Текст книги "Зулали (сборник)"
Автор книги: Наринэ Абгарян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Сразу после службы чета Шлосмахеров направлялась в мясную лавку – по воскресеньям Ганс любил особенно плотно и основательно поесть. Потому сегодня на обед предполагались гороховый суп-пюре с гренками и тушенный в сметане кролик (приправить щепотью тимьяна и свежим укропом, томить полтора часа на «шепчущем» огне).
– Нам, пожалуйста, кролика, – попросила у мясника Йозефа Фляйшера Малин.
– Упитанного?
– Упитаннейшего! – подал голос ключник.
Йозеф Фляйшер завернул в чистую тряпочку тушку кролика и записал в большой кредитный блокнот: 26 ноября сего года продан кролик одна штука, семья клу… (зачеркнуто), кле… (зачеркнуто), клочника Ганса с его женой Малин, которая чудо как хороша в белом кружевном чепце и ситцевой кофточке навыпуск!
– Сколько мы вам должны? – полюбопытствовал Ганс.
– Двадцать пфеннигов.
– Что бы нам еще взять, чтобы добрать до одной марки?
– Ого! – оживился герр Фляйшер. Наконец-то запахло живыми деньгами, а на них у мясника был свой расчет.
Дело в том, что герр Фляйшер давно был влюблен в молоденькую органистку Анабель Гольдберг. За одну марку можно было купить флакончик розовой воды и преподнести ее Анабель. «Уж тогда-то я точно на тебе женюсь, моя принцесса», – ухал мясник, разделывая очередную свиную тушу тяжелым топором. Ожидание заветной марки он скрашивал тяжелым трудом.
– Можно взять двух кроликов или три круга кровяной колбасы. Опять же копченой грудинки два фунта, – начал быстро перечислять он.
– Тогда положите нам копченой грудинки, и будем считать, что я вам должен марку, – засиял ключник Ганс и обернулся к Малин: – Здорово я все провернул, да, дорогая?
Расстроенный герр Фляйшер взвесил кусок грудинки и записал в свой кредитный блокнот: «дополнительно: взяли два фунта копченой грудинки, видать, не судьба мне жениться на фройляйн Гольдберг».
– До свидания, – приподнял котелок Ганс, – приходите к нам за ключами.
– До свидания, – вздохнул герр Фляйшер, – лучше вы к нам с деньгами.
Чета Шлосмахеров медленно шла по улице. Прохожие, улыбаясь, кивали им в знак приветствия.
– Какие хорошие люди живут в нашем городе! – радовалась Малин.
«Ах, моя Малин, все в тебе прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли… – подумал Ганс, не догадывась, что примерно о том же рассуждал один небезызвестный писатель из другой страны. – Если бы не предстоящий визит швегемуттер, ты вообще была бы идеальной женой!»
Помня о скверной привычке супруги запираться на чердаке, вслух ключник произнес совсем другие слова:
– Конечно, моя Малин. В нашем городе живут очень хорошие люди. И самая прекрасная среди них – ты.
Малин зарделась и ласково потерлась щечкой о плечо супруга. У Ганса бешено заколотилось сердце.
«Так ведь и до ночных ласк недалеко! – осторожно, чтобы не спугнуть удачу, подумал он. – Если сегодня все сложится удачно, пожалуй, я даже смирюсь с визитом швегемуттер!»
Иногда, оказывается, так мало нужно любящему мужчине, чтобы смириться с выкрутасами мироздания!
Сублимация убийства. Истинно мужской рассказ
Ключник Ганс собирался на охоту. Он вытащил карабин, надел каску, обмотался патронташем, повесил на грудь бинокль и набил карманы картечью.
Ему срочно нужно было кого-то убить. Ну или сделать что-нибудь не менее гадкое. Из вариантов: разобрать по кирпичику сарай, запереться навсегда в нужнике, приковать себя цепью к чугунной печке – он выбрал охоту. Во-первых, это не так накладно, а во-вторых, не надо будет потом обратно отстраивать сарай.
Шла третья неделя визита швегемуттер. На исходе первой Ганс сбежал на рыбалку. Вернулся он оттуда изрешеченный комарами и с уловом в одну уклейку, но невероятно счастливый. И даже подобранный индюшачьей гузкой швегемуттеров рот не испортил ему настроения.
«Карга», – благодушно подумал он.
Исход второй недели ключник помнил расплывчато. Сначала к нему в мастерскую зашел мясник Фляйшер.
– Почему вы такой грустный, герр Шлосмахер? – поздоровался он.
– Швегемуттер, – заплакал Ганс.
Герр Фляйшер изменился в лице, крикнул «сейчас вернусь» и пулей вылетел из мастерской.
А далее были нечеткие и совершенно дикие воспоминания, от которых Ганс покрывался липким потом. Вот пастор Пристер, запивая копченые колбаски шнапсом, рассказывает, что, если умеючи пукнуть на горящую свечу, то можно произвести столп огня. «Только сначала надо хумуса поесть, – басит он – нашим обычным гороховым супом здесь не обойтись».
Вот герр Фляйшер, подперев рукой скулу и закатывая глаза, мечтает о женитьбе на Аннабель Гольдберг. «Какие у нее окорока! – вздыхает он. – И грудинка очень даже ничего. А о голяшках я вообще молчу!»
А вот и сам Ганс, обливаясь горючими слезами, бьется головой о деревянный верстак и жалуется, что со дня своего приезда швегемуттер ночует с Малин.
– Ее мучают кошмары, и спать поэтому она предпочитает с дочерью. Так ей, видите ли, спокойнее.
У пастора от возмущения запотели стекла пенсне.
– Сын мой, а кто о вашем спокойствии подумает? – взревел он.
– Не знаю, – пуще прежнего закручинился Ганс.
– Тут такое дело. Давеча у проезжих торговцев я выменял фунт фалунской колбасы на… кхм… удивительную колоду карт. – У герра Фляйшера заполыхали уши. – Эти карты скрашивают мои одинокие холостяцкие вечера. Там… кхе-кхе… женщины в неглиже. И даже без. Хотите, уступлю вам червовую даму?
– Спасибо, я как-нибудь сам, – поблагодарил целомудренный ключник.
– Обращайтесь, если что.
Целительного эффекта от мужской вечеринки хватило ровно на пять дней. Вчера швегемуттер, замачивая корявые ноги в бельевом тазу, известила зятя, что остается еще на две недели.
«Святые угодники, мне нужно срочно кого-то убить!» – подумал Ганс и стал лихорадочно собираться на охоту.
Перед выходом из дома ключник прокрался на чердак, чтобы написать Малин записку. И снова наткнулся на очередные тревожные стихи: «Запахло айсбайн с потрохами, / Ланит коснулся солнца луч».
– Дались ей эти ланиты, – рассердился Ганс и нацарапал над стихом записку интригующего содержания: «Ушел на охоту, ждите с лосем. Г.».
На улице было темно и моросил колючий дождь. Гансу мигом расхотелось идти в сырой, промозглый лес.
– Гадкое так гадкое, – решил он и, как был, весь в охотничьем обмундировании и с битком набитыми картечью карманами, явился к мяснику.
«Тут одной червовой дамой не обойтись», – подумал герр Фляйшер при виде перекошенного ключникова лица.
Спустя полчаса Ганс спал крепким сном младенца. И снился ему большой лось на фоне темного леса. Лось задумчиво глядел на него грустными глазами навыкате. А потом протянул букет из мухоморов и запел густым басом: не хотите ли отведать ланит?
– Ах, вот что такое ланиты! – обрадовался ключник и с благодарностью принял букет.
О юбках. Истинно женский рассказ
Гансу снился удивительный сон. Он шел вдоль огромных, уходящих за горизонт столов, заставленных всевозможными яствами. Чего там только не было: и копченые баварские колбаски, и паштеты, и телячьи отбивные, и розовые ломти подернутой жиром буженины, и даже какие-то зеленые штучки, отдаленно напоминающие какашки Вольдемарчика, когда Малин перекармливала его шпинатом.
– Вот как выглядит толма из виноградных листьев, – внезапная догадка пронзила Ганса в самое сердце. Он наклонился, чтобы внимательнее приглядеться к блюду, которым пасторша чуть не отправила на тот свет своего многострадального мужа. Но тут у него немилосердно заурчало в животе, и он проснулся.
Было еще темно, в окно заглядывал желтый диск луны. Ганс какое-то время скорбно прислушивался к урчанию, потом вздохнул, обнял Малин и зарылся лицом в ее длинные волосы.
Неделю назад, собрав в узлы многочисленные пожитки, наконец-то отбыла швегемуттер Лисбет. Как только телега с тещей на борту исчезла за поворотом, Ганс взлетел на чердак, накорябал «No Disturb»[13] и вывесил записку на заборе.
Пока Малин пребывала в растерянности от разлуки с матерью и не могла оказать надлежащего сопротивления, Ганс быстренько самоутвердился на письменном столе на чердаке, на поленьях возле чугунной печи и в дверном проеме кладовки. Но особенно его порадовал триумф в гостиной, аккурат напротив фотографической карточки швегемуттер.
«Теперь мы с тобой в расчете», – удовлетворенно подумал он. Судя по колкому взгляду, которым швегемуттер наблюдала бесчинства зятя, реванш обещал быть воистину апокалипсическим.
«Справимся», – мысленно огрызнулся Ганс, сгреб Малин в охапку и пылко воскликнул:
– Проси чего хочешь, милая!
– Хочу сапожки, расписной шелковый платок и новую нарядную юбку. В пол, – не растерялась Малин.
«С дверным проемом я все-таки переборщил», – подумал Ганс. Он крепче прижал супругу к себе и зашептал ей на ушко:
– Но, милая, это же так дорого! Целых восемь ключей. С замками! Выбери что-нибудь одно.
– Ах, так?! – оттолкнула его Малин. – Ах, вот, значит, как ты меня любишь!
– Я тебя очень люблю, – спохватился Ганс, но было уже поздно – Малин, обливаясь слезами, бежала на чердак. Конец дня снова обещал стать стихотворным.
– Только не про ланиты, – встрепенулся Ганс и припустил за супругой, – дорогая, берем все, что пожелаешь!!!
Сапожки обошлись в восемьдесят пфеннигов. Расписной платок – в пятьдесят. Юбка в пол за целую марку чуть не загнала Ганса в гроб. Правда, она не сходилась у Малин на талии.
– Она тебе мала, – обрадовался Ганс.
– Берем, – топнула ногой Малин, – с сегодняшнего дня мы худеем.
Ужин состоял из листика капусты с горсточкой мелко натертой моркови. Ни тебе шницеля, ни копченых рулек. «Прорвемся», – решил Ганс и воровато заел капусту ядреным шпигом.
– Ты гадкий предатель, – разобиделась Малин, учуяв запах чеснока.
– Я больше не буду, – виновато потупился Ганс.
Далее последовала череда мучительных для ключника дней – с утра он ел кашу на воде, в обед запивал голод бульоном, а на ужин давился тушеными овощами. Все его попытки поесть на стороне заканчивались провалом – Малин, мигом учуяв чужеродный калорийный аромат, убегала на чердак – строчить очередные вирши.
«Пусти меня в свой огород, / просил бесчувственный чурбан, / мой огород для вас запе́рт, / вещала трепетная лань!» – вот каким вопиющим образом самовыражалась прекрасная Малин. Со всеми вытекающими из этой рифмы последствиями.
Ганс горько вздохнул. Сон на голодный желудок не шел.
– Святые угодники, – пожаловался он тусклому диску луны, вспомнив про бесчувственного чурбана, – если не помру от истощения, меня доконают ее стихи!
Он заснул ближе к рассвету, уткнувшись заплаканным лицом в плечо Малин.
И снился ему райский сад и прочие кущи. Обильная еда, охота, рыбалка и оптовый заказ от архангела Петра на комплекты ключей для райских врат.
А еще ему снилось древо познания. Оно манило Ганса своими тонкими ветвями и протягивало наливные яблочки, одно за другим.
Ганс ходил кругами и озирался на сочные плоды. Попробовать яблоко первым он не решался.
– Мааалин, – тихонечко позвал он, – Маааалин!
Трэша в райской жизни ему определенно не хватало.
Взрослое и не очень
Как я не стала миллионером
Однажды мы с моей коллегой Леной решили стать миллионерами. Случилось это совершенно спонтанно, можно даже сказать внезапно. У Лены образовались деньги, двадцать тысяч долларов. А у моих знакомых пустовало помещение на первом этаже офисного здания. Арендовали они его давно, за смешные деньги. Сорок квадратных метров на Сигнальном проезде за пятьсот долларов – по московским меркам это практически даром.
У Лены, кроме двадцати тысяч долларов, имелась семья – сын, мать и тетя-шизофреничка. Тетя-шизофреничка активно шизофренила круглый год, а осенью и весной обострялась до такого состояния, что приходилось вызывать санитаров. То есть осенью и весной Лена отдыхала, а остальное время года находилась в постоянном стрессе. Тетка была не просто с приветом, а с большим каллиграфическим приветом. Ежедневно ходила по округе и выдирала все попавшиеся на пути объявления, которые были написаны, на ее взыскательный взгляд, недостаточно красивым почерком. Далее она возвращалась домой со стопкой забракованных объявлений, садилась за телефон и, методично обзванивая рекламодателей, устраивала им нешуточные скандалы. А далее – внимание! – переписывала эти объявления каллиграфическим почерком и расклеивала по округе. Очень даже возможно, что на тех же столбах, с которых сдирала.
Лена считала свою тетю прирожденным гуманитарием и санитаром леса. Это помогало ей мириться с графологическими закидонами своей больной на голову родственницы.
Я так подробно рассказываю о Ленкиной тете, чтобы несколько оправдать наши неадекватные действия. В надежде, что они померкнут перед.
Итак, однажды Лене перепали двадцать тысяч долларов, и она решила стать миллионером. А так как она была девушкой не только щедрой, но и компанейской, то позвала в бизнес меня. Условия были заманчивые: у Ленки был капитал, у меня имелись знакомые с помещением, готовые уступить нам его на год, лишь бы мы покрывали аренду. Я подумала и согласилась.
Когда у женщины появляются двадцать тысяч долларов, она немедленно преображается! Она как бы сразу начинает выглядеть в двадцать тысяч раз дороже. И никакие дерматиновые сумки и купленные в секонде юбки с жеваным подолом этому не помеха. Шея сразу превращается в выю, щеки – в ланиты, а груди – в перси.
Поэтому в пятницу Лена ушла с работы обычной среднестатистической кошелкой, а в понедельник вплыла в офис с таким выражением лица и тела, что всем сразу стало ясно – грядет будущий миллионер.
Деньги у Лены образовались с продажи трех соток – половины принадлежащего ей дачного участка. Теперь она была богатой дамой и жаждала приумножать свои капиталы. В геометрической прогрессии.
– У меня есть знакомые, – поведала мне приватным шепотом Лена. – Они закупают товар у этих, – здесь она сделала круглые глаза и приложила палец к губам, – у фээсбэшников.
– Как это у фээсбэшников? – испугалась я.
– А так. Фээсбэшники конфискуют товар и реализуют его по бросовым ценам. Мои знакомые покупают у них джинсы. Большими партиями. Обещали на мои двадцать тысяч тоже взять. От нас требуется всего ничего: открыть ООО и продать эти джинсы, – Лена посчитала в уме, – в три раза дороже. Девятьсот рублей для нормальных брюк ведь не дорого?
– Они что, по триста будут нам их отдавать?
– Да! Нарка, это шанс. Клондайк!
Я не нашлась что ответить.
Ободренная моим молчанием, Лена развила бурную деятельность – купила за пятьсот долларов документы на фирму, обзавелась кассовым аппаратом. Загорелась первым делом познать азы двойной бухгалтерии.
– Лена, – взвыла я, – чтобы позволить себе двойную бухгалтерию, надо сначала продать хотя бы пару джинсов! Тогда одни брюки мы задекларируем, а на доход с продажи вторых откроем счета в швейцарском банке и купим особняк на острове Тенерифе. Для начала один на двоих, потом как-нибудь обменяем с доплатой на два. Когда еще пару брюк продадим. А пока надо помещение до ума доводить и ждать партию джинсов.
– Мне нравится ход твоих мыслей, – снизошла Лена.
И мы поехали в «Икею» за полками и уютными аксессуарами для будущего нашего магазинчика. На автобусе со станции метро «Беляево». Лена прижимала к груди сумку с деньгами, я – километровый список. Мы, наверное, представляли собой забавное зрелище. Я – высокая, худая, с носом. Лена пониже, плотная, румяная, зато с грудью. И с горящими глазами.
Вот с этими горящими глазами она и предложила мне прикупить к икеевским деревянным полкам краску цвета молодой травы.
– Зачем? – полюбопытствовала я.
– Затем! Во-первых, зеленый – цвет прибыли. Как это откуда взяла? Оттуда! Прочитала в каком-то журнале по фэн-шую. Во-вторых, он возбуждает аппетит.
– Ну и чего в этом хорошего? Жрать будем больше!
– Нарка! Где аппетит, там и желание потратить деньги! Ясно?
Мне было не совсем ясно, к чему клонит Лена, но я решила не противиться.
В итоге мы купили восемь высоких стеллажей, четыре банки краски и множество другой магазинной бижутерии.
Шопинг случился в воскресенье. В понедельник вечером нам доставили покупки.
Во вторник с утра позвонили Ленкины знакомые и сказали, что товар приходит в пятницу. То есть у нас было ровно два дня, чтобы привести помещение в порядок.
– Давай сначала соберем и покрасим стеллажи, – предложила Лена. – Чтобы краска успела высохнуть.
Плотницкие работы обернулись форменной пыткой: сначала мы собрали все восемь стеллажей, а потом сообразили, что надо было не так, а наоборот. Потом мы их красили в три слоя, а далее, надышавшись одуряющими миазмами, наводили в помещении порядок. Если поначалу от запаха краски у нас просто болела голова, то к вечеру пошли галлюцинации. Одной, особенно назойливой, пришлось уступить, уж слишком она настойчиво лезла в глаза. Галлюцинация оказалась молодым человеком Гришей, который принес наш поставленный на учет в налоговой кассовый аппарат. Молодой человек Гриша долго пялился на зеленые стеллажи.
– Нравится? – встала руки в боки Лена.
– Очень! – часто заморгал Гриша, написал нам короткий конспект, как правильно открывать кассу и пробивать зета-отчет, и был таков.
В пятницу, как сейчас помню, в пятнадцать ноль-ноль, прибыли джинсы.
Их было много. Наверное, сто тысяч штук.
Мы и представить себе не могли, что за двадцать тысяч долларов можно столько брюк купить.
– Нарка, – заверещала Лена, – вот он, залог нашего благополучия! Два дня отводим на инвентаризацию, с понедельника начинаем работать!
Инвентаризация обнаружила у «залога нашего благополучия» некоторые неожиданные черты.
Да, это были джинсы. Это были хорошие джинсы. Вполне себе мужские, с молнией. Но при этом трех дичайших расцветок – детской неожиданности, оранжевой морковки и цвета, э-э-э, голубой ели. Такие, знаете, круто-зеленые с переходом в нежный голубовато-серебристый отлив.
Я сразу поняла, что это конец. А Лена не сразу. Лена сначала позвонила своим знакомым – скандалить. Знакомые бодро ответили, что таки да, с этой партией вышла накладка. Но у них все схвачено, имеются наработанные годами оптовые связи.
– Вы понемногу начинайте розничную торговлю, чтобы магазин раскрутить. А мы вам будем оптовиков поставлять. Неделя, максимум две. Все продадим!
Мы с Леной разложили джинсы. Тут оранжевые, там зеленовато-голубенькие. Цвета этой самой неожиданности задвинули на самые дальние полки – чтобы меньше расстраиваться.
Кстати, с рекламой нас очень выручила Ленкина шизофреническая тетка. Она настрочила каллиграфическим почерком три сотни объявлений и густо обклеила ими всю округу.
Бухгалтер нашелся быстро. Приходящий, поэтому всего за двести долларов в месяц.
Мы придумали вывеску: голубым по оранжевому, чтобы без обмана. Но, когда узнали, какая волокита эту вывеску утверждать, махнули рукой и приобрели штендер – подставку.
– Купите к этому штендеру цепь, – посоветовал охранник нашего офисного здания, – а то унесут.
Лена убежала в зоомагазин напротив, вернулась с ошейником. Пристегнула штендер к забору.
– Вы бы еще в интим-магазин сбегали, – развел руками охранник.
– Это временные меры, – сверкнула глазом Лена.
К назначенному дню магазинчик был готов к торжественному открытию.
Понедельник прошел весело – к нам заглядывали работники офисного центра, смеялись над цветом товара, уходили в свои офисы, приводили весь коллектив. То есть аншлаг был полный. Нам удалось даже две пары джинсов продать – для дачи.
Во вторник стали заходить редкие посетители. Мы продали еще три пары брюк. Подозреваю – дальтоникам.
В среду к нам пришла пожарная инспекция.
Лена оживилась, хотела склонить их к покупке партии брюк оранжевого цвета. Пожарные умотали восвояси.
Еще через два дня пришел оптовый покупатель. От Ленкиных знакомых. Взял товара на три тысячи долларов.
И на этом все. Торговля закончилась. Позвонили Ленкины знакомые. Сказали, что перессорились со своими оптовиками. Никто не хочет реализовывать брюки вызывающей расцветки. Стало ясно – шанс найти в Москве и в ближайшем Подмосковье адекватных людей, которые добровольно купят у нас брюки, равен нулю. Или даже минус десяти.
– Нужно выходить на регионы, – постановила Лена. – В регионах народ не такой привередливый. Вполне может и в оранжевых джинсах походить.
Я сказала:
– Лена, нас посадят за то, что мы пытаемся развалить Российскую Федерацию. Потому что ни один трезвый региональный покупатель надругательство таким товаром московскому продавцу не простит. И потребует независимости.
Но Лена закусила удила. Она оставила на меня магазин и укатила с образцами в Краснодар. Отзвонилась через три дня, почему-то из Элисты.
– Приедет мужик по имени Алик. Отдай ему пятьсот за четыреста двадцать.
– А чего так дешево? – заволновалась я.
– Отдавай, – Лена была мрачна и категорична.
– Абдухуддус, – представился Алик, – можно просто Алик.
– Я тоже в некотором роде Настя, – пошутила я.
Алик юмора моего не понял, обиделся. Но джинсы взял.
Через два дня Лена нашла нам нового клиента по имени Кокшавуй. Кокшавуй взял у нас триста брюк. Зато по пятьсот. На этом региональный покупатель тоже сдался.
Дуракам все-таки везет. Мы выкрутились.
Знакомые Лены нашли какого-то расторопного мужика, который за триста тридцать рублей забрал у нас брюки. Говорят, реализовал их крупной строительной компании – под спецодежду рабочим.
Денег мы не заработали, миллионерами не стали, с трудом вышли в ноль. Вернулись на прежнее место работы, рассказывали коллегам о наших приключениях, охотно смеялись вместе с ними.
Недавно я четыре дня лежала с гриппом. Температурила. Когда становилось легче – читала Марианну Гончарову. Когда прижимало – вспоминала историю с джинсами. И как-то отпускало.
Решила позвонить Лене, мы с ней давно не общались. «Узнает – не узнает? – гадала я. – Номер для нее незнакомый, давно не говорили».
На мое «алло» Лена минут пять смеялась в трубку.
Узнала.
Уроки вождения
Недавно случилось радостное и удивительное – столкнулась на улице со своим автоинструктором Виктором Петровичем. Радостное потому, что, несмотря на всякие экстремальные ситуации, у меня сохранились о нем самые теплые воспоминания, а удивительное потому, что десять лет назад, когда я училась вождению, мы оба проживали в противоположном конце Москвы. А теперь чудесным образом оказались одновременно в одном месте в этой части города.
Виктор Петрович, конечно же, не узнал меня. Таких начинающих водителей, как я, у него был легион. Зато я своего автоинструктора узнала сразу. Потому что разве можно такой подарок судьбы забыть?
– Здравствуйте, Виктор Петрович. Вы меня учили машину водить, – кинулась я к нему чуть ли не с распростертыми объятиями.
– Это когда? – отшатнулся он.
– Десять лет назад.
Виктор Петрович посуровел лицом:
– За рулем?
– Да.
– Видать, хорошо научил, раз до сих пор живая и за рулем.
Совсем не изменился.
Помню, при первом знакомстве он повел себя странно – вытащил из внутреннего кармана пиджака бутылочку с валерьянкой, мощно отпил.
– Третья баба за день. Прут и прут. Садись!
Я, конечно, была озадачена таким приемом, но виду не подала.
– А на какой машине вы меня будете учить?
– Вооон та бордовая пятерка. – Виктор Петрович махнул рукой в сторону сильно побитого «жигуленка» с жеваными боками. Рядом с нашей пятеркой вальяжно развалились три достаточно новые и вполне импозантные на вид машины – семерка, девятка, и даже «форд».
– А почему наша такая старенькая? – расстроилась я.
– Постареешь тут с вами, – хмыкнул Виктор Петрович.
Он сел на пассажирское сиденье, глубоко вдохнул, а потом медленно, с чувством выдохнул.
– Сейчас я буду объяснять тебе, как заводить машину. На пальцах. Вот на этих, – пошевелил он перед моим носом растопыренной пятерней левой руки.
Удостоверившись в том, что полностью овладел моим вниманием, он сложил большой палец и мизинец, оставив торчащими указательный, средний и безымянный.
– Смотри сюда. Это педаль газа, ей мы газуем, – пошевелил он указательным пальцем. – Это педаль тормоза, ей мы тормозим, – тут он подергал безымянным. – А это педаль сцепления, – он пошевелил средним. – Знаешь, зачем она нам нужна? – Виктор Петрович сделал многозначительную паузу.
– Чтобы демпферы в поднятом положении держать? – пошутила я.
– Я тебе дам демпферы! – рассердился Виктор Петрович, но сразу же смягчился: – Пианистка?
– В некотором роде. В музыкальной школе училась.
– Я тоже учился в музыкальной школе. Правда, давно и недолго. Так вот, когда я буду шевелить пальцами, ты должна будешь все это делать: газовать, тормозить и жать педаль сцепления. Запомнила?
– Наверно, – пискнула я.
Виктор Петрович глянул на меня искоса, смягчился.
– Ладно, давай машину заводить.
Несмотря на его терпеливые объяснения, ни с пятой, ни с десятой попытки завести машину мне не удалось.
– Неужели так трудно запомнить? – взрывался после каждого моего фиаско Виктор Петрович. – Поднимаешь ручник, надавливаешь на педаль сцепления и поворачиваешь ключ! Поняла?
– Ага, – кивала я точь-в-точь как девочка из мультика «Фильм-фильм-фильм».
– Раз поняла – заводи.
То ли я ничего от страха не соображала, то ли педаль сцепления меня невзлюбила, но пятерка кашляла, чихала, чадила и наотрез отказывалась заводиться.
Когда она каким-то чудом наконец завелась, я готова была сплясать от радости на ее капоте канкан.
– Какое счастье! У меня получилось!
– Погоди радоваться, – охладил мой пыл Виктор Петрович, – теперь будем учиться ездить.
Ездить?! К такому повороту событий после знакомства с педалью сцепления я была не готова.
Первые три выезда в город совсем не помню. Судя по черным провалам в памяти, творила несусветное. Однажды, например, обнаружила себя заглохшей поперек трамвайных путей. С одной стороны надрывался один трамвай, с другой, извините за тавтологию, другой.
Рядом тихо закипал Виктор Петрович, бывший, между прочим, танкист.
– Заводи машину, – шипел он.
– Не заводится! – заскулила я после десятой попытки справиться с зажиганием.
– Значит, останемся тут. На веки вечные!
– Виктор Петрович, миленькыыыыыыый!
– Не смотри на меня такими глазами! Все равно не куплюсь. Заводи, говорят!
– Ыаааааа! – заголосила я.
– Слышь, мужик! – свесилась из окна водитель трамвая – могучая женщина в бандане и оранжевом жилете. – Ты чего над девушкой издеваешься? Ну-ка убери машину с путей!
– Да щаз! – вызверился Виктор Петрович. – Кругом бабы, спасу от вас нет!
– Вот и убирай машину, раз спасу нет. Ишь, раздухарился!
Виктор Петрович побухтел, но высадил меня и машину все же завел. Пока он отъезжал в сторону, водитель трамвая улыбалась и делала мне успокаивающие пассы руками. От умиления я обильно прослезилась. Женская солидарность – страшная сила!
Нужно признаться, что в первые дни я доводила Виктора Петровича буквально до белого каления. Поэтому в особенно критические минуты он переходил на иностранный русский:
– Я тебе говорю тормози или я тебе говорю газуй? Я тебе говорю что? – надрывался он.
– Говорите что? – пугалась я.
– Ну и ехай, раз говорят тебе что! И смотри у меня, еще раз переключишься с первой скорости на четвертую – урою!
Однажды, всего лишь однажды, на улице Виктора Петровича случился праздник – в нашу группу бешеных амазонок (одна медсестра, два филолога, инструктор по плаванию, преподаватель географии, химик, студентка и авиадиспетчер) затесался молодой человек Аркадий. Аркадий ездил уверенно, даже залихватски, тормозил с визгом. Виктор Петрович отдыхал с ним душой, провожая, едва сдерживал слезы. Я же нашего инструктора очень даже понимала и жалела, но ничем помочь не могла. Доводила до исступления идиотскими вопросами, упорно путала рычаги. На каждом повороте, например, шерудела дворниками – якобы поворотник включала. Виктор Петрович терпел-терпел, а потом взрывался. В минуты гнева в нем просыпался бывший танкист, требовал от меня невозможных вещей – например, тормозить задней ногой. Я старательно искала в себе задние ноги. Не найдя, искренне расстраивалась.
Но успехи у меня, несомненно, были. К шестому занятию, например, я научилась крадучись ехать по правому ряду за рейсовым автобусом, терпеливо останавливаясь на остановках. Умела также пунктиром разогнаться и затормозить за пять метров до светофора – боялась проскочить на красный. Но особенно прекрасно мне удавалось замереть на подъеме. А чтобы опять тронуться в путь, оборачивалась к машинам и показывала рукой, чтобы подали назад. Иначе, мол, за себя не отвечаю.
Виктор Петрович в какой-то момент смирился с моим стилем езды и даже пытался между состояниями аффекта, в которые я его постоянно вводила, рассказывать истории из своей жизни. Про какую-то Варюшку рассказывал, мол, красавица была неимоверная, глаза раскосые, сама стройная, тонконогая. Боясь спугнуть его лирический настрой, я мчалась в неведомые дали за рейсовым автобусом номер 275. «Только бы не заезжал в депо», – молила Бога.
– Ласковая, ручная, – вздыхал Виктор Петрович.
«Ручная, – передразнила я про себя. – Ишь, сатрап какой!»
– А расстались-то чего, раз такая ручная была?
– Как это расстались? С кем?
– Ну с Варюшкой вашей. Почему не поженились?
Виктор Петрович чуть не поперхнулся сигаретой. Долго кашлял и крутил пальцем у виска. В общем, оказалась Варюшка лошадью, с которой ему в детстве пришлось расставаться по причине переезда из деревни в город.
– Вот ведь горе горькое! – ругался Виктор Петрович. – Ни ездить, ни слушать не умеешь. Кто тебя такую замуж возьмет?
– Так ведь уже! – встопорщилась я.
– Бедный твой муж!
Расстались мы ласково. Виктор Петрович пожал мне руку, пожелал удачи.
– Это. Не поминай лихом.
– Хорошо.
– Мужа береги!
– Обязательно!
Оставшись без родного инструктора, я какое-то время ездила с коллегой Леной. Лена упиралась быть моим штурманом, мотивировала отказ наличием сына, мамы и тети-шизофренички.
– Кто о них позаботится, если не я? – била себя в обширную грудь Лена.
– Ну как хочешь, сама справлюсь, – вздохнула я.
В конце рабочего дня я застала ее возле машины.
– Поехали, что ли?
– А как же тетя-шизофреничка?
– Поехали, говорю. – Лена закинула сумку за заднее сиденье, села на переднее, пристегнулась. Поискала еще какие-нибудь ремни, чтобы дополнительно пристегнуться, не найдя, вцепилась в дверцу.
Штурманила она две недели. Все это время мы проездили в машине с запотевшими стеклами – не могли кнопку кондиционера найти. Рисовали ладошкой узоры на лобовом стекле.
– Торгази! – кричала Лена, обнаружив в опасной близости габаритные огни другой машины.
– Так тормозить или газовать? – огрызалась я.
– С тобой заикой станешь!
Однажды мы с Леной видели женщину. Всю из себя ухоженную, в дорогих туфлях, узкой юбке и декольте. Она плакала посреди проезжей части, облокотившись о капот своей машины. Мы подумали, что человека постигло страшное горе, и она выскочила, душевно расхристанная, на перекресток. Объехали ее, припарковались и вышли утешать.
