Текст книги "Королевство на грани нервного срыва"

Автор книги: Надежда Первухина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Пффу, – выпустила струйку дыма Гусеница. – Назови себя, человеческое существо.

– Меня зовут Люция Монтессори…

– Пффу, – перебила меня Гусеница, выпустив мощную зловонную струю прямо мне в лицо. Что она курит? Какашки ядовитого геккона? – Люция? А ты точно уверена, что тебя зовут Люция? Может быть, тебя зовут Алиса? Или когда-нибудь звали Алиса?

– Нет… сударь. Меня никогда не звали Алисой, и в этом я твердо уверена.

– Когда ображ-ж-жаешься к одному из нас-с-с-с, – прожужжала Муха. – С-с-следует с-с-соблюдать нормы этикета. Наз-з-зывай нас-с-с Ум, Чес-с-сть и С-с-справедливость.

– Да, да, да, – принялся ловить свои усы Таракан. – Я Ум. Это Честь, а это Справедливость.

– Ты опять все перепутал! – возмутилась Муха. – Сколько можно нюхать дуст! Запомни: ты – Честь.

– Ой, хорошо, хорошо, только не жужжи, от тебя голова взрывается.

– Это потому, что я Справедливость, – потерла лапки Муха. – А вот она – Ум.

– Вот и разобрались. Продолжим допрос обвиняемой. Кстати, кто-нибудь протокол ведет?

– Уже ведем ее на кол? Подождите, надо быть гуманнее… Она же человек все-таки.

– Я говорю про протокол допроса! – нервно затряс усами Таракан. – Ты, жужжалка, должна была его вести. А ты постоянно чай дуешь из самовара и плюшки прячешь от меня!

– Так, плюшки – это закрытая информация! И без намеков на мой самовар! Куплен на честно заработанные средства и в налоговую декларацию внесен. Все, хватит. Я веду протокол. Пишу. Восьмое февруария. Доставлена заключенная по имени Люция Монтессори…

– Точно не Алиса?

– Заткнись со своей Алисой! Какое вы носите звание, Люция?

– Я герцогиня Монтессори, хозяйка Кастелло ди ла Перла.

– Ага. Замужем?

– Вдова.

– Ага, ага. Муженька отравили, поэтому вас к нам доставили.

– Дустом небось травили-то, – дернул себя за ус Таракан. – Верное средство, особенно трижды очищенный, колумбайский. У меня от него аж все перемыкает, и не знаю, кто я, то ли таракан, то ли…

– Заткнись! Заткнись! Заткнись со своим дустом, достал всех уже! Заключенная, вы признаетесь, что убили своего мужа?

– Нет. Я не убивала своего мужа.

– Значит, ваш муж жив? Вы признаете это?

– Нет, мой муж мертв.

– Значит, все-таки убили! Сами или любовник ваш убил?

– Нет, не сама. И любовника у меня нет.

– Глянь, и любовника прикокнула. Просто серийная убийца какая-то.

– Я никого не убивала!!! – я заорала так, что в самоваре Мухи сама собой закипела вода, а Гусеница подавилась дымом. – Я не убийца!

– Тогда в чем тебя обвиняют? Ты давай побыстрей рассказывай, у нас пересменка скоро.

– Меня обвиняют в том, что я ведьма.

– Ой, удивила-насмешила! Да сейчас каждую вторую человеческую самку в этом обвиняют!

– Но вообще, девонька, плохи твои дела. Кто обвинение-то состряпал?

– Мой домоправитель. И помощник королевского следователя.

– У, как все серьезно. Тогда это не к нам, не к нам. Тебе надо на заседание коллегии Святой Юстиции. А мы так, по бытовухе работаем: убил-ограбил, то-се. Эй, охрана!

Вошли те самые железные молодчики.

– Отведите заключенную в коллегию Святой Юстиции. Вечно понапутают с этой бюрократией…

Меня уже уводили, как я услышала:

– Тараканище, дустом-то угости.

– То-то. Чистый, как слеза Дюймовочки!

Снова мы сели в лифт, и в его окошке замелькали огоньки. Мы ехали вниз. Становилось холоднее. Сжечь они меня не успеют, а вот заморозить – легко!

Двери, перед которыми мы теперь остановились, изображали гигантского золотого жука-скарабея, в передних лапках держащего солнце, инкрустированное миллионом алмазов. Значит, за столь роскошными дверями находился кто-то действительно… масштабный, и я готовила себя к самому худшему.

Двери-надкрылья въехали в пазы в стенах, охранники снова остались снаружи, и я пошла вперед, дрожа и от холода, и от истощения. Дорого бы я сейчас дала за пирожок с капустой! Или мясной рулет. Или оливье… Так, стоп, Люция, сейчас ты узришь таких монстров, которые навсегда отобьют у тебя аппетит.

Но я увидела вовсе не монстров. На золотом постаменте стояли три кресла и в них сидели… люди. Не инсектоиды! Значит, Святая Юстиция – это люди, такие же, как вы и я! Люди, предающие мучительным казням своих же собратьев! Я всегда думала, что Святая Юстиция – это скопище выродков-жуков, но теперь предо мной открылась простая истина: вернее всего людей убивают сами же люди.

Я встала перед помостом пошатываясь. Руки мои онемели от холода, голод, жажда, усталость терзали не хуже пыточных дел мастеров. Но у меня было платье с жестким корсажем, и оно заставляло держать спину прямо.

– Назовите себя, – молвил один из Них.

– Герцогиня Люция Монтессори, хозяйка Кастелло ди ла Перла и прочих земель, дарованных короной моему супругу за его великие заслуги.

– Вы вдова Альбино Монтессори. Великого Альбино!

– Да, ваша честь.

– В чем вас обвиняют?

– В том, что я ведьма, ваша честь.

– И вы действительно ведьма, Люция Монтессори?

– Нет, ваша честь. Я уверена, что ведьм и магии вообще не существует в природе, а есть лишь законы науки, доселе нами неизученные. И есть люди, которые, видя нечто, не поддающееся их разуму, стараются объяснить все магией, волшебством и чародейством.

– Вы отрицаете, что вы ведьма?

– Да, отрицаю. И буду отрицать до своего последнего вздоха.

– Какая похвальная твердость. Может быть, она немного поколеблется, если вы узнаете, что многие ваши родственники и даже слуги писали многочисленные доносы в Святую Канцелярию.

– Мне об этих доносах ничего не известно, ваша честь.

– Секретарь, затребуйте из хранилища папку 3-М.

Молчаливый секретарь немедленно принес рекомую папку, она оказалась объемистой.

– Так-так, посмотрим, – протянул мужчина в главном кресле. – Доносы на вас, сударыня, начали писать, еще когда вы были компаньонкой дочери герцога. Вот например: «Люция подбивает малолетнюю дочь герцога творить вместе с нею колдовские ритуалы и петь непотребные песни». Или вот: «На молодой луне я видела, как Люция вышла во двор замка нагишом и обратилась в огромную птицу. Она долго летала над полями герцогства, а под утро вернулась и снова обратилась человеком». Это вот занятно: «Я герцогский бондарь и как-то шел в деревню по своей нужде. Вдруг откуда ни возьмись появились Люция и донья Оливия и принялись щекотать меня так, что я вдруг превратился в борова, и они катались на мне по полям, пока я совсем не изнемог. Очнулся я утром в человеческом обличье». Конечно, мы понимаем, что эти доносы гроша ломаного не стоят. А уж когда вы стали герцогиней, они вообще шли непрекращающимся потоком. Но вот что нам действительно интересно. Дочь герцога родилась калекой, уродом и никакие земные лекари или лекарства не могли помочь ей исцелиться хоть самую малость. И тут в замок приезжаете вы. И челядь – она же ведь глазастая, челядь-то! – начинает замечать, что юная герцогиня постепенно выглядит все здоровее и здоровее. А вы меж тем ежедневно делаете настойки особых трав и втираете их в тело Оливии. И происходит чудо: Оливия из скорченной калеки становится стройной, сильной, вполне здоровой девушкой! Не магия ли это? Не волшебство ли?

– Нет, – ответила я. – Не волшебство. Герцог Альбино пригласил посетить наш замок Его Высокоблагочестие. И именно благодаря непрестанным горячим молитвам Святейшего Жука и выздоровела Оливия.

– Ха-ха-ха, – железно рассмеялся Законник. – А женить на себе герцога и тем самым стать герцогиней вам тоже помог Его Высокоблагочестие? А не вы ли имеете особый волшебный камень, который может создавать любые стихи на любом наречии и любым почерком на любой же бумаге? Как называется этот чудесный камень? Ответьте, голубушка.

– Анапестон, – мрачно буркнула я. – Но это не волшебство. Это просто прибор, взятый из другого измерения…

– Не спешите, – сказал Законник. – Теперь у вас будет достаточно времени все-все-все нам рассказать. Обыщите ее, перед тем как отвести в камеру.

Я сразу подумала о спрятанных кинжале и листке со стихотворением Альбино.

– Нет! – закричала я. – Вы что, вот так будете прямо здесь раздевать герцогиню?! Негодяи!

– Полно вам изображать из себя гранд-даму, герцогиня, – насмешливо произнес, любуясь ногтями, Законник. – Никто не собирается вас раздевать, была нужда. А обыщут вас наши милые, везде проникающие малютки.

Он щелкнул пальцами, и я увидела, как по каменному полу ко мне бежит белесая, подпрыгивающая струйка. Платяные вши! Не-ет!

Мое сознание милосердно угасло, пока полчища вшей оккупировали мое тело.

Глава шестая
«ПРОСИ У ЖИЗНИ ЕЕ СТЕРПЕТЬ -
И СМОЖЕШЬ ЖИТЬ И ДАЖЕ ПЕТЬ»

 
Проводи меня до пристани,
Посади меня в ладью.
Я про горестные истины
Грустным голосом спою.
Те, кого любила, предали,
Кто жалел, спалил дотла.
С этой горькою победою
Я в бессмертие вошла.
У меня в ладонях дырочки,
Чтоб смотреть на белый свет.
Я как будто из пробирочки —
У меня родимых нет.
И засыплет меня листьями
Время, словно дочь свою.
Проводи меня до пристани,
Посади меня в ладью.
 

Наверное, эта песня звучала здесь уже бесчисленное количество раз – просто я, будучи в глубоком обмороке, не воспринимала ее как песню. Я ощущала ее, как вязаное рваное одеяло, в которое меня укутали, чтобы я смогла хоть немного согреться, я пила ее, как воду – сладковатую и затхлую, но такую желанную! Я ела эту песню с размоченными ржаными сухарями и прогорклой кашей – поначалу меня тошнило, но потом я привыкла к такой скудной, но драгоценной пище. И все время, все время меня сопровождал тихий голосок-шепоток, нежный, успокаивающий, залечивающий…

В тот день, когда я различила в песне слова, я снова родилась для жизни.

Я открыла глаза. Вокруг было мало светлого, да и света тоже недоставало. Я лежала на жестком топчане, укрытая грязно-серой рваной дерюгой; напротив, высоко, почти под потолком, находилось плотно зарешеченное окно.

Я села и огляделась: раз в камере пели, значит, должен быть источник голоса. И источник нашелся: изможденная, худющая старушка моего роста, облысевшая, истончившаяся до невероятия, так что живыми в ней были только тонкие руки. И голос – тихий, непрерывный, как дыхание.

– Кто ты? – шепотом спросила я ее.

Она дернулась, закрыла исхудавшими руками голову, сжалась на своем топчане:

– Нельзя! Нельзя! Здесь вопросы задают они. Они спрашивают. Если молчишь – бьют. Еще молчишь – не дают еды и воды. Еще молчишь – пропускают через тебя молнию.

– Но ты спасла мне жизнь.

– Нет, это просто так вышло.

– Они напустили на меня вшей.

– Вшей больше нет. Ушли. Вши только досматривают, обыскивают и докладывают. Черви страшнее, они могут забраться внутрь и мучить, грызть, причинять боль. Чем больше молчишь, тем больше причиняют боли.

Я всмотрелась в ее лицо и ахнула – у несчастной страдалицы не было глаз! И она была совсем не старушка, лет ей было не больше, чем мне, просто неимоверные страдания превратили ее в столь ужасающее существо.

– За что тебя так? – спросила я.

Она начала раскачиваться из стороны в сторону, обхватив голову руками:

– Я не знаю, не знаю, не знаю, я скажу все, что вам надо, только не пускайте в меня червей, только давайте воду и пищу… Проводи меня до пристани, посади меня в ладью, проводи меня до пристани, посади меня…

Я посмотрела – на грубо сколоченном столе стояли кувшин и кружки. Я налила воды и подала кружку несчастной:

– Попей, и все пройдет, и ты успокоишься. Бедная девочка, как ты намучилась…

Она с жадностью выпила воду и вдруг принялась быстро-быстро ощупывать руками мое лицо. Я увидела, что в ладонях у нее дырочки, много-много.

– Я так вижу, дырочками, – шептала она. – Ты красивая. Сильная, ты еще совсем недавно здесь, из тебя не сосут силы. Волос тоже нет, странно. Платье жесткое, колючее, как у благородных… Кружева, камешки. Я любила кружева и камешки, когда…

– Когда?

– Когда-то, – кратко ответила она и отскочила от меня. Стала ощупывать стены. – Ты скоро уйдешь, уйдешь, – шептала она. – Никто не выдерживает со мной. Меня показывают всем новичкам: смотрите, вот Дырявая Салли, если вы будете молчать, если вы не станете признаваться во всех преступлениях, с вами будет то же самое! Ваши глаза съедят, ваши руки проедят черви, и вы признаетесь во всем. И вы уйдете от Дырявой Салли, от нее все уходят, проводи меня до пристани, посади меня в ладью…

Смотреть и слушать это было выше моих сил. Я встряхнула руками, словно запуская вокруг себя сполохи космической энергии. Я почувствовала, как в точке солнечного сплетения собираются силовые линии, которыми можно исцелять или губить.

Я положила ладони на плечи Салли:

– Я провожу тебя до пристани, вот, видишь, мы уже идем туда. Доски настила мягко пружинят у нас под ногами. Пахнет рекой, травой, цветами. Солнце садится, птицы умолкают. Платья у нас длинные, их шлейфы мягко шуршат. А вот и твоя ладья. Смотри, как красиво она расписана, а парус на ней из изумрудного с золотом шелка. Мы садимся в ладью и вместе медленно плывем по реке, погружая весла в ее золотые воды. И с каждой минутой сил в тебе прибавляется, душа твоя успокаивается, ты засыпаешь крепким, целительным сном… Спишь. Спишь.

Я отпустила Салли, аккуратно уложила ее на топчан и укрыла истертым одеялом. Я сейчас смотрела на нее иным взглядом и видела, как повреждено ее тело, но – самое страшное – был поврежден ее разум. Я могу ее вылечить. И вылечу. Но делать это надо незаметно, чтобы тюремщики не догадались и чтобы сделать это за минимальное время до побега. Вы услышали слово «побег»? Вы сомневались в том, что я его произнесу?

У меня все еще жгло в центре солнечного сплетения. Я опустила руку за корсаж и ощутила свой кинжал!!! Его не вытащили! Видимо, платяные вши не сочли его серьезной уликой, когда меня обыскивали. Мозги-то у вшей соответствующие.

А вот бумаги с последним письмом Альбино Монтессори не было. Значит, важная улика. Значит, об этом будет разговор.

И словно подтверждая мои догадки, заскрипела дверь:

– Заключенная Монтессори, на допрос!

Я поправила платье (порядком обтрепавшееся) и вышла. Мне завели руки за спину, защелкнули наручники и повели по коридору, подталкивая в спину тяжелой дубиной. Видимо, для пущего унижения.

В этот раз я оказалась в комнате с весьма скромной обстановкой, но представители Святой Юстиции были прежние. Люди, сухощавые, высокие, с высоко зачесанными волосами, в темных камзолах, штанах и ботфортах, каждый при шпаге. Раньше я этих деталей не заметила.

– Приветствую вас, досточтимые мессеры, – я сделала глубокий реверанс и послала Законникам самую ядовитую из своих улыбок.

– Мило, мило, Люция, – закивал головой старший Законник. – Как вижу, пребывание в обществе Дырявой Салли не умалило твоего природного оптимизма.

– Ну что вы, мессер, – я элегантно развела руками – какое счастье, когда снимают наручники! – Мне приходилось бывать и в менее пристойных обществах. Чего и ждать от жалкого подкидыша, выросшего в трактире?

– Оставим в стороне ваше темное прошлое, сейчас меня интересует одно.

И Законник положил перед собой на стол хорошо знакомый мне листок со стихотворением Альбино Монтессори.

Я молчала.

– Ну? – обратился ко мне Законник. – Что молчим? Чего ждем?

– А что надо говорить? – изображать дурочку я умею как никто.

– Заключенная плохо понимает, что от нее требуется, – обратился к одному из охранников Законник. – Объясните ей, сломайте левую руку.

Мои руки, еще болевшие от паутины госпожи Раджины, и так настрадались. И не успела я крикнуть, что буду сотрудничать и все такое, моя левая рука оказалась в лапах охранника. Он сломал мне запястье с легкостью, будто сломал веточку дерева. Я упала на пол и скорчилась от боли, стискивая зубы, чтобы не завопить.

– Теперь вы будете более сговорчивы, Люция.

Я зарычала и встала:

– Вот это вы напрасно сделали, сударь. С приличными людьми я разговариваю и без костоломства. А вы в прошлом месяце путем приписок присвоили себе кругленькую сумму, выделенную на новые модели наручников. А с коллегами не поделились. А ведь это преступление, государственненькое. Особо тяжкое. И кто тут у нас теперича преступник?

– Мессер Готлиб, это правда? – вскричал главный Законник.

Мессер Готлиб позеленел и пал на колени:

– Это ложь, ложь, ведьма на меня клевещет!

– А если вы обыщете кабинет мессера Готлиба, то в его шкафу найдете сундук с двадцатью тремя золотыми слитками и коробку с женским бельем, в которое он любит облачаться и вертеться перед зеркалом! – торжествующе заорала я. Трудно, что ли, здешние кабинеты просканировать. Клоповник, право слово, клоповник.

– Стража! Обыскать кабинет мессера Готлиба!

– Ох, и веселые штучки они там найдут!

– Заткнись, ведьма!

Я чуть наклонилась к столу с оставшимися Законниками и изящно повертела своим недавно сломанным запястьем перед их полиловевшими лицами.

– Вы уж повежливее со мною, господа. У меня-то все срастается, как видите, а вот если я вам что-нибудь сломаю или оторву – не факт. Вежливость и терпение – вот два фактора, необходимые при допросе заключенного. Так что поставьте-ка мне кресло покинувшего нас мессера Готлиба, и мы деликатно поведем наше с вами общение. С чего начнем? Да хоть с той бумаги, коею вы потрясали перед моим носом. Да, я знаю, что это за бумага. На ней написано последнее стихотворение Альбино Монтессори. Оно не окончено. Последние слова: «Ты найди меня» – и кровавый отпечаток пальца. Я не знаю, кому писал это стихотворение мессер Альбино – мне или своей дочери, но понимаю одно – он писал его под пристальным взглядом убийцы. И вы должны поверить – убийца не я. Я сама пострадала от ее нечеловеческих способностей, и я погибла бы, будь я всего лишь человеком.

– Постойте! Вы не человек?

– А что так плохо заметно? Я гуманоид. Существуют же на планете инсектоиды. А я гуманоид, между прочим, Ай-Кеаль, звездная принцесса планеты Нимб, галактический кластер не помню какой. А вы мне сразу вшей, запястья ломать… А у меня, между прочим, способности, которые бы весьма и весьма повысили экономический статус Старой Литании. И военный тоже. Я владею пятьюдесятью тремя различными способами массового поражения противника при полной безопасности собственной армии. Еще кое-что по мелочи могу: вот этот молоточек у вас оловянный?

– Д-да…

– Дайте-ка.

Я взяла в руки молоточек, мысленно перестроила атомную структуру (на это ушло у меня минуты три) и изящным жестом вручила Законникам вещицу из абсолютного золота. Она сияла, конечно, впечатляюще, что и говорить!

– Ва-ва-ва… ше высочество! – Законники аж камзолы порасстегивали. – Да как же вы! И у нас! Честь-то, честь-то какая! Теперь-то мы уж видим, что вы не ведьма, какому болвану только это в голову пришло! Вы уж нас, дуболомов, простите, все с поганым народишком работаем, гуманоида разве когда встретишь?

– Само собой. Я не в обиде. Просто мои способности пугают как инсектоидов, так и людей. Касательно же смерти моего бедного мужа. Я знаю, кто его убийца. Это тоже, можно сказать, гуманоид. Обладающий силами планетарного масштаба. И только я могу ее остановить и предотвратить гибель вселенной. Вам ведь не нужна гибель вселенной? Тогда уже не до богатств будет, не до чинов, все вмиг пыф! – и схлопнется.

– Ох!!!

– А я могу это остановить, держать под контролем равновесие мира, о как! Хотя в условиях вашей тюрьмы делать это, прямо скажу, нерелевантно.

– Поняли, поняли, ваше высочество, сделаем соответствующий доклад его величеству о досадной ошибке и оговоре, вам полная амнистия, немедленно лучшие сани до вашего замка, сухой паек соответственно!

– Еще вот что. Я хочу взять с собой Дырявую Салли. Отведите меня в камеру.

– Что вы! Мы вас в лучшие покои.

– Нет. В камеру Дырявой Салли.

Мне повиновались, как древней богине. Заодно в камеру принесли нарезанную на тарелке копченую говядину, сыр и плюс бутылку какого-то пойла.

– Салли, – ласково сказала я. – Я вернулась.

– Люция, твое имя означает светоносная. Ты греешь меня.

– Салли, – я села на ее топчан, – положи голову мне на колени, а я спою тебе песенку…

 
Я говорю напрасные слова,
Одни слова, и что быть может хуже
Того, что в этой жизни я вдова,
Вдова несуществующего мужа.
Листва стихов на каменном полу
Мне не напоминает в одночасье
О том, что я всю жизнь храню золу
Костра несуществующего счастья.
И к сердцу подступающая грусть
Мне вновь и вновь дает напоминанье,
Что я еще во власти нахожусь
Придуманного детского страданья.
 

Это в общем-то была не песенка. Эти строчки просто крутились у меня в голове с тех пор, как я вошла под своды тюрьмы. Возможно, так мой организм реагировал на шок. Возможно, ко всем моим способностям прибавилось еще и рифмоплетство…

Я положила руку на глазницы Салли. Соотнесла свое дыхание с ее собственным, объединила мысленно кровотоки и наполовину стала Салли. А потом отпустила свой разум, свое воображение, и передо мной затанцевали, словно в калейдоскопе, яркие пятнышки-шарики. И среди них образовались два солнышка-одуванчика, два зеркальца, две искорки.

Их я и опустила в глазницы Салли. Пропустила сквозь ладонь пучок космической энергии и поняла, что у Салли теперь есть глаза. Да не простые, а легко отличающие правду от лжи.

Она продолжала спать, и я занялась ее руками. Я залечила каверны, испещряющие их, влила в руки новую силу, да и вообще я поделилась с Салли своими возможностями и силами. После такого я чувствовала себя опустошенной, и мне нужно было выпить воды. Чистой, кристальной, ледяной воды.

Но ее не было – такой. В кувшине оставалась грязноватая, затхлая вода. Ладно, ничего. Я провела над нею ладонью, очищая, и выпила.

И сразу меня потянуло в сон. Все-таки, когда ты занимаешься исцелением, то тратишь силы. И я так и заснула – сидя, с Салли, положившей голову мне на колени.

Мне снился мир Люция. Мальчика с Собакой. Люций ушел от родителей, покинул защитную зону и сейчас буквально шагал навстречу своей смерти. Вокруг него клубились полчища червей, ядовитых сороконожек, жуков и прочих тварей, но они не смели его коснуться. Я поняла почему – Люций раскалил себя, как мартеновский металл. Собака бежала в отдалении от него, и глаза ее слезились.

– Собака, – он повернулся к ней. – Тебя не тронут.

Над Люцием навис червь.

– Я посланник его величества, – просипел червь. – Что вы хотите?

– Я хочу видеть вашего короля.

– Вы слишком опасны.

– Тогда я испепелю вас всех и так или иначе доберусь до вашего короля.

– Хорошо, мы проводим вас.

Люция привели в развалины, там стояло нечто вроде трона с балдахином. На троне сидел огромный жук.

– Кто осмелился побеспокоить меня? – взревел жук.

– Я, – сказал Люций. – Я пришел мстить за мир, который вы уничтожили.

– Месть припоздала. Этот мир не возродить.

– Да я знаю, как и не вернуть к жизни мою сестру Оливию. Но сделать хоть что-то – лучше, чем ничего не сделать.

Люций моргает – и жук разлетается на куски. Золотистый червячок, укрытый в этих бутафорских доспехах, пытается сбежать, но Люций давит его:

– Прощайте, ваше величество.

И тут же все насекомые начинают умирать. Они рассыпаются в прах и пыль, расползаются по швам. Поднимается сильный ветер и сгоняет прочь эту пыль, а когда ветер утихает, планета чиста от захватчиков, искорежена, изуродована, но чиста.

– Люди! – машет рукой Люций, прижимая к себе Собаку. – Их больше нет! Совсем нет!

Видно, как силовые купола над последними прибежищами людей исчезают, и люди выходят на свою, теперь уже точно свою планету.

– Люций! – мама и папа бегут к своему невероятному сыну, но обнять его боятся – он все еще раскален, как металлическая плашка. Вместо этого они обнимают Собаку: – Смотри, Собака, какой он удивительный.

Поздним вечером этого дня на планете все еще светло. Люди празднуют свое освобождение, танцуя и сидя у многочисленных костров, поглощая консервированные продукты и вина.

– Люций, – мама ласково гладит сына по спине. – Ты герой. А у героев своя дорога. Куда ты хочешь уйти от нас? Я ведь это чувствую.

– Я пойду по параллельным мирам, – говорит Люций. – Я буду искать девушку, похожую на мою сестру, и уничтожать инсектоидов, если они где-то захватили мир. Мне будет очень одиноко без вас, но остаться я не могу. Словно у меня крылья, и они зовут меня в путь.

– В путь, – повторяю я и просыпаюсь.

Салли тоже не спит и смотрит на меня чудесными глазами цвета крепкого чая с искорками-золотинками.

– Люция, – говорит она. – На свете нет столько благодарности, сколько в моем сердце.

– Да ладно тебе. Скоро нас здесь уже не будет, и ты увидишь мир, в котором есть место прекрасным вещам. Например, салату оливье. Кстати, я ужасно голодна.

– Эй, – кричу я. – Кормить нас собираются?

– А как же – входит толстопузый охранник, – вот, пожалте, суп-пюре из курицы, жюльен, окорок…

– Неплохо. Мы тут поедим.

– А когда изволите осмотреть нашу обитель скорби?

– После обеда.

– Ах! А это Дырявая Салли? Вы ее исцелили! Матушка-вседержительница, у меня жена к постели двадцать лет прикована, что хотите отдам, только исцелите.

– Хорошо. Но ведь это надо ехать в город?

– Да, это мы организуем.

– Голубчик, мы только пообедаем. Энергия восполнения требует.

– Как же, как же. – Но при этом толстопузик не ушел. Прислуживал при обеде и просто ел меня глазами.

Потом нас представили коменданту, он тоже был потрясен видом Салли, быстро соорудили баркас, комендант поехал с нами, и мы договорились, что пока я буду жить в семье охранника.

Конечно, я исцелила его жену. Там со спинномозговой жидкостью были проблемы. Она так плакала от радости, что я еле ее успокоила. Заодно я вылечила коменданта крепости: у этого симпатичного мужчины было уродство – огромное багровое родимое пятно. Я свела его за секунду, и комендант – звали его Маттео Пострео – стал ходить за мной как привязанный.

А ходить приходилось много. И принимать у себя больных. Прошел месяц, прежде чем я смогла собраться домой. Со мной ехали Салли и комендант, сложивший полномочия и безумно в меня влюбленный. Помню, как это было:

– Госпожа моя! – отбросив зеркало и рыдая, он пал к моим ногам. – Я твой раб до последнего вздоха и твой верный пес. Не гони, позволь служить тебе!

Он так рыдал, что мне стало неудобно:

– Мессер Маттео, полно вам. А кто же комендантом будет?

– Король назначит! А я увольняюсь. Все! Отныне я ваш телохранитель и не позволю волосу упасть с вашей головы!

– Я лысая.

– Все равно. Донна Люция, повелевайте мной!

Тогда же он провел для меня экскурсию по камерам.

– Дражайшая донна, – начал свою экскурсию мессер Маттео. – Кастелло ди Долороза был возведен на этом крошечном каменном островке триста лет назад. Его строителями были первые заключенные, чьи кости перемешались с цементом и проклятиями. Каждый год замок рос, каждый год в нем прибавлялось камер и осужденных. Как видите, он представляет собой спиральную конструкцию, и на каждом витке спирали располагается несколько камер. Те, что ближе к уровню моря, уже давно никто не занимает – холод и сырость в них такие, что человек может прожить в них лишь час.

– Откуда вы знаете, что час?

– Король так казнит самых опасных государственных преступников. Вопли их страданий таковы, что мы иногда до того, как поместить преступника в камеру, даем ему отвар ядовитой травы, сокращающий его муки.

– Мне что-то страшно, – прошептала я.

– Не бойтесь, моя дражайшая донна, – пылко прошептал мессер Маттео. – С вами ваш верный пес.

– Просто я раздумала насчет экскурсии. Я возьму с собой Дырявую Салли и…

– Может быть, тогда, Мальчика с Собакой?

– Кого?!

– Рядом с вашей камерой есть глубокая ниша в стене. Обычно мы ставим туда гробы для заключенных. И вот однажды…

– Это было с полгода назад, команданте…

– Да, в это примерно время ниша осветилась ослепительным голубым светом. Когда же свет погас, мы увидели, что в нише лежит мальчик лет двенадцати, обнимая собаку. Они словно вырезаны из камня, но иногда кажется, что они дышат.

– Покажите мне их!

Когда я подошла к нише, то увидела Мальчика и Собаку из своих снов.

– Люций! – коснулась я холодной головы мальчика.

– Собака! – потрепала я холку пса.

И вспышка света ударила меня в лицо так, что я отлетела к стене, прикрывая собою толпящихся людей. В ушах у меня выло, тело едва не обуглилось, как тогда, при встрече с Хеленой. Это был пространственно-временной взрыв, по-другому сказать не могу.

Когда я пришла в себя, то оказалось, что крепко сжимаю в объятьях мессера Маттео. Или наоборот. Наши спутники стонали, стискивая головы.

– Что это было, донна? – Маттео не выпускал меня из объятий и лишь крепче прижимал к себе.

– Если я скажу, что межпространственный взрыв, тебя это успокоит?

– Да, моя госпожа!

Как быстро я стала с ним на ты! Но даже не это важно! Важно, что мальчик Люций и его Собака ожили!

Собака неистово залаяла, словно чуя в нас угрозу, но Люций шикнул:

– Тихо, пес! – И перевел на меня полные счастья глаза: – У меня получилось! Значит, я найду ее!

– Ты кого-то ищешь, Люций? – я погладила его по плечам. Малыш ужасно замерз, словно осколочком льда летел в хвосте какой-нибудь кометы сквозь звездное пространство.

– Да, – сказал он. – Свою сестру. Ее зовут Оливия.

Зачем я об этом спрашиваю? Я ведь видела это в своих снах!

– Мы будем искать ее вместе. А пока я приглашаю тебя жить в моем замке. Сейчас мы уезжаем отсюда. Незачем терять время.

Мой отъезд мэр города обставил как торжество, хотя вообще-то многие плакали и просили не уезжать. Был дан пир в самой богатой гостинице: мы наедались мясными пирогами, копченой рыбой, сидром и острой томатной похлебкой впрок, и крытые сани для нас уже были готовы.

Возвращение домой казалось мне неким сказочным путешествием: месяц с лишним назад меня увезли, чтобы судить как ведьму, а сейчас все обвинения сняты, а я еще и друзей новых обрела: Маттео, Салли и Люция с его Собакой. Мы сидели в санях друг против друга и разговаривали, знакомясь.

Я спросила Люция:

– Как зовут твою собаку?

Люций улыбнулся:

– Я зову ее просто Собакой. Она прибилась ко мне, голодная и грязная. Она жила в болоте, ела червей и лягушек. Она тосковала. Она плакала. Я услышал, как она плачет, и побежал к ней. Она рассказала, что, когда инсектоиды стали создавать для людей резервации, она и попала в одну из таких резерваций. И она не хотела жить, потому что у нее не было Близкого Сердца.

– Ты понимаешь язык зверей? – удивленно спросила я Люция.

– Конечно, – удивился он. – И моя Собака понимает язык людей.

– Всех людей, – раздался тихий голос. Собака говорила, словно нечто пушистое и одновременно сильное. – Я понимаю всех людей, но Люция я понимаю полностью, потому что он – мое Близкое Сердце.

– А мое Близкое Сердце – подруга Оливия, – вдруг отчего-то сказала я, и голос пресекся.

– Так же зовут мою сестру!

– Да. Хотя живем мы на разных планетах в разных мирах, вдруг происходят какие-то пересечения, словно нитки в узоре, и в этих пересечениях возникают бусины бытия, где мы встречаемся, понимаем друг друга, хотя все говорим на разных языках, узнаем друг друга.