцем дождь. Марширую чисто по инерции, не отводя взгляда от хрупкой девичьей фигурки на фоне почти двухметрового крупного генерала кажущейся совсем крохотной, вызывающей острое желание защитить её, спрятать, укрыть от реалий жестокого мира.
Я люблю Кристину Царёву…
Фурия оборачивается. Точнее, слегка сменяет направление головы, но этого достаточно, чтобы поймать немного скованный взгляд тигриных глаз. Каждый раз, когда вот так идём на контакт, она словно смущена этим. Как шляться в блядских нарядах, привлекая к себе всё внимание, так королева, а от такого лёгкого воздействия щёки розовеют, и Крис уводит глаза в сторону. Я едва не смеюсь, но улыбку спрятать не выходит. Её замечает не только Макеев, но и вышагивающие рядом Иридиев и Гребенский. Даня ещё и мой взгляд, направленный на Царёву, перехватывает. Мог бы попытаться скрыть, что беспрестанно смотрю на неё, или постараться оправдаться, но вместо этого просто игнорирую немые вопросы, продолжая пожирать взглядом своё помешательство в приглушённом жёлтом сарафане с разноцветными цветами. Без каблуков Кристинка мне и до плеча не дотягивает. Но насколько же меня прёт эта разница в росте.
– Напр-раво! Левое плечо вперёд! – раздаётся громкая команда, и я вместе с остальными сменяю направление движения, теряя из поля зрения Фурию.
Послеобеденное время для нас всех становится небольшой передышкой. Плац постепенно пустеет. Каждый может заняться своими делами. В список моих сегодня входит постричься и не свихнуться от желания найти Царёву, затащить её в какой-нибудь тёмный угол и впиться ртом в опиумные губы. Так, по сути, происходит каждый раз, когда она появляется на территории, но чем больше времени проходит с момента встречи, тем нестерпимее становится желание это сделать. Сослуживцы, с которыми водили дружеские отношения, теперь относятся ко мне с подозрением, а иногда и с презрением. Удивляться тут нечему. Они считают, что я регулярно пялюсь на девушку лучшего друга, а для любого нормального мужика – это табу. Чужие половинки всегда под запретом. Но проблема в том, что Кристина, блядь, моя, и я не могу не таращиться на неё. Всерьёз задумываюсь над тем, чтобы перестать разыгрывать этот спектакль. Если и не говорить им, что мы с Царёвой вместе, то хотя бы пусть Паха скажет, что ничего между ними нет. Меня нехило уже так подклинивает вся эта ситуация, над которой я не способен удержать контроль.
Пока Васильев жужжит машинкой для стрижки, интуитивно на себе давление чужого взгляда ощущаю. Меня это пиздец как бесит. Когда сослуживец заканчивает со стрижкой, цепляюсь глазами в морду Геры. Высокий, худощавый, с вытянутым лицом и несуразной походкой. Возможно, именно поэтому многие считают его не совсем умным, а он умело поддерживает этот образ. Я же с некоторых пор сомневаюсь в отсутствии у него логического мышления. Именно Гребень первый спалил, как меня таскает по Царёвой. А ведь это было до той безумной ночи, с которой всё изменилось.
Сунув руки в карманы штанов, сгребаю кулаки, но выдерживаю расслабленную позу, когда прохожу мимо боевого товарища.
– Дикий. – бросает Гребенский.
Притормаживаю, но не останавливаюсь полностью и высекаю резко:
– Чё?
– Уже все заметили ваши с Царёвой переглядки. Как ты можешь называть себя другом Макея и при этом пялиться на его тёлку? – режет, не пряча злости и раздражения.
Я только усмехаюсь и, оставив нападку без ответа, всё так же лениво выхожу в коридор.
Как минимум, никого не должно ебать, что у нас происходит. Но вот заявление, что все уже в теме, нихерово так напрягает. Рано товарищу генералу знать о нас с его дочкой. Если мы всего за неделю так напортачили, то сколько ещё сможем скрываться? Сомневаюсь, что долго. Надо срочно переговорить с Фурией на эту тему. Я-то не против, но она точно будет стоять на своём.
Знаете, как работает закон подлости? Если упала одна костяшка домино, посыплются и остальные.
Не проходит и десяти минут, как меня перехватывает «дух» и сообщает, что Генерал Царёв ждёт меня в своём кабинете.
Не то чтобы я боюсь… Вовсе нет… Просто не думал, что так рано и до него дойдёт. А холодный, липкий пот на спине от вентилятора. Невидимого…
Блядь…
Знать бы заранее, с какой целью он меня вызывает, я бы хоть какой-то план разработал, но пока отталкиваюсь от того, что до него дошли слухи. В любом случае, я готов стоять насмерть, если придётся. Отступать я не имею права.
Чеканным шагом пересекаю плац и поднимаюсь на четвёртый этаж штаба. Уже у двери главнокомандующего перевожу нестабильное дыхание и дробящее рёбра сердце. Несколько раз сжимаю и разжимаю кулаки, успокаивая натянутые нервы. Прикрываю глаза, затягиваюсь кислородом до боли в лёгких и опускаю кулак на дверное полотно. Жду разрешения войти, но вместо этого дверь распахивается, а меня рывком затягивают в комнату и хлопают дверью так, что на столе взлетают бумаги. Не успеваю даже сфокусировать зрение, как ненормальная обнимает за шею и тянется ко мне губами.
Меня настолько перетрухало за последние пять секунд, что не сразу могу собрать всю картину целиком. Генерала нет. Но есть его дочка. Она в прямом смысле висит у меня на шее, притискиваясь каждой клеточкой тела под тонкой тканью платья. Я даже забываю о том, как меня грызло желание её поцеловать. Сминаю ладонями изящные изгибы и давлю вниз, вынуждая Кристину опуститься на пол. Глубоко, очень глубоко вдыхаю и скатываю взгляд на её раскрасневшееся, улыбающееся лицо.
– Ты какого вытворяешь? – хриплю на новом вдохе.
– Я скучаю, Андрюш. – тихонько толкает девушка, продолжая заглядывать мне в глаза с какой-то щенячьей преданностью. – Не могу больше смотреть на тебя с расстояния. Старалась удержаться, но не смогла.
Опускает глаза, ковыряя ногтями липучки на форме. Замечаю, что тонкие пальцы слегка дрожат, как и еле слышный лепет. Поднимаю руки на покатые голые плечи, прикрытые лишь тонкими бретельками бюстгальтера, и медленно веду по рукам, наблюдая, как прозрачная гладкая кожа покрывается миллиардами пупырышек от моих прикосновений. Опускаюсь по кистям, прижимаю свои ладони к её и переплетаю пальцы. Крис поднимает голову, но мимика выражает сомнение, недоверие и будто вину. Уголки маковых губ опущены вниз, а глаза блестят обидой.
– Ты меня чуть до инфаркта не довела, Царёва. – информирую с нажимом.
– Ждёшь, что я стану извиняться? – взвинчивается гарпия в мгновение ока.
– Ты в курсе, что наши гляделки уже половина роты запалила?
Она вдыхает, раздувая грудную клетку, и в таком положении замирает. Медленно, словно с опаской, рвано выпускает воздух.
– Я старалась не выдавать… – не закончив, опять глазами перебегает от моего лица к столу, по стене, вдоль плинтусов и только после этого снизу вверх возвращает его обратно. – Я дурею, Андрей, понимаешь? Каждую ночь приказываю себе не ехать в часть, но не могу удержаться. Хочется хотя бы просто увидеть тебя.
– Манюня. – выдыхаю уже без раздражения и злости. Прёт меня от того, что она старается быть искренней, хоть и вижу, сложно ей это даётся. – Блядь… Я тоже. Но такими темпами скоро не только вся рота знать будет, но и до твоего отца слухи доползут. – она дёргает руками, но я крепче сдавливаю пальцы. Наши ладони соприкасаются плотно. Кажется, что между ними оголённый провод – ток от них к самому сердцу микроимпульсами идёт. – Почему ты так боишься, что он узнает?
Кристина снова делает рывок назад. Перебрасываю наши руки ей за спину и удерживаю на расстоянии вдоха.
– Отпусти, псих. – бурчит недовольно, но вырваться на самом деле даже не пытается.
Усилив нажим, прибиваю крепче, ближе, жёстче. Царёва вжимается плоским животом мне в пах, а мягкой грудью в нижнюю часть грудной клетки. То ли обоюдно выдыхаем от силы столкновения, то ли тихо стонем от такой долгожданной близости, но больше мы не говорим. Даю волю её рукам, своими сгребая щёки. Задираю её голову, пока Фурия не упирается затылком. Между маковых губ скользит блестящий от влаги язычок. Судя по глазам, не дразнит, а просто старается смочить их. У самого не только губы, но и ротовая полость до самого желудка пересыхает. Смотрим друг на друга без преград. Наконец, я поглощаю её визуально, не боясь, что кто-то заметит моё помешательство. Кристина так тяжело дышит, что на каждом вдохе сталкиваемся грудными клетками. Она снова облизывает губы. Задерживаю дыхание и склоняюсь к румяному лицу. Веду языком по плоти вместо неё. Сначала по верхней губе пробегаю, следом по нижней. Прихватываю её губами, втягиваю в рот и посасываю. От неразличимого сладкого привкуса голова идёт кругом. Серое вещество окончательно тает. Ещё немного и из ушей потечёт. Девушка мягко, почти не притрагиваясь, проделывает путь пальцами от кистей по предплечьям, плечам, поцарапывает шею, глухо простанывая мне в рот набор неразборчивых звуков. Скребу зубами пухлую губу, продолжая водить по ней языком. Сминаю талию, перебрасываю руки на поясницу, но желание обладать ей полностью заводит меня ещё дальше. Роняю кисти ниже на упругую подтянутую задницу. Сминаю ягодицы вместе с сарафаном. Не ожидаю сопротивления только потому, что думать не способен. Но… Когда его не следует, всё же удивляюсь. Кристинка так крепко притискивается, словно старается внутрь меня пробраться. Но у меня другие правила. Внутри должен быть я. Хотя бы одной частью тела.
Раздвигаю языком её губы и проталкиваюсь внутрь. Фурия на входе ждёт, сразу касается в ответ. Но выталкивает из своей ротовой и забирается в мою. Я дурею. Вот так просто теряю всю человеческую суть. Похоть гонит по венам отравленный жидкий огонь. Он выжигает их. Заливает нутро. Заполняет член, вжимающийся в пресс девушки. Пока языки сплетаются, руки снова приходят в движение. Я грубее сминаю зад, приподнимая её по своему телу, и позволяю опуститься. Делаю так раза три, а после Фурия сама катается по разрывающемуся стволу, издавая какие-то странные звуки. Что-то среднее между стоном и попискиванием.
Если бы меня не рвало на части от возбуждения и не пьянила близость Царёвой, наверняка заржал бы. Но сейчас способен только дышать и прикладывать все усилия, дабы не думать о том, чтобы выше задрать платье и пробраться, уверен, в уже мокрые трусики.
Сейчас она возбуждённая и пиздец насколько смелая, но что-то мне подсказывает, что тому способствует ряд определяющих факторов.
Мы не наедине. Пусть дверь и закрыта на замок, трахаться здесь я бы в жизни не рискнул, как бы сильно не хотел её.
Второй фактор – на нас есть одежда. Много одежды. В прошлый раз она не разрешила даже снять с неё футболку. А когда всё же решилась, прятала грудь так, словно она куда интимнее того, что Фурия позволила мне уже увидеть до этого.
Третий фактор самый решающий – время. Каждая секунда выгорает, пока мы, как озверевшие, сосёмся. То она властвует в моей ротовой, то я завладеваю уступчивыми губами. Девушка всё так же ёрзает по мне, но мы оба знаем, что долгожданную разрядку её действия принесут только мне. А сейчас это вообще не варик.
Хер пойми, какие высшие силы превращают растёкшийся мозг обратно в желеобразную массу, выполняющую хотя бы одну из важнейших функций, но я торможу это эротическое безумие в тот самый момент, когда семенная жидкость уже покидает яйца.
Сдавливаю бока Царёвой и с силой отталкиваю от себя, при этом продолжая удерживать за талию. Она снова рвётся ко мне, а я не держу. После короткого зрительно контакта, в котором всё становится очевидно, разрешаю Кристине бросится мне на грудь, прижаться ухом туда, где громом гремит сердечная мышца, и обернуть торс руками. Её трясёт. Сильно. Меня же будто из тела выносит – таким слабым оно кажется, что душу в себе удержать не способно. Перекидываю ладони на обнажённые лопатки, теперь уже сам прибивая крепче.
