355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Морис Леблан » Остров тридцати гробов » Текст книги (страница 10)
Остров тридцати гробов
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 03:28

Текст книги "Остров тридцати гробов"


Автор книги: Морис Леблан



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

11. БИЧ БОЖИЙ

Ворский! Ворский! Отвратительный субъект, воспоминание о котором наполняло ее ужасом и стыдом, гнусный Ворский жив! Его убийство человеком, подосланным одним из его приятелей, погребение на кладбище в Фонтенбло – все это сказки, ложь! Истина одна: Ворский жив!

Из всех видений, какие могли бы прийти Веронике в голову, не было ни одного, которое сравнилось бы по ужасу с подобной картиной: Ворский стоит со скрещенными руками, твердо опираясь на ноги, и очень прямо держит голову на плечах – живой! Живой!

Вероника все принимала с присущим ей мужеством, но этого принять не могла. Она чувствовала в себе силу противостоять и даже бросить вызов любому врагу, но только не этому. Ворский являл собою воплощение низости, неутоленной злобы, безграничной жестокости, методичности и безумия в совершаемых преступлениях.

И этот человек ее любил.

Вероника внезапно залилась краской. Ворский вперил взор в обнаженную плоть ее плеч и рук, видневшуюся под разорванной блузкой; он смотрел на эту обнаженную плоть как на добычу, которую никто не сможет у него отобрать. Но Вероника стояла неподвижно. Прикрыться ей было нечем. Она напряглась при виде столь оскорбительного желания и послала Ворскому такой взгляд, что он смутился и сразу же отвел глаза.

И тут же, поддавшись порыву, Вероника воскликнула:

– Где мой сын? Где Франсуа? Я желаю его видеть!

Мужчина ответил:

– Наш сын для меня священен, сударыня. Ему нечего бояться собственного отца.

– Я хочу его видеть.

Он поднял руку, словно присягая.

– Вы его увидите, клянусь вам.

– Наверное, мертвого? – глухо осведомилась Вероника.

– Живого – как мы с вами, сударыня.

Снова воцарилось молчание. По всей видимости, Ворский подбирал фразы и готовил речь, которой должна была начаться между ними беспощадная битва.

Ворский был мужчиной атлетического сложения, с могучим торсом, слегка кривыми ногами, мощной мускулистой шеей и непропорционально маленькой головой с гладко причесанными на прямой пробор белокурыми волосами. То, что когда-то делало Ворского воплощением грубой силы, не лишенной, впрочем, известного благородства, с возрастом превратило его в подобие тучного и вульгарного профессионального борца, хорохорящегося в ярмарочном балагане. Его тревожащее очарование, так нравившееся когда-то женщинам, пропало, и осталось лишь грубое жестокое лицо, которое он пытался смягчить безучастной улыбкой.

Он опустил руки, пододвинул кресло и, склонившись перед Вероникой, проговорил:

– Разговор, который нам предстоит, сударыня, будет долгим, а временами и мучительным. Не соблаговолите ли сесть?

Он подождал несколько секунд и, не получив ответа, невозмутимо продолжал:

– Здесь на столике есть чем подкрепиться – бисквит, капелька старого вина или бокал шампанского, думаю, вам не повредят.

Он говорил с той преувеличенной учтивостью, какая присуща малоотесанным людям, которые хотят продемонстрировать, что им не чужды ухищрения образованности и что они посвящены во все тонкости вежливого обхождения, даже по отношению к женщине, к которой право победителя позволяет им относиться не слишком галантно. В свое время эта черта помогла Веронике догадаться об истинном происхождении ее мужа.

Она молча пожала плечами.

– Ну что ж, – проговорил Ворский, – но в таком случае я вынужден буду стоять – как и следует дворянину, претендующему на знание правил хорошего тона. Кроме того, благоволите меня извинить на столь непростительную небрежность в одежде. Концентрационные лагеря и пещеры Сарека никак не способствуют обновлению гардероба!

И верно, одет он был в старые латаные брюки и рваный жилет из красной шерсти. Поверх них он набросил нечто вроде белой полотняной мантии, перепоясанной шнурком. Странность этого нелепого и вычурного наряда подчеркивалась театральными позами Ворского и выражением показного пренебрежения на лице.

Довольный вступлением, он заложил руки за спину и принялся расхаживать взад и вперед с видом человека, которому некуда спешить и у которого есть возможность поразмыслить даже в таких серьезных обстоятельствах. Наконец он остановился и неторопливо заговорил:

– Я полагаю, сударыня, что мы сэкономим время, если потратим несколько минут на то, чтобы вкратце припомнить нашу с вами совместную жизнь. А вы какого мнения?

Вероника не ответила, и с той же степенностью Ворский продолжал:

– Когда вы меня полюбили…

У Вероники вырвался жест возмущения. Ворский не сдавался:

– Но, Вероника…

– Я запрещаю! – с отвращением воскликнула молодая женщина. – Я запрещаю вам произносить это слово! Запрещаю!

Он улыбнулся и снисходительным тоном заметил:

– Не гневайтесь, сударыня. Какую бы формулировку я ни выбрал, мое уважение вы завоевали. Итак, я продолжаю. Когда вы меня полюбили, я был, следует признаться, бессердечным распутником, развратником, который отличался определенным лоском, поскольку я во всем стремлюсь к совершенству, но который не обладал ни одним из качеств, необходимых для вступления в брак. Но я с легкостью приобрел бы их под вашим влиянием, потому что любил вас без памяти. В вас были так восхищавшие меня чистота, прелесть и наивность, каких я никогда не встречал у других женщин. Чтобы меня преобразить, достаточно было чуточку терпения с вашей стороны, терпения и мягкости. К несчастью, сразу же после свадебных торжеств, где вы думали лишь о печали и злобе вашего отца, с первых же часов нашего брака между нами возник глубокий и непримиримый разлад. Вы против воли согласились выйти замуж за жениха, который навязался сам. К мужу вы испытывали лишь ненависть и отвращение. А такого люди, покроя Ворского, не прощают. Многие, даже самые высокомерные, женщины признавали мою чуткость, поэтому упрекнуть себя мне не в чем. Если вас, дочь мелких буржуа, что-то оскорбляло, тем хуже для вас. Такие, как Ворский, руководствуются только чутьем и страстью. Они вам не нравились? Дело ваше, сударыня. Я был свободен и начал строить жизнь заново. Вот только…

Он несколько секунд помолчал и закончил:

– Вот только я вас любил. И когда год спустя события начали стремительно разворачиваться, когда из-за гибели сына вы ушли в монастырь, я остался один на один со своей любовью – жгучей, мучительной, неудовлетворенной. Что собою представляла моя жизнь, вам не трудно вообразить: оргии, бурные похождения, в которых я тщетно надеялся вас забыть, внезапные вспышки надежды, ваши следы, по которым я бросался сломя голову, но в результате снова и снова впадал в уныние и одиночество. Так я отыскал ваших отца и сына. Так я узнал, что они скрываются здесь, и стал за ними наблюдать, шпионить – когда сам, когда с помощью преданных мне людей. Я рассчитывал таким образом добраться до вас – единственной цели моих усилий и высшего мотива всех моих действий, но тут была объявлена война. Через неделю, когда я не смог перейти границу, меня посадили в концентрационный лагерь.

Ворский замолк. Его жестокое лицо стало еще жестче, и он процедил:

– О, это был сущий ад! Ворский! Ворский! Сын короля среди всех этих завсегдатаев кафе и немецких жуликов! Ворский, пленный, опозоренный и всеми презираемый! Грязный и завшивленный Ворский! Господи, как я страдал! Но довольно об этом. То, что я сделал, дабы избежать смерти, я имел основания сделать. Если кто-то другой получил вместо меня удар кинжалом, если кто-то другой под моим именем похоронен где-то во Франции, я не сожалею об этом. Мне нужно было выбирать – он или я. Я выбрал. Меня заставляла действовать даже не столько неуемная жажда жизни, сколько нечто для меня новое – нежданная заря, поднявшаяся в сумерках моего существования и ослепившая меня своим великолепием. Но это моя тайна. О ней мы поговорим позже, если захотите. А пока…

Слушая эти речи, произносимые с пафосом актера, наслаждающегося собственным красноречием и рукоплещущего своим гладким фразам, Вероника сохраняла полную безучастность. Все эти лживые признания ее не трогали. Казалось, мысли ее витают где-то далеко.

Ворский подошел к ней и, чтобы завладеть ее вниманием, заговорил более вызывающе:

– Похоже, вы и не подозреваете, что слова мои крайне серьезны, сударыня. Они серьезны, а сейчас станут еще серьезнее. Но прежде чем перейти к самому страшному – я надеюсь даже, что до него дело не дойдет, – я обращаюсь к вам не за примирением, оно между нами невозможно, я обращаюсь к вашему разуму, к вашему здравому смыслу. Ведь не можете же вы не понимать, в какое положение попали вместе с сыном.

Она его не слушала, Ворский был в этом совершенно уверен. Занятая, разумеется, мыслями о сыне, Вероника слышала лишь слова, не имевшие для нее ни малейшего смысла. Раздосадованный, плохо скрывая раздражение, он все же продолжал:

– Мое предложение несложно, и хотелось бы верить, что вы от него не откажетесь. Во имя Франсуа, а также в силу испытываемых мною чувств гуманности и сострадания я прошу вас связать свое настоящее с прошлым, которое я только что коротко обрисовал. С точки зрения общества, соединявшие нас узы прерваны не были. В соответствии с буквой и духом закона вы до сих пор…

Он замолчал, несколько мгновений смотрел на Веронику, затем, грубо схватив ее за плечо, вскричал:

– Да слушай же, тварь! Слушай, когда с тобой разговаривает Ворский!

Потеряв равновесие, Вероника схватилась за спинку кресла, затем снова скрестила руки и выпрямилась, с презрением глядя в лицо противнику.

На сей раз Ворскому опять удалось совладать с собою. Он учинил эту выходку под влиянием импульса, против воли. Но голос его продолжал звучать злобно и повелительно.

– Повторяю, прошлое никуда не делось. Хотите вы этого, сударыня, или нет, но вы – жена Ворского. Именно в силу этого неоспоримого факта я и попросил вас благоволить считать себя таковой и сегодня. Давайте условимся: я не требую от вас ни любви, ни даже дружбы, но не пойду на то, чтобы отношения наши оставались такими же враждебными, какими были до сих пор. Мне не нужна больше прежняя супруга, полная презрения и далекая. Мне нужна… нужна женщина, женщина покорная, которая будет преданной, внимательной, верной спутницей.

– Рабыня, – прошептала Вероника.

– Да, правильно, рабыня! – вскричал Ворский. – Я не боюсь произносить нужные слова, так же как не боюсь действовать. Рабыня! А почему бы и нет? Рабыня знает, в чем ее долг, и слепо повинуется. Связанная по рукам и ногам, perinde ас cadaver[6]6
  Точно труп (лат.). Выражение из устава ордена иезуитов, где оно было символом безусловного повиновения.


[Закрыть]
. Вас устраивает такая роль? Впрочем, на вашу душу мне наплевать. Я хочу… я хочу… да вы сами знаете, чего я хочу, не правда ли? Я – ваш муж? Да разве был я когда-нибудь вашим мужем? Я вспоминаю свою жизнь со всеми ее бурями и радостями и не нахожу ничего, кроме нашей с вами непримиримой вражды. Я смотрю на вас и вижу чужую женщину, вы были чужой тогда и теперь чужая. Что ж, обстоятельства изменились, теперь вы у меня в руках, и дальше так продолжаться не будет. Так не будет даже завтра, даже этой ночью, Вероника. Хозяин теперь я, придется вам покориться неизбежному. Вы согласны?

Не дожидаясь ответа, Ворский еще громче воскликнул:

– Согласны? Но никаких уверток и лживых обещаний. Согласны? Если да, становитесь на колени, осените себя крестным знамением и громко скажите: «Я согласна. Я буду покорной супругой. Я буду подчиняться всем вашим приказаниям и выполнять все ваши капризы. Моя жизнь больше в счет не идет. Хозяин – вы».

Вероника пожала плечами и ничего не ответила. Ворский подскочил на месте. На лбу у него вздулись вены. Но он все еще сдерживался.

– Ладно. К тому же я могу подождать. Однако последствия вашего отказа будут настолько серьезны, что я хочу сделать последнюю попытку. Не исключено ведь в конце концов, что ваш отказ будет адресован горемыке, которым я кажусь лишь на первый взгляд, а правда, возможно, изменит ход ваших мыслей. Правда эта ярка и прекрасна. Как я уже говорил, нежданная заря поднялась в сумерках моей жизни, и Ворский, сын короля, осиян ее лучами.

У Ворского была привычка говорить о себе в третьем лице, которую Вероника прекрасно знала и которая указывала на его невыносимое тщеславие. Внимательно вглядевшись, Вероника заметила у него в глазах особенный блеск, всегда появлявшийся в минуты возбуждения и вызванный, очевидно, алкоголизмом. Впрочем, она считала этот блеск и признаком кратковременного душевного расстройства. Быть может, он страдал каким-то умопомешательством, которое с годами усугубилось?

Ворский снова заговорил, и на этот раз Вероника прислушалась:

– Когда началась война, я оставил здесь преданную мне особу, которая продолжала начатые мною наблюдения за вашим отцом. Случайно мы обнаружили под песками пещеры и один из входов в них. В это-то надежное убежище я и удалился после последнего побега и там, перехватив несколько писем, узнал, что ваш отец пытался разгадать тайну Сарека и уже сделал кое-какие открытия. Вам, разумеется, понятно, что после этого мое внимание к нему удвоилось. Тем более, что, когда история эта начала раскрываться передо мной, я стал находить в ней странные совпадения и явную связь с некоторыми подробностями своей жизни. Вскоре у меня не осталось никаких сомнений. Судьба послала меня сюда, чтобы исполнить миссию, которая могла удаться лишь мне. Более того, за эту миссию имел право взяться только я. Понимаете? Много веков назад это было предначертано Ворскому, Ворский был избранником судьбы. Имя Ворского было записано в книге времен. Ворский имел для этого необходимые качества, средства, титулы. Я был готов. Немедля я принялся за дело, беспрекословно подчинившись велению судьбы. Никаких колебаний в пути: в конце его горел маяк. Итак, я двигался по заранее начертанному маршруту. Теперь Ворскому осталось лишь получить плату за его труды. Ворскому осталось лишь протянуть руку. И рука эта достанет богатство, славу, безграничную власть. Через несколько часов Ворский, сын короля, станет править миром. И он предлагает вам разделить с ним эту власть.

Напыщенный комедиант говорил все более и более выспренно.

Он наклонился к Веронике:

– Хотите стать королевой, императрицей и возвыситься над остальными женщинами вместе с Ворским, который возвысится над остальными мужчинами? Хотите стать королевой благодаря золоту и могуществу – так же, как сейчас вы королева благодаря своей красоте? Рабыней Ворского, но повелительницей всех, над кем будет властвовать Ворский? Хотите? Поймите меня правильно: речь идет не о том, чтобы вы приняли только это решение, а о том, чтобы выбрать одно решение из двух. Зарубите себе на носу: у вашего отказа есть оборотная сторона. Или королевская власть, которую я вам предлагаю, или…

Ворский сделал паузу, затем резко выкрикнул:

– Или крест!

Вероника вздрогнула. Снова прозвучало это жуткое слово. Теперь она знала имя неведомого палача.

– Крест, – повторил он с улыбкой жестокого удовлетворения. – Выбирайте. С одной стороны – все радости и почести, какие только могут быть. С другой – жесточайшая из казней. Выбирайте. Посредине, между этими условиями дилеммы, нет ничего. Или одно, или другое. Заметьте, с моей стороны это не бессмысленная жестокость, я не кичусь своею властью. Нет, я всего лишь орудие. Приказ исходит свыше, от самой судьбы. Провидение велит, чтобы Вероника д'Эржемон умерла, и умерла на кресте. Это бесповоротно. С судьбой ничего не поделаешь. Не поделаешь, если ты не Ворский, если у тебя нет дерзновенности и хитрости Ворского. Если в лесу Фонтенбло Ворский сумел подменить себя мнимым Ворским и смог таким образом избежать воли рока, который давным-давно судил ему умереть от кинжала друга, то он сумеет придумать уловку, благодаря которой свершится воля провидения, но любимая им женщина останется при этом в живых. Однако она должна подчиниться. Своей невесте я предлагаю спасение, врагу – смерть. Кто же вы мне? Невеста или враг? Что вы избираете? Жизнь рядом со мною и все радости и почести, какие только существуют, или смерть?

– Смерть, – просто ответила Вероника.

Ворский сделал угрожающий жест:

– Это больше, чем смерть. Это еще и мучения. Что вы избираете?

– Мучения.

Со злобой в голосе Ворский настаивал:

– Но вы же не одна! Подумайте хорошенько, у вас ведь есть сын. Вы погибнете, а вот он останется. Вы умрете и сделаете его сиротой. Более того, своей смертью вы завещаете его мне. Я отец. У меня на него все права. Так что же вы избираете?

– Смерть, – опять повторила Вероника.

Ворский стал проявлять ожесточение.

– Вы хотите смерти. А если умрет и он? Если я приведу его сюда, вашего Франсуа, у вас на глазах приставлю ему нож к горлу и в последний раз задам вам этот вопрос, что вы ответите тогда?

Вероника закрыла глаза. Никогда еще ее муки не доходили до такой остроты: Ворский правильно нащупал ее слабое место.

И тем не менее она прошептала:

– Я хочу умереть.

Теперь уже Ворский не смог удержать гнева. Не заботясь более об учтивости и галантности, он сразу перешел на оскорбления и закричал:

– Ах, мерзавка, до чего ж она меня ненавидит! Она согласна на что угодно, даже на смерть любимого сыночка, только бы не уступить! Мать, которая убивает родного сына! Да, вы готовы его убить, только бы не принадлежать мне. Вы отнимаете у него жизнь, не желая пожертвовать мне свою. Что за ненависть! Нет, это невозможно, в такую ненависть я не верю. Даже у ненависти есть предел. Такая мать, как вы! Нет, здесь что-то другое… Быть может, любовь? Нет, Вероника не любит. Тогда что же? На что она рассчитывает? Может, на жалость, на слабость с моей стороны? В таком случае плохо вы меня знаете. Ворский разжалобился, вот еще! К тому же вы видели, как я действую. Разве я хоть раз проявил слабость, когда делал свое страшное дело? Разве Сарек не опустошен, как того требует пророчество? Разве лодки не потонули, а людей не поглотила пучина? Разве сестры Аршиньа не повисли на стволах старых дубов? Чтобы я проявил слабость? Послушайте, еще совсем ребенком я вот этими самыми руками душил собак и птиц, этими самыми руками я заживо обдирал козлят и выщипывал курам перья на птичьем дворе. Жалость, говорите? А вы знаете, как называла меня мать? Аттила![7]7
  Аттила (? – 453) – предводитель племени гуннов, возглавлявший их опустошительные походы в Европу и прославившийся своей жестокостью.


[Закрыть]
Когда на эту великую ясновидящую нисходил мистический дух, она принималась предсказывать будущее по собственным ладоням или по картам и говорила: «Аттила Ворский, бич Божий, ты будешь орудием провидения. Ты будешь лезвием ножа, острием кинжала, пулей в ружье, узлом на веревке. Бич Божий! Твое имя написано черным по белому в книге времен. Оно сияет среди звезд, под которыми ты родился. Бич Божий!..» И вы надеетесь, что глаза мои увлажнятся слезами? Полноте! Разве палач плачет? Плачут лишь слабые, боящиеся, что они будут наказаны и что их преступлениях обернутся против них же сами. Но я, я? Ваши предки опасались только одного – что небеса обрушатся им на головы. Но чего бояться мне? Я – пособник Бога! Среди всех он выбрал меня. Меня вдохновил Бог, Бог Германии, древний немецкий Бог, для которого добро и зло не идут в счет, когда дело касается величия его сыновей. Во мне заключен дух зла. Я люблю зло и желаю зла. Ты умрешь, Вероника, а я, глядя, как ты мучаешься на распятии, буду хохотать!

И верно, Ворский расхохотался. Громко топоча, он широкими шагами расхаживал по комнате. Он воздевал руки к потолку, и Вероника, дрожа от ужаса, замечала искорки безумия в его налитых кровью глазах.

Ворский сделал еще несколько шагов, затем подошел к Веронике и с затаенной угрозой проговорил:

– На колени, Вероника! Взывайте к моей любви. Лишь она может вас спасти. Ворскому не ведомы ни жалость, ни страх. Но он вас любит, и любовь его не остановится ни перед чем. Воспользуйтесь этим, Вероника. Обратите свою мольбу к прошлому. Станьте снова ребенком, каким вы были прежде, и, быть может, придет день, когда я стану ползать перед вами на коленях. Вероника, не отвергайте меня, – таких людей, как я, не отвергают. Нельзя бросать вызов тому, кто любит… Как я люблю тебя, Вероника, как я тебя люблю!

Вероника с трудом подавила крик. Она почувствовала прикосновение отвратительных пальцев к своим обнаженным рукам. Она попробовала высвободиться, но он был сильнее и продолжал стискивать ее руки, бормоча, задыхаясь:

– Не отталкивай меня… Это нелепость… Безумие… Ты же знаешь, я способен на все… И что тогда?.. Крест… Какой ужас!.. Гибель сына у тебя на глазах… Ты этого хочешь?.. Примирись с неизбежным. Ворский тебя спасет. Ворский сделает твою жизнь прекрасной… Но как ты меня ненавидишь!.. Впрочем, я согласен и на ненависть – мне она нравится. Нравятся твои презрительные губы – даже больше, чем если бы они сами прикоснулись к моим.

Он замолчал. Между ним и Вероникой завязалась беспощадная борьба. Вероника изо всех сил пыталась разорвать железные объятия, но тщетно. Обреченная на поражение, беспомощная, она слабела с каждой секундой. Колени под ней уже подгибались. Прямо перед своим лицом она видела налитые кровью глаза Ворского, чувствовала дыхание этого чудовища.

Тогда, придя в смятение, она изо всех сил укусила его и, пользуясь секундной растерянностью, вырвалась из его объятий, отскочила в сторону и, выхватив револьвер, нажала на собачку.

Две пули просвистели у Ворского над ухом и впились в стену позади него. Она выстрелила слишком быстро, наудачу.

– А, гадина! – взревел Ворский. – Чуть не попала!

Схватив Веронику в охапку, он мощным усилием бросил ее на диван. Затем, выхватив из кармана веревку, крепко и безжалостно связал молодую женщину. На несколько секунд в комнате воцарились тишина и покой. Ворский утер пот со лба, налили себе бокал вина и одним глотком выпил его.

– Так-то лучше, – поставив ногу на жертву, проговорил он. – Все замечательно, согласись. Каждый на своем месте, красавица: ты лежишь связанная по рукам и ногам, я стою рядом и топчу тебя сколько мне вздумается. Ага, мы уже не смеемся! Мы начинаем понимать, что дело серьезно. Не бойся, тварь, Ворский не из тех, кто берет женщину силой. Нет, это будет игра с огнем, я просто сгорю от желания, которое меня убьет. Дураков нет! А как потом тебя забыть? Единственное, что может даровать мне забвение и покой, это твоя смерть. А поскольку насчет этого мы договорились, все в порядке. Ты ведь согласна умереть, не так ли?

– Да, – все с той же твердостью ответила Вероника.

– И хочешь, чтобы твой сын тоже умер?

– Да.

Ворский принялся потирать руки.

– Прекрасно, мы договорились, время бессмысленных слов позади. Остались слова подлинные, те, что действительно что-то значат. Согласись, до сих пор я занимался пустой болтовней, верно? Да и все первое действие разыгрываемой на Сареке пьесы, свидетельницей которого ты оказалась, – не что иное, как детские забавы. Начинается настоящая драма, в которую ты впуталась душой и телом, а это будет пострашнее, красавица моя. Твои прекрасные глазки уже источали слезы, но они должны источать кровь, бедняжечка моя. А чего ж ты хочешь? Еще раз повторяю: Ворский не жесток. Он лишь повинуется, а против тебя ожесточилась сама судьба. Твои слезы? Вздор, и ничего больше. Ты должна плакать в тысячу раз сильнее. Твоя смерть? Пустяки! Ты должна умереть тысячу раз, прежде чем умрешь окончательно. Твое бедное сердечко будет исходить кровью так, как не исходило ни у одной женщины и матери. Готова ли ты, Вероника? Ты услышишь поистине жестокие слова, за которыми, возможно, последуют слова еще более жестокие. Да, не балует тебя судьба, моя красавица!

Так же жадно Ворский выпил еще один бокал вина, после чего уселся подле Вероники и, наклонившись, зашептал ей чуть ли не на ухо:

– Послушай, милая моя, мне нужно тебе кое в чем признаться. До встречи с тобою я уже был женат… О, только не надо сердиться! У женщин бывают катастрофы более серьезные, чем измена мужа, а у мужчин – преступления более тяжкие, нежели двоеженство. От первой жены у меня есть сын. Ты его, кажется, знаешь, поскольку вы уже обменялись с ним любезностями в подземелье. Между нами, этот великолепный Райнхольд – законченный негодяй, подлец чистой воды, и я даже горжусь тем, что нахожу в нем некоторые лучшие черты и свойства своего характера, возведенные в высшую степень. Он – второй Ворский, но меня он уже превзошел, и порой я его даже пугаюсь. Ей-Богу, он сущий дьявол! В его годы – ему недавно исполнилось пятнадцать – я по сравнению с ним был ангел во плоти. Так вот, обстоятельства складываются таким образом, что этот негодяй должен вступить в борьбу с другим моим сыном, нашим дорогим Франсуа. Такова прихоть рока; повторяю: повелевает здесь он, а я – его проницательный толкователь. Ясное дело, речь идет не о долгой, каждодневной борьбе. Напротив, она должна быть краткой, яростной, решительной – что-то вроде дуэли. Вот-вот, дуэль – понимаешь? – настоящая дуэль. Но не потасовка, которая заканчивается царапинами. Нет, нет, это будет дуэль со смертельным исходом, поскольку один из противников должен остаться лежать на земле, в дуэли этой должны быть победитель и побежденный, короче говоря, живой и мертвый.

Вероника чуть повернула голову и увидела, что Ворский улыбается. Никогда прежде она не ощущала столь отчетливо, что этот человек безумен, – так он улыбался при мысли о смертельной схватке между двумя детьми, его собственными сыновьями. Все это было настолько нелепо, что Вероника даже не страдала. Это выходило за пределы страдания.

– Но это еще не все, Вероника, – продолжал Ворский, отчетливо выговаривая каждый слог. – Это еще не все. Судьба выдумала еще один изыск, который мне претит, однако я обязан строго соблюдать ее веления. Судьба решила, что ты должна присутствовать при этой дуэли. Да, вот именно, ты, мать Франсуа, должна следить за их схваткой. И я, клянусь тебе, задаюсь вот каким вопросом: быть может, эта видимая жестокость на самом деле оборачивается для тебя благом? Предположим, это все делается не без моего участия, согласна? Предположим, что я оказываю тебе нежданное и даже незаслуженное благодеяние. Ведь поскольку Райнхольд более крепок и ловок, чем Франсуа, тот должен потерпеть поражение, а сознание, что он бьется на глазах у матери, придаст ему силы и ловкости. Он будет чувствовать себя рыцарем и, чтобы победить, призовет себе на помощь всю свою гордость. Он будет чувствовать себя сыном, чья победа спасет мать, – по крайней мере, будет так думать. Нет, в самом деле, это тебе весьма выгодно, и ты должна будешь благодарить меня, Вероника, потому что дуэль, я уверен, заставит твое сердце биться чаще, разве только… Разве только мне придется пойти до конца в этом адском спектакле. Итак, моя милая…

Ворский снова схватил Веронику в охапку, поставил ее перед собой, лицом к лицу, и, поддавшись внезапно нахлынувшей на него ярости, спросил:

– Итак, ты не уступишь?

– Нет! – воскликнула Вероника.

– Никогда?

– Никогда! Никогда! Никогда! – несколько раз, все тверже и тверже, повторила она.

– Значит, ты ненавидишь меня больше всего на свете?

– Даже больше, чем люблю сына.

– Ты лжешь! – хрипло вскричал он. – Лжешь! Превыше сына для тебя нет ничего.

– Есть! Ненависть к тебе!

Весь гнев и омерзение, что копились в душе у Вероники, вырвались наружу, и, не заботясь о последствиях, она бросила ему в лицо:

– Я ненавижу тебя! Ненавижу! Пусть мой сын погибнет у меня на глазах, пусть я буду присутствовать при его агонии – только бы избавиться от ужаса видеть тебя, быть рядом с тобой! Я ненавижу тебя! Ты убил моего отца! Ты грязный убийца, слабоумный идиот и варвар, преступный маньяк. Я ненавижу тебя.

Одним движением Ворский поднял Веронику, подтащил к окну, бросил на пол и забормотал:

– На колени! На колени! Пришло время кары! Так ты вздумала надо мной издеваться, мерзавка? Ну, сейчас ты у меня попляшешь!

Он силой поставил женщину на колени, подтащил к окну, отворил его и притянул ее голову к решетке, ограждавшей подоконник, затем пропустил веревку под мышками и обвязал несколько раз вокруг шеи. В довершение всего он заткнул ей рот платком.

– А теперь смотри! – заорал он. – Занавес сейчас поднимется! Малютка Франсуа упражняется! Ах, ты меня ненавидишь? Предпочитаешь пекло поцелую Ворского? Хорошо же, милая моя, ты у меня отведаешь пекла, я обещаю устроить тебе небольшой дивертисмент моего собственного сочинения, и отнюдь не банальный. К тому же, знаешь, отступать уже поздно. Назад не повернешь. Можешь сколько угодно умолять и просить пощады – поздно! Дуэль, потом распятие – так выглядит афиша. Молись, Вероника, взывай к небесам! Можешь звать на помощь, если это тебя развлечет. Постой-ка, я знаю, что твой красавчик ждет спасителя, мастера неожиданной развязки, Дон Кихота приключений. Что ж, пусть приходит! Ворский устроит ему достойный прием. Пусть приходит! Тем лучше. Посмеемся. Да пусть в это ввяжутся сами боги, пусть станут на твою сторону – мне плевать. Это уже не их дело, а мое. Речь уже не идет о Сареке, кладе, великой тайне и проделках Божьего Камня, речь идет обо мне! Ты наплевала на Ворского, и Ворский мстит. Он мстит! О, славный час! Какое наслаждение! Творить зло, как другие творят добро, не скупясь, щедро! Творить зло! Убивать, мучить, крушить, уничтожать, опустошать! Ах, какая это нестерпимая радость – быть Ворским!

Он бегал по комнате, топал ногами, опрокидывал мебель. Его блуждающий взгляд ни на чем не мог остановиться. Ему хотелось прямо сейчас начать разрушать, задушить кого-нибудь, занять чем-то свои жадные пальцы, повиноваться бессвязным приказам своего больного воображения.

Внезапно он выхватил револьвер и принялся бестолково палить, разбивая стекла и уродуя картины.

Наконец, все так же размахивая руками, мечась из стороны в сторону, зловещий и жуткий, он отворил дверь и выскочил вон, повторяя:

– Ворский мстит! Ворский еще отомстит!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю