Текст книги "Мастер ветров и вод"

Автор книги: Надежда Первухина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава восьма
ФЭН-ШУЙ ДЛЯ ЗОЛУШКИ

Свяжись с тем, что добыто, соединись с тем, за кем следуешь.

И Цзин

– Здесь у меня – парадная гостиная. На втором этаже тоже есть гостиная, но она как бы для самых близких людей. Ну, знаешь, с кем не скучно посидеть у камина и невинно посплетничать. Как, например, с тобой, Нилочка. Ох, я все-таки безумно рада, что ты приехала!.. Да, а вот эту комнату я отвела под библиотеку. Уже заказала стеллажи из дуба, резные деревянные кресла в старинном стиле и стеклянную стойку для антикварных безделушек. С тех пор как стала хозяйкой такого дома, начала интересоваться антиквариатом.

– Соня, не пойми мои слова превратно, – сказала я. – Но я бы тебе советовала быть очень разборчивой в вопросах приобретения антиквариата.

– А что такое? – насторожилась Соня. Могут подсунуть подделку?

– Нет, дело не в этом, – улыбнулась я. – Подделки – это мелочь. Видишь ли, Соня, антиквариат – это все равно что компьютерный диск, на котором записано очень много самой разной информации. Информации о прежних владельцах вещи, об их характерах, болезнях, житейских удачах или неурядицах…

– А, я поняла. Ты хочешь сказать, что, купив какую-нибудь вещицу с плохой «информацией», я рискую кончить тем же, чем кончил жизнь прежний владелец вещицы.

– Не обязательно, что все будет так, как ты сказала, – успокоила я. – Но лучше подстраховаться. В антикварном магазине, присмотревшись к вещи, обязательно постарайся выведать её историю, историю её прежних владельцев. Мало ли что… К чему тебе внезапные болезни, мелкие неурядицы, расстройство бизнеса и все такое прочее?

– Убедила, – усмехнулась Соня. – Но обо всем этом мы поговорим позднее. Идём, я покажу тебе твою комнату и ванную. Это все на втором этаже, который мне пришлось полностью перепланировать и перестроить, прежний владелец совмещал ванную со спальней, а от тебя я узнала, что такая планировка крайне неудачна. Я хорошо запомнила все твои лекции.

– Хвалю, – только и сказала я. Отведённая мне комната вызывала восторг своей изысканностью и одновременно простотой дизайна. Близ большого круглого окна с витражами неярких красок стояло плетённое из каких-то толстых белоснежных верёвок кресло-качалка, укутанное нежнейшим на вид пледом цвета слоновой кости. В тон креслу был небольшой столик, украшенный простенькой, но очаровательной вазой с какими-то высушенными и сбрызнутыми серебряной краской растениями. Этакий зимний гербарий, букет от Деда Мороза… Двойные шёлковые шторы на дверях, цветом напоминавшие заварной крем, гармонировали с большим, во всю комнату, ковром, расстеленным на полу и словно призывавшим бродить босиком по его густому ворсу.

В дальнем от двери углу стояла кровать и тоже напоминала собой нечто воздушно-кремово-миндальное. Для сравнения: иные кровати выглядят, простите, как гробы или катафалки; в них и ложиться приходится с соответствующим чувством.

– Славная какая кроватка, – не могла не восхититься я.

– Делали на заказ по моему эскизу, – потупилась Соня. – Знаешь, не хотелось покупать готовую мебель, она вся какая-то громоздкая, грубая или кричаще-роскошная, а ведь в мебели главное – не роскошь…

– А функциональность, – закончила я. – Соня, здесь не только я мастер фэн-шуй, но и ты! Кстати, я сразу заметила, что кровать размещена в зоне здоровья.

– Да, и я думаю, с учётом того, что ты недавно болела, это будет совсем не лишним. Шкаф встроенный, зеркало, как и положено, в рамке. Вот здесь, за деревянной панелью, музыкальный центр и диски – Китаро, Оливер Шанти, Янг Чунлинь… Музыка для релаксации.

– Спасибо, я обязательно послушаю. Неброская мирная музыка – то, что подходит моей душе. Я не поклонница тяжёлого рока…

– Вот и я тоже, – сказала Соня, и отчего-то на – лицо её набежала тень. Впрочем, вполне могло случиться, что мне это померещилось.

– Светильники тоже все встроенные, управляются кнопками на панели, что возле двери, – продолжала экскурсию Соня. – Я помню все твои разговоры о том, что человеку вредит избыток электроприборов, а потому постаралась их в своём доме свести к минимуму. Только те, без которых нельзя обойтись. Пойдём, я покажу тебе другие комнаты, я хочу, чтобы ты все оценила.

Я оценила и искренне восторгалась. Как мастер фэн-шуй я здесь просто была не нужна – советы древнего искусства Соня воплотила в жизнь своего лома с доскональной точностью. Её дом был гармоничен, как мелодия, уютен, как любимый свитер, и красив, как поздравительная открытка. Да и жить в таком доме было все равно что жить внутри поздравительной открытки. Поначалу я даже робела – у меня в моей китайской усадьбе и то все было не так уж безукоризненно.

Потом робость прошла – примерно на пятый день моего пребывания у Сони.

Я также познакомилась с прислугой – два раза в неделю к Соне приходили две молоденькие студентки, для которых уборка в Сонином доме была хорошим приработком к стипендии. Что ж, Золушка стала принцессой, и этому надо было радоваться. единственное, что меня удивляло, так это отсутствие принца. Ну, допустим, я сторонюсь мужчин в силу специфики своей профессии, а Соня-то что все на холодной подушке спит?

Как-то вечером, сидя в гостиной, любуясь взошедшей полной луной и попивая божоле, мы в бесчисленных разговорах набрели и на эту тему.

– Да, здесь у меня пробел, – усмехнулась Соня. – И знаешь – почему? Я сама виновата. Когда я была простой неудачницей, у меня к мужчинам требования были самые непритязательные: чтоб не бил и хоть изредка не пил… Знаешь, какой-нибудь автослесарь или электромонтёр.

– В общем, полезный в хозяйстве пролетарий с крепкими плебейскими ладонями, ароматизированными соляркой, – усмехнулась я.

– Да, что-то вроде этого. А теперь у меня по понедельникам – солярий и массаж, по вторникам и пятницам – фитнес, по средам – сеансы ароматерапии, по четвергам – косметолог, и это все после работы в магазине, заметь! Дни абсолютно забиты, часа лишнего выкроить некогда. А в субботу и воскресенье я просто дома сижу – с книгой, с хорошей музыкой, потому что мне нужен отдых от города… Тишина, покой… Когда мне искать мужчину? Да и где? Да и какого?

– Угу. Теперь пролетарий уже не годится. Тебе полагается мужчина уровня VIP. Даже не бизнесмен, а какая-нибудь хорошо отшлифованная интеллигенция – режиссёр, театральный критик. Поэт там, прозаик, из некрупных и не окончательно спившихся. Или, допустим, начинающий, но подающий большие надежды художник… Соня рассмеялась:

– Все это чудесно, но в нашей глубинке таких не найти. Хотя погоди-ка, Нила!.. Представь, ведь как-то в нашу «Экзотику» заглянул один художник.

– Из столичных? Соня отмахнулась:

– Из местных, откуда здесь быть столичным. Покупал палочки для еды или что-то вроде того. Несолидный заказ.

– И ты оценила сего служителя кисти и мольберта лишь по уровню его платёжеспособности?

– Отнюдь. Платёжеспособность мужчин меня теперь, как ты понимаешь, вообще интересует мало. Меня интересует, что мужчина представляет из себя как…

– Мужчина?

– Не только. Как полноценная личность – гоже.

– И что ж художник, не выдержал твоей критики?

– Увы. Слишком амбициозен. И амбициозен, как это обычно бывает, безо всякого на то основания. Представь, прежде чем купить упаковку тех несчастных палочек для еды, он долго и непродуктивно критиковал картины в стиле Ци Байши, которые нам поставляет наш другой местный художник, у магазина с ним договор… Я принялась с ним спорить, доказывая, что даже такая живопись имеет право на существование, потому что кому-нибудь да приносит эстетическую радость. Он и выдал: «Эстетическую радость для идиотов, которых и так на земле больше, чем нужно?! А знаете, что по этому поводу говорил Ницше? »

– Ну, коль дело дошло до Ницше, мне ясно, что за тип тебе, Соня, попался.

– Да, – кивнула подруга, наливая себе вина. – Этакий диктатор собственного крошечного мирка. Падший ангел в гордом одиночестве и прочее такого же формата. Смешно. Поначалу мне даже нравились его диктаторские замашки, а потом…

– А вот здесь подробнее, – строго сказала я, отставляя бокал. – Из вышесказанного я делаю вывод, что с несолидным художником ваши отношения не ограничились покупкой палочек для еды и спорами о необходимости простого искусства для необразованных масс.

– Ах, Нила, дело не в палочках и даже не в искусстве. – Соня вздохнула так, как обычно вздыхают женщины, упустившие чрезвычайно выгодную и необходимую им покупку. Вещицу вроде изумрудной броши или сумочки из крокодиловой кожи, по волшебным причинам оказавшуюся на сезонной распродаже.

– Соня, скрытность тебе не идёт, – заметила я, являя чудеса проницательности.

– Да мне и нечего скрывать. Ну да, художник проявил ко мне некоторый интерес. Но ничего вопиющего. Пару раз пригласил меня на вернисаж, где экспонировались его картины, сводил на чайную церемонию в японский ресторан… Кстати, церемонию пришлось оплачивать мне, так как художник был не при деньгах.

– Не мелочись, Сонечка. Когда речь идёт о мужчине от искусства, мелочность в женщине почитается дурным тоном. Кроме того, это становится модным среди успешных женщин – оплачивать внимание своего мужчины…

– Я и не мелочилась, – усмехнулась Соня. – В конце концов, мне нравится чайная церемония. А насчёт оплаты услуг мужчины – неужели ты это всерьёз, Нилочка?!

– Важно не это, а другое, – наставительно сказала я, – нравится ли тебе твой диктатор-художник. Кстати, как его зовут?

– Марк Косарецкий, – не сказала, а почти пропела Соня. – Аристократическое имя, верно? В одно имя влюбиться можно…

– Имя – это только набор звуков, – ответила я. – Какая у твоего Марка душа?

Соня на минуту примолкла, глядя на то, как в огромном круглом аквариуме плавают неоны и скалярии, а потом сказала:

– Нила, душу я разглядеть не успела. Наш роман с Марком длился ровно пять дней и закончился трескучей ссорой. Марк заявил, что у меня слишком много мусора в голове, а кроме этого, что я – не личность, да и не должна быть личностью. Если и дальше хочу наслаждаться его обществом в моей постели.

– Понятное дело, когда мужчина такое говорит женщине, она с особым наслаждением спускает его с лестницы, – тоном знатока заявила я и добавила: – Да какое он имел право говорить с тобой в подобном регистре? Сколько лет этому сопляку?

– Он старше меня на одиннадцать лет, – сообщила Соня.

– Сорок четыре?! И он все ещё подающий надежды художник?! Ох, Соня, я рада, что ты от него избавилась. Подобный мужчина – все равно что ядовитая стрела: вонзится в сердце, и любви испытать не успеешь, а вот боли – наоборот. Боль тебе просто обеспечена. Нет, Соня, Марк Косарецкий нам никак не подходит.

– Знаю, – хмыкнула Соня и допила вино. Вид у неё при этом был не сказать чтобы сильно оптимистический. Даже совсем неоптимистический. Видимо, художник Марк Косарецкий сумел-таки сделать чёрное дело и каким-то образом влюбить в себя мою дорогую подругу. Ну, не влюбить, а заставить думать о собственной аристократической персоне. Вот теперь Соня горемычно думает: а может, он был моей судьбой? А может, у меня и вправду много мусора в голове, и пусть бы Марк взялся за моё воспитание суровой рукой? Мне стало жаль подругу: с одной стороны, судьба стала к ней благосклонна, а вот с другой… Дался ей этот художник!..

– Приезжай ко мне летом, – предложила я наобум. – Я тебя сосватаю за кого-нибудь из своих кузенов.

– Нет, в отношении мужчин я все-таки проявлю патриотизм. И без того по телевизору без конца говорят, что наша нация вырождается! А ты мне ещё за китайца выйти замуж предлагаешь!

– Что ж, коль ты такая патриотка, – заулыбалась я, – то сиди и жди принца своей мечты. Должен же он когда-нибудь да объявиться.

Улыбки улыбками, но я видела и понимала, что Соня тяготится своим безмужним, точнее, безмужчинным положением. Её успехи в карьере, бизнесе и даже домостроительстве не давали ей главного: возможности влюбиться. Влюбиться так, как влюбляются женщины именно нашего возраста – безоглядно, нерассуждающе и навсегда.

Я терпела это безобразие в Сониной судьбе несколько дней, а потом решила взять её судьбу в свои руки. Та стрелка таинственного компаса, что всегда вела меня к верным решениям, ожила и напряжённо дрожала, готовая указывать путь.

Прежде всего я выполнила простейшие операции, доступные даже тем, кто истово штудирует «Фэн-шуй для чайников». С помощью триграмм багуа и некоторых методик школы компаса я постаралась определить, какой негативный фактор мешает моей подруге незамедлительно и навсегда обрести сердечное счастье…

И тут впервые мои методы дали осечку. Триграммы молчали, и стрелка моего сердечного компаса расстроенно вертелась из стороны в сторону, как при магнитной буре. В доме Сони, как говорим Мы, мастера, всюду был «хороший фэн-шуй». Ничто, ни одна судьбоносная заноза, никакая житейская причина не мешала Соне влюбиться, и тем ие менее наша принцесса не влюблялась, и все тут. Я уже хотела предложить ей пойти тривиальным путём и собрать в доме вечеринку с массой знакомых и полузнакомых людей (вдруг там окажется искомый принц?), но тут сказочность Сониной судьбы снова сыграла свою роль. Потому что Соню пригласили на бал – как полагается приглашать на бал всякую порядочную принцессу.

Бал давало местное Дворянское собрание. Я и не подозревала, что в таком самоварно-гармошечном городке, как Тула, имеется Дворянское собрание, но вот поди ж ты!.. Соня получила приглашение – прямоугольник глянцевой плотной бумаги с золотым тиснением и витиеватыми грамматическими периодами.

– Мне не хочется на этот бал, – неожиданно заупрямилась Соня.

– Не хочется, а надо, – подавила я упрямство подруги. – И даже не с точки зрения поиска принца. Просто побудь среди людей.

– Я на работе все время среди людей…

– То на работе! А бал! Только представь: дамы в вечерних платьях, кавалеры во фрачных парах… Шелест вееров и грохот мазурки… Брызги шампанского и вихри вальса!

– Сильно сомневаюсь. Там наверняка будет скучно.

– Соня, мне не нравится твой глобальный пессимизм. Я тебе кто? Я тебе – мастер фэн-шуй. И если я, как оный мастер, заявляю, что тебе следует отправиться на бал, вооружённой своим лучшим платьем, причёской и макияжем, то что ты должна сделать?..

– Подчиниться, – со смехом произнесла Соня. – О мой дорогой мастер, ты поможешь мне сделать укладку?

– А также макияж. И если мы немедленно не отправимся потрошить твой гардероб в поисках платья несравненной красоты, я тебе больше не подруга!

Мы радостно выпотрошили Сонин гардероб до основания, а затем принялись комбинировать и подбирать, спорить и примерять, подбрасывать вверх невесомые разноцветные шарфы (до коих моя подруга оказалась большой охотницей) и вообще наслаждаться этим тряпичным раем. Женщины нас поймут, а на то, чтобы нас поняли мужчины, мы и не напрашиваемся.

Через полтора часа неутомительной сортировки платьев вечерних, сорти-де-баль, платьев-коктейль и прочей, созданной на погибель женской души красоты мы выбрали наряд, в котором моя дорогая С оня должна была осчастливить своим присутствием бал тульского Дворянского собрания. Это было нечто эфемерное, воздушное, пикантное, но с намёком на целомудренное поведение хозяйки платья. То есть на вальс или танго вы хозяйку подобного платья пригласить ещё можете, а вот в суши-бар – никоим образом, женщины в таких платьях стоят неизмеримо выше всех суши-баров, вместе и взятых.

– Ты великолепна, – совершенно искренне сказала я преображённой Соне. – Дворянское собрание падёт к твоим ногам с тихим вздохом обожания. Уж поверь.

Соня, разумеется, мне поверила. А потому через день, разодетая в прелестное платье, украшенная причёской моего собственного изобретения и блиставшая самым опасным для мужского сердца макияжем, отбыла на бал в своей карете, то есть, пардон, тыкве, то есть, ещё раз пардон, машине. Перед этим я выдержала не одну баталию со своей бесценной подругой, вдруг решившей, что мне также совершенно необходимо посетить Дворянское собрание. На что я резонно возражала: у меня нет персонального приглашения, это раз. Я не дворянка – это два. Слоняться средь шумного и душного зала, автоматически выискивая места скопления негативной энергии, а не отдыхать, подобно всем нормальным людям, – это третья причина, по которой я, как мастер фэн-шуй, избегаю шумных людских сборищ.

Я посмотрела вслед отъехавшему Сониному авто и, предвкушая блаженное одиночество, вернулась в дом. В холле вскинула руки вверх, словно в приветственном жесте, и почувствовала, как светлая ци ринулась мне навстречу, напоминая собаку, соскучившуюся по хозяину. Я приняла её в ладони, ощутив, как теплом наполняется все моё тело, как глаза обретают возможность видеть сквозь стены и предметы истинную сердцевину всего сущего. Все вокруг меня излучало сияние, каждая вещь, каждая мелочь, и я шла так, будто находилась не в обыкновенном доме, а в райском саду. Я уничтожала попадающиеся мне на пути сгустки тёмной ша, подобно тому как тигр прихлопывает лапой таящихся в траве жуков и гусениц… Я несла свет, сама не будучи светом, я попирала тьму, отнюдь не уверенная в том, что моя победа будет окончательной…

Неожиданное, но приятное утомление остановило меня на этом пути. Я обессилено опустила руки, подчиняясь закону смены силы и слабости. О, это великий закон, и мудр тот, кто понял его! Умение вслушиваться в собственное тело и знать, когда оно сильно и бодро, а когда слабо и нуждается в отдыхе, – великое умение, неизвестное современному человеку. О вы, невротики, трудоголики, психастеники с сорванными от непомерных нагрузок нервами, вам меня не понять. И именно потому вы пьёте снотворное, а я до сих пор сплю как младенец безо всяких медикаментов. Учитель Ван То недаром повторял мне: «Слушай, что говорит тебе твоё тело», и я научилась это делать…

Я поднялась на второй этаж, в гостевую комнату, и прикорнула на диване, почти в полусне пожелав Соне от души повеселиться на дворянском балу.

Сны меня преследовали изумительные. Первый был таков: я нахожусь в огромном зрительном чале – то ли театральном, то ли филармоническом, но не в качестве зрительницы. В центре зала стоит невероятной высоты стремянка, и я карабкаюсь по ней для того, чтобы заменить перегоревшую лампочку в люстре. А эта люстра, боги, что за люстра! Многослойная, словно балетная пачка, ощетинившаяся стеклянными кристаллами-иглами, будто фантастический дикобраз, унизанная мириадами прозрачных слез-подвесок, эта люстра поражала самое смелое воображение. Но самое удивительное было даже не это. Карабкаясь по стремянке, я понимала, что если я не заменю испорченную лампочку, то люстра не засияет дивно-сказочными радужными огнями, не придут на её призывный свет зрители, а не придут зрители – не начнётся представление. А если не начнётся представление, то… Об этом даже подумать страшно.

Добравшись наконец до люстры, оказавшись среди её стеклянно-зеркально-хрусталвного плена, я вдруг с ужасом понимаю, что у меня нет с собой лампочки. А стремянка предательски раскачивается под ногами, а земля становится такой недостижимой и такой опасной! Я растерянно мечусь среди хрусталя и стекла и вдруг вижу нечто, напоминающее цветом и формой переспелую сливу сорта ренклод. И мне становится понятно, что это неисправная лампочка. Мало того. Мне становится понятно, что эта лампочка – не лампочка вовсе, а человеческий глаз, давно, как бы это поприличней сказать, разложившийся.

Ужас пронизывает все моё существо, и я самой себе напоминаю героиню романа ужасов. Сон не отпускает меня из своих липких объятий, я понимаю, что должна пройти этот сон до конца. И понимаю, какая лампочка нужна этой люстре-монстру. Мой глаз!

Наверное, лишь во сне возможно легко и непринуждённо жертвовать собой. Я касаюсь рукой своего правого глаза, и он остаётся у меня в ладони. От него исходит нестерпимое сияние, переливчатое и искристое, как снег под январским солнцем. И я вставляю этот сияющий шарик в нужную ячейку.

Вспышка света, последовавшая за этим действием, сталкивает меня со стремянки. Я падаю, но не боюсь, потому что понимаю: так начинается мой второй сон. Этот второй сон – весь сплошное парение и полет. Когда-то облака мне казались вырезанными из кусков пенопласта, но теперь они нежнее поцелуя феи, хотя, разумеется, я никогда не сподоблялась получить фейкин поцелуй. В своём полёте я понимаю, что руки мои стали крыльями, что я вообще превратилась в птицу, одноглазую птицу с изумрудным глазом, разместившимся прямо над золотым клювом. Мои перья алы и серебряны; одним крылом я приношу радости, а другим – печали. И хвостом мне служат девять золотокожих змей, изрыгающих пламя. О, теперь я знаю, что я за птица и в каких небесах мне полагается летать! Скоро пением своим я сотворю миры, неисчислимые миры, и населю их богами и смертными. Я – птица Фэнхуан, птица первого дня творения, птица, созидающая Вселенные!

И снова меняется сон. Теперь я не птица, творящая мир, я – мир, сотворённый священной птицей. Моё тело – земли и воды, сквозь руки мои прорастают деревья и цветы, а из грудей бьют водопады. Мне легко и покойно быть целым миром, ничего не жалеть, отдавать все и ничего не требовать взамен…

Не знаю, до каких верхов альтруизма я докатилась бы в своих снах, если б не проснулась!

… А проснулась я оттого, что кто-то расхаживал в гостиной на первом этаже!

Соня? Так быстро вернулась с бала?! Я глянула на часы – с момента отъезда Сони и моего погружения в сны не прошло и часа.

Тогда кто? Воры? Но я же запирала дверь!

Кажется, запирала…

Впрочем, что такое взлом замка для матёрого домушника!

Только вот что-то шаги слишком для домушника уверенные. Ой-ей-ей! Похоже, домушник решил не ограничиваться первым этажом и теперь поднимался на второй. А здесь, в гостиной – я, одна и, как положено, без оружия.

Как быть?

Я не успела ничего для себя решить. Потому что домушник вошёл в мою гостиную. И первым делом включил торшер, стоявший рядом с входом.

Неяркий свет залил гостиную. Я сжалась на диване, вцепившись в плед как в единственное своё оружие. И во все глаза смотрела на нежданного гостя.

Он был высок и очень худ, да ещё свет торшера падал на гостя так, что придавал ему вид крайней измождённости. Лицо вытянутое, с тонкими, брезгливо поджатыми губами, глаза прячутся за тонированными очками. На госте мешком висел непритязательный серый свитер и джинсы, избравшие принципом своего существования немодность и неизящность.

Нет, это не домушник. На домушника этот тип похож настолько, насколько я похожа на Элтона Джона.

– Добрый вечер, – неожиданно густым, каким-то сенильным голосом сказал неизящный тип. Почему-то вспомнился Луи Армстронг.

– Добрый, – сипловато и испуганно ответила я. – Вы кто? Вы что тут делаете?

– Эти же вопросы я собирался задать вам, сударыня. – В мощном баритоне удивительного типа прорезались строгие нотки.

– Весьма странно! – надменно отозвалась я, вспылив на «сударыню». Это что же, я так старо выгляжу? – Вы врываетесь в дом моей подруги…

– Стоп, стоп, – примирительно поднял руку худощавый. Теперь я отметила ещё одну выдающуюся деталь: руки у этого типа были просто уникальные. Кисти длинные и тонкие, как у тех гуманоидов, которых любили рисовать иллюстраторы советских фантастических книжек. Пальцы – просто само изящество, причём каждый украшен кольцом или сверкающим перстнем – экое франтовство! Это при непотребном-то серо-мышином свитере!

– «Стоп»? – фыркнула я и села на диване, потому что понимала, что вести диалог с незнакомым мужчиной лёжа – это как-то не комильфо. – С какой стати? Кто вы такой, чтоб мне указывать? Я сейчас милицию вызову.

– На что вам милиция, я ведь не грабитель, – примирительно взмахнул руками худощавый.

– В таком случае представьтесь, как полагается законопослушному гражданину. – Эта моя фраза расцветала такой пышной глупостью, что я едва сдержалась, чтоб не расхохотаться. Видно было, что и худюга сдерживается изо всех сил, респектабельничает.

– Извольте, – сказал он. – Меня зовут Марк. Меня словно хлопнули по лбу ладонью – озарило!

– Марк? – переспросила я. – Марк Косарецкий?

– Совершенно верно, сударыня. – Марк Косарецкий склонил голову в насмешливом поклоне, и тут я увидела, что волосы у него довольно длинные для мужской причёски и сплошь седые. – Неужто вы обо мне наслышаны?

– Я Нила, подруга хозяйки этого дома, – отрекомендовалась я, внося ясность. – Достаточно близкая подруга для того, чтобы знать, кто такой Марк Косарецкий и чем закончились ваши с Соней отношения.

– Ах вот как, – поджал губы мужчина. Это ему не шло, лицо сразу становилось выразительным, как посмертная маска. – Соня пригласила подругу для того, чтобы счесть наши отношения законченными… Это мило. В её стиле. Кстати, где сейчас Соня?

– На балу, – мстительно сказала я. – В Дворянском собрании.

Но моя информация не произвела на Марка Косарецкого должного впечатления. Он раздумчиво посмотрел на меня.

– На балу, значит, – повторил он. – А вы остались дом охранять?

– Нет, – отрезала я.

– Что ж на бал не пошли?

– У меня хорошо развиты интуитивные способности, – заявила я. – Я ожидала, что в дом моей подруги ворвётся кто-то… наподобие вас.

– И решили, так сказать, встретить наглеца во всеоружии?

– А разве у меня это не получилось?

– Будем считать, что да, – неожиданно примирительно сказал господин Косарецкий. – Послушайте, сударыня, вы так и будете прирастать к дивану или все же встанете и приготовите мне кофе?

– Я не умею готовить кофе, – буркнула я сердито, вставая с дивана. Слава богам, я была хоть и по-домашнему, но вполне пристойно одета. И взгляд гостя, которым он оценивающе прошёлся ко обтягивающей мою грудь водолазке, по белым джинсам со стразами, был достаточно красноречив. – Если угодно, могу приготовить сок. Апельсиновый.

– Апельсиновый сок пьют только закодировавшиеся алкоголики, – усмехнулся господин Косарецкий. – Но я вас спасу. Я не дам вам губить свой организм апельсиновым соком. Так уж и быть, я сам приготовлю кофе. Идёмте на кухню.

И он направился на кухню с недостижимо самоуверенным видом, словно ему принадлежит и этот особняк, и вообще весь мир. Вздохнув, я натянула на ноги свои тапочки-мокасины и последовала за нежданным и незваным гостем.