Текст книги "Париж от Цезаря до Людовика Святого. Истоки и берега"

Автор книги: Морис Дрюон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Домен Людовика

Когда на сцену вышел Людовик VI[246]246
  Людовик VI Толстый (Louis VI le Gros, l’Eveillé ou le Batailleur; 1081–1137) – король Франции (1108–1137). Мачеха Людовика, Бертрада, хотела возвести на престол своего сына, и Людовику пришлось с оружием в руках отстаивать свое право на престол. Потерпев поражение при Бренвилле, он в дальнейшем преуспел, увеличивая Французский домен (Иль-де-Франс). В течение почти 20 лет Людовик вел войну с английским королем Генрихом I, но был вынужден уступить ему некоторые территории на Сене и признать его власть над Бретанью. Единственным выдающимся успехом во внешней политике Людовика оказался его союз с Вильгельмом X, герцогом Аквитанским. От отца Людовик унаследовал высокий рост и тучность, которая довольно рано привела к появлению, казалось бы, насмешливого прозвища Толстый, однако все современники единодушно восхваляли его мягкость, гуманность, приветливость по отношению к любому и особого рода искренность или естественное добродушие, которое называли «простотой». Врожденное благородство заставляло его нападать открыто, презирать хитрость и коварство. Самыми заметными чертами этого рыцарского характера были неутомимая энергия, пылкое мужество и безрассудная смелость.


[Закрыть] – все переменилось. Людовику также была свойственна навязчивая идея всех Капетингов: держаться за столицу королевства, защищать подступы к ней, контролировать дороги, которые к ней ведут, увеличивая вокруг нее свой домен, и, опираясь на этот домен, заставлять другие герцогства и крупные сеньории королевства с собой считаться. Но Людовик VI взялся за выполнение этой задачи с небывалой доселе энергией. Он был избран и коронован, как все первые Капетинги, еще при жизни отца, и именно он в последнее десятилетие жизни Филиппа I командовал армией, так что взятие Монлери – его, а не чья-то победа.

«Несравненный богатырь и выдающийся гладиатор», как писал о нем аббат Сугерий, Людовик VI до того, как сделаться Толстым, заслужил прозвища, которые можно перевести как Воинственный или Вояка и Шустрый или Бодрый.

Он, вне всякого сомнения, обладал необыкновенными физическими данными и, может быть, своей комплекцией был обязан проявившейся во втором поколении степной крови. Едок хоть куда, этот толстяк, которого, едва он перешагнул сорокалетие, приходилось уже поднимать на руках, чтобы он сел в седло, показывал в бою бешеный темперамент и, не желая никого слушать, всегда кидался в самую гущу битвы.

Но где же он совершал все эти подвиги? Назову Шеврез, Нопль, Моль, Рошфор-ан-Ивелин, Шатофор, Корбей… По выходным вы ездите за город – в рестораны при гостиницах с такими названиями? Да, сегодняшние парижские пригороды – это поля сражений Людовика Бодрого!

Толстый король не довольствуется тем, чтобы с оружием в руках очищать свой домен, – он покупает, выторговывает, отнимает, сжигает или разрушает опасные донжоны, он безжалостен к разбойникам-дворянчикам, он отпускает на волю рабов, он выдает некоторым городам грамоты, свидетельствующие о том, что им разрешено быть коммуной. А после наведения порядка у себя он берется наводить его у других – у крупных вассалов. Эта большая работа длилась в течение трети века.

Вот он перешел через Уазу, затем вернул Нормандское герцогство в его изначальные пределы и там, на границе, предложил английскому королю Генриху I поединок на глазах двух армий – на мосту над Эптой… но англичанин не принял вызова! Вот он – впереди своего войска – переплывает Индру, потом мы видим его в Артуа, в Берри и в Оверни – и повсюду он является как настоящий король и доказывает, что (еще раз процитирую аббата Сугерия) «король умеет добиваться своего».

Он довольно поздно женился – на женщине столь же превосходной, сколь и уродливой, и произвел с нею на свет девятерых детей – чтобы обеспечить будущее рода.

И вот Париж, уверенный в прочности своей династии, Париж – столица истинного могущества снова взмывает ввысь. На левый берег возвращаются богатство и блеск ума, монахи поворачивают течение реки Бьевр для орошения своих садов и приведения в действие своих мельниц, осушаются болота, на бывших полях начинается строительство… Предместья соединяются, и от одной отдаленной колокольни до другой простирается разросшийся город.

Тем временем на правом берегу – это новость! – наперегонки развиваются ремесло и торговля. И прежде всего – торговля едой. Вдоль Гревской набережной, будущей набережной Отель-де-Виль,[247]247
  Quai de Grève, quai de l’Hôtel-de-Ville.


[Закрыть] формируется Парижский порт, точнее, выстраиваются разделенные мельницами многочисленные и разнообразные пристани – туда приходили суда с сеном, зерном, лесом, вином, углем, солью… Гран-Шатле,[248]248
  Французская площадь Шатле (Châtelet) носит название крепости Гран-Шатле (Grand-Châtelet). Эта крепость была построена Людовиком IV у моста Менял (Pont au Change) в 1130 году для защиты этого моста от нападений. После того как Филипп Август обнес Париж стеной, крепость Гран-Шатле утратила свое значение, поэтому стала резиденцией парижских прево, но со временем и им стала не нужна, из крепости сделали тюрьму, которая также просуществовала не слишком долго: она была уничтожена в 1802 году, незадолго до того, как Наполеон поставил на месте крепости памятник в честь себя.


[Закрыть] которую Людовик Толстый только что перестроил, сделав каменной, стала теперь уже не обычной сторожевой башней, но настоящей крепостью, а вокруг нее вырос целый квартал, где торговали всяческой снедью, и это отразилось в живописных, красноречивых названиях улиц. Возникли улицы Большой Скотобойни, просто Бойни и Живодерни, Бычьей Ноги, Курятников и… «Паука» – нечего удивляться, речь не об обычном пауке, а именно о пауке в кавычках: таким термином – «araigne» – обозначали тогда четырехлапый крюк, на который мясники вешали тушу. Восемь веков спустя, когда построят Ле-Аль, или «Чрево Парижа»,[249]249
  Ле-Аль (фр. Les Halles) – квартал 1-го округа Парижа в самом центре французской столицы, на правом берегу Сены. Название его происходит от Центрального продовольственного рынка, располагавшегося здесь до начала 1970-х годов. Этот оптовый рынок, в свою очередь, возник на месте, которое сначала было занято болотами, затем огородами и полями, – вокруг кладбища Невинных (des Innocents). В 1137 году, когда создавался новый пригород столицы, получивший название Бо-Бур (Beau Bourg – Красивый город), Людовик V распорядился перенести сюда рынок Шампо (Champeaux), который, раз тут обосновавшись, продолжал разрастаться на протяжении столетий. В 1854 году архитектор Бальтар (Baltard) возводит новые здания крытых рынков из металла и стекла (les halles). С легкой руки Эмиля Золя этот квартал рынков получил прозвище Чрево Парижа, и до 60-х годов XX века жизнь тут кипела днем и ночью. А 40 лет назад, в связи с решением проблем гигиены и транспорта, возникла необходимость вывести Центральный рынок за пределы города, что и было сделано в 1972 году. Одно из разобранных тогда зданий крытых рынков было перенесено в японский город Иокогама. Квартал же на правом берегу Сены, где находилось Чрево Парижа, называется по-прежнему Ле-Аль, но теперь здесь парк с аллеями и детскими площадками, а также подземный коммерческий центр «Форум Ле-Аль» из четырех уровней, бассейн с оранжереей тропических растений, кинотеатры, детская библиотека, музыкальная школа-консерватория. Еще ниже под землей – станция «быстрого и дальнего метро» RER «Шатле – Ле-Аль» (Châtelet – Les Halles) – самый большой подземный вокзал в мире, позволяющий быстро добраться до центра города из любой точки Парижского региона, пассажиропоток тут – 800 000 человек в день. Площадь квартала Ле-Аль – 10 гектаров, это первый в Европе пешеходный квартал.


[Закрыть] город будет снабжаться все из тех же кварталов.

При Людовике VI Париж стал таким же бодрым, как его правитель, и у него пробудился такой же аппетит. Теперь Париж продает, Париж меняет, Париж богатеет. По сравнению с деревнями и даже с другими городами королевства (если не считать нескольких больших городов Прованса и Лангедока) Париж – настоящий цивилизованный город, жители которого более независимы и более ответственны, чем в других местах. Конечно, Парижем владеют сообща король и епископ, и потому большинство его обитателей вынуждены нести оброк – натурой ли, работой – и они себе не принадлежат, потому что, точно так же как рабство поместное, существовало рабство городское, и сервы жили везде, но тем не менее в основном горожане, особенно зажиточные, – это были уже свободные люди, а кроме того, ремесленники объединялись в цеха – профессиональные союзы Средневековья. И точно так же, как товары в лавках или звонкая монета у менял, мысли перемещались по Парижу в куда большем числе и куда быстрее, чем в других местах. Торговые улицы, должно быть, походили тогда на рынки в арабских странах: покупатели, продавцы, носильщики, нищие, калеки – все перемешивались в гудящей и движущейся толпе.

Мы знаем, что животные тогда гуляли на свободе, и однажды это привело к трагедии в королевской семье.

Старший сын Людовика Толстого принц Филипп, уже избранный в короли и вместе с отцом владевший троном, проезжал верхом мимо Сен-Жерве,[250]250
  Площадь Сен-Жерве (place de Saint-Gervais) названа в честь выходящей на нее главным фасадом церкви Saint-Gervais-Saint-Protais, то есть храма Святых Жерве и Протея (по православному календарю – Гервасия и Протея). Посреди площади – старый вяз, который возобновлялся не раз, начиная приблизительно с X века (нынешний – посажен в 1982 году). Под этим вязом Сен-Жерве население квартала Марэ в Средние века собиралось, чтобы отдавать при свидетелях взятые в долг деньги. Отсюда парижская поговорка «ждите меня под вязом», что соответствует нашему «после дождичка в четверг». После того как вяз был сожжен во время революции, а пепел его «пошел на выделку пороха», дерево это стало знаменито тем, что его изображали на официальных бланках церкви Сен-Жерве. Этот же самый вяз изображен и в орнаментах балконных решеток домов 2 и 14 по соседней улице Франсуа Мирона. Площадь находится на одном из низких холмов (monceau) на болоте правого берега. Тут уже в римские времена селились рыбаки и лодочники. Здесь проходила римская дорога Лютеция – Санлис. Кладбище с небольшой церковкой появилось примерно в V веке, святые Жерве и Протей были братья-близнецы, замученные в Милане при Нероне. Останки их, как говорит предание, были обнаружены здесь, в Лютеции. В IX веке церковь была снесена норманнами, потом восстановлена. В 1190 году за церковью прошла стена Филиппа Августа. Но эта церковь – первая на правом берегу Сены – стала к тому времени мала, поскольку население тут быстро увеличивалось, и в 1213 году ее начали перестраивать в стиле ранней, строгой готики. В конце концов эта церковь, когда-то романская, была завершена и освящена только в 1420 году, но вскоре опять подверглась переделкам и расширению, которые были начаты при Карле VIII, в стиле пламенеющей готики, потом строительство длилось еще 163 года, и, пока добрались до фасада, готика во Франции уже давно уступила место стилю ренессанса. Поэтому фасад, выполненный в царствование Людовика XIII Клеманом Метезо, похож на фасады многих церквей эпохи Возрождения в Риме, тогда как вся церковь – готическая и внутри и снаружи. Ренессансный фасад Святого Жерве очень любил живший неподалеку Вольтер, который однажды заявил, что фасад надо будет непременно сохранить, а «всю готическую часть разрушить беспощадно, ибо готика – символ мракобесия». Статуи святых Жерве и Протея (в нишах второго яруса) относятся к XIX веку, так же как статуи евангелистов с двух сторон от верхнего портика, на углах крыши второго яруса. Это копии, а подлинные статуи работы Бурдена и Герена были разбиты якобинцами в 1792 году. В 1918 году во время мессы первый снаряд немецкой «сверхпушки», носившей имя «Длинная Берта», попал в эту многострадальную церковь, печальный итог – полсотни убитых и полторы сотни раненых. И сегодня этот храм – настоящая сокровищница, среди выдающихся произведений искусства, находящихся в ней, достаточно назвать «Страсти Христовы» Альбрехта Дюрера.


[Закрыть] его лошадь была напугана выбежавшим на дорогу стадом свиней, встала на дыбы, сбросила седока, молодой человек ударился головой о камень и… его отнесли во дворец уже мертвым.

Что делать? Единственное, что в такой ситуации оставалось: избрали и короновали младшего сына Людовика, его тезку, который получил прозвище Людовик Младший,[251]251
  Людовик VII Младший (Louis le Jeune; ок. 1120–1180) – сын Людовика VI и Аделаиды Савойской, стал преемником отца в 1137 году. Набожный и отличавшийся терпимостью, Людовик не обладал отцовским даром к государственной деятельности, и его политические промахи имели серьезные последствия для страны.


[Закрыть] потому что к моменту коронации ему было всего одиннадцать лет. Никому не дано узнать, что потеряла Франция в связи с безвременной кончиной Филиппа, но что она ничего не выиграла, заполучив в короли его младшего брата, – известно точно!

Однако вернемся в оставленную нами ненадолго эпоху. Для того чтобы воспрепятствовать свиньям менять ход истории, животным было запрещено бродить по улицам, всем, за исключением свиней монастыря Святого Антония, впрочем при условии, что тем будет привешен на шею колокольчик…

Последним достижением Людовика VI стало присоединение к королевству Аквитании. После стольких веков изнуряющей борьбы между королевством и герцогством нашлись наконец мудрый король, у которого был сын, и мудрый герцог, у которого подросла дочь, и они решили соединить своих детей, а вместе с ними – и свои владения. Герцог Гильом X Аквитанский, умирая, передал королю Людовику VI заботу о своем герцогстве и опеку над юной Алиенорой, своей единственной наследницей, которой предстояло выйти замуж за наследника французского престола. Бракосочетание Людовика Младшего и Алиеноры Аквитанской состоялось в 1137 году. И в то самое время, когда в Бордо играли свадьбу, объединившую две части нынешней Франции, юг и север, hoc и oïl,[252]252
  Ос (от лат. «hoc» – это) – «да» на окситанском языке, oïl (от лат. «hoc» и местоимения «il» – он) – «да» на языке северных областей Франции. Исходя из этого различия в Средние века язык, на котором говорили к югу от Луары, назывался langue d’oc (провансальский, или окситанский, язык), на севере в ходу был langue d’oïl, лангдойль, который со временем вытеснил окситанский и превратился в современный французский язык. A «oil» превратилось в «oui».


[Закрыть] в Париже, в королевском дворце Сите, тучный воитель, словно почувствовав, что все задачи выполнены, умер от злокачественной дизентерии, лежа на ковре, на котором он попросил перед тем насыпать пепел в форме креста.

Людовик VI Толстый. Изображение на современной юбилейной медали

Людовик VI мог закрыть глаза, будучи уверенным в том, что с честью выполнил свой королевский долг. Граница государства, когда он получил его, не заходила за Монлери, теперь она передвинулась к Пиренеям.

Школа Абеляра

В те же – поистине счастливые! – времена правления Людовика VI прославился молодой человек, который помог утвердить репутацию Парижа как столицы духа. Он был бретонцем из-под Нанта, и звали его Абеляр.[253]253
  Абеляр Пьер (лат. Petrus Abaelardus, фр. Abelard, Abailard; 1079–1142) – знаменитый французский философ-схоласт и богослов, неоднократно осуждавшийся католической церковью за еретические воззрения. Основные произведения: «Да и нет», «Диалектика», «Введение в теологию», «Познай самого себя», «История моих бедствий» (единственная средневековая автобиография философа-профессионала). Абеляр считал обязательным условием веры понимание. Он рано начал преподавать – сначала в Мелене и Корбее, затем в Париже, где достиг наибольшего успеха, в 1118 году принял монашество в монастыре Сен-Дени, где возобновил свои лекции. Однако три года спустя его учение о Святой Троице было осуждено церковью на Суассонском соборе, и, покинув Париж, Абеляр уединился в местечке Ножан-сюр-Сен (Шампань), где построил часовню и дал ей название «Параклет», то есть «Утешитель – Святой Дух». В 1125–1132 годах Абеляр был аббатом монастыря Святого Гильдазия Рюисского в Бретани, но в 1136 году снова вернулся в Париж и возобновил чтение лекций в школе на холме Святой Женевьевы. Конфликт с богословом-мистиком Бернаром Клервоским привел к вторичному осуждению Абеляра – теперь на Сансском соборе в 1140 году, и это было подтверждено папой римским. Последние годы Абеляр провел в аббатстве Клюни. Как гласит легенда, он завещал свое тело «той, кому оно по праву принадлежало», – своей возлюбленной и жене Элоизе, та похоронила любимого в Параклете, каждый день молилась об упокоении его души, и на двадцать втором году этих ежедневных молитв (Элоиза, как и Пьер, умерла в 63 года) Абеляр «открыл свои объятия, чтобы принять в них супругу». История Элоизы и Абеляра стала символом высокого чувства и основой множества литературных сюжетов. Ж. Ж. Руссо, Дж. Мур, К. Фаррер, Р. Вайан, М. Цветаева, В. Шкловский в разные времена обращались к этому примеру. Имя Элоизы сделалось синонимом чувственной любви, на письма ее как на эталон много веков ориентировались влюбленные барышни разных стран. А на одном из домиков для священнослужителей собора Парижской Богоматери до сих пор красуется надпись: «Здесь жили Элоиза с Абеляром. Искренние возлюбленные. Драгоценные образцы для подражания».


[Закрыть]

Нам он известен главным образом историей своей любви к прекрасной Элоизе и злоключений, помешавших этой любви. От его имени народ-острослов даже образовал новый глагол, обозначавший ту операцию, которую ему, увы, пришлось перенести (хотя философ прекрасно обошелся бы без этого способа увековечить память о нем): синонимом слова «оскоплять» стало «abélardiser». Именно это происшедшее с ним несчастье, а также его любовная переписка (частично недостоверная) заставили мир забыть о том, кем он был на самом деле.

Между тем в истории не было философа, столь же блестящего и столь же рано сформировавшегося. В том возрасте, в каком обычно еще учатся, Абеляр уже наставлял других. Везде, где только ни появлялся этот выдающийся ученый – в Корбее ли, в Мелене, – он вступал в спор с местным преподавателем теологии, разбивал в пух и прах его аргументы и отнимал у того аудиторию. До высокомерия уверенный в себе, красивый и отдающий себе отчет в том, что красив, насмешливый, резкий, сознающий, насколько он превосходит разумом всех окружающих, вооруженный глубоким знанием Аристотеля, что само по себе давало ему огромное преимущество над соперниками, этот молодой человек обладал всем необходимым, чтобы возбудить ненависть старшего поколения. Зато для молодежи он был бесконечно привлекателен. В труде, названном «История моих бедствий», Абеляр так описал начало своего пути: «Избрав оружие диалектических доводов среди остальных положений философии, я променял все прочие доспехи на эти и предпочел военным трофеям – победы, приобретаемые в диспутах. Поэтому едва только я узнавал о процветании где-либо искусства диалектики и о людях, усердствующих в нем, как я переезжал, для участия в диспутах, из одной провинции в другую, уподобляясь, таким образом, перипатетикам… Возымев о самом себе высокое мнение, не соответствовавшее моему возрасту, я, будучи юношей, уже стремился стать во главе школы…»

В самом начале XII века двадцатитрехлетний Абеляр прибыл в Париж, где никто в то время не решался противоречить Гийому Шампанскому,[254]254
  Гийом Шампанский (Guillome de Champeau; 1070–1121) – богослов, схоласт, с 1103 года магистр кафедральной школы при соборе Парижской Богоматери, в 1108 году удалившийся, вследствие поражения в идейной борьбе с Абеляром, в парижское же аббатство Сен-Виктор и повлиявший на процветавшую там мистическую школу теологии, с 1114 года епископ Шалона-на-Марне.


[Закрыть] который считался первым знатоком риторики и преподавал в епископальной школе собора Парижской Богоматери. Никто не решался – Абеляр решился. И не просто решился, а открыл собственную школу в монастыре Святой Женевьевы. На его уроки собирались целые толпы, естественно за счет занятий у Гийома Шампанского. Вскоре у нашего философа с лицом подростка появилось три тысячи учеников и учениц – три тысячи человек, ловивших каждое его слово, следовавших за ним по пятам. Абеляр был всесторонне одарен: он был поэтом, музыкантом, певцом… Одна из его молоденьких слушательниц влюбилась в учителя – случай не такой уж редкий, и удивляет нас тут только то, что все это было уже так давно и что в такие далекие времена молодые горожанки стремились получить образование и приходили на занятия к модным педагогам. Как это не похоже на эпоху Каролингов, насколько же быстро продвигалось вперед общество!

Абеляр и Элоиза. Миниатюра. XIV в.

Разумеется, вздыхала по Абеляру не одна только Элоиза, но, вероятно, она оказалась самой очаровательной, самой красивой и умной из всех, потому что Абеляр ответил ей взаимностью. Диалектика была не единственной темой, которую они обсуждали при встрече, ни наставника, ни ученицу не заботило то, что союз их не освящен церковью, однако вскоре прекрасная Элоиза поняла, что она беременна. Тогда Абеляр похитил возлюбленную, увез ее в Бретань, там они тайно поженились, там же родился их сын.

Однако, к несчастью для Абеляра, Элоиза была племянницей каноника Фульбера из капитула собора Парижской Богоматери. Обнаружить, что племянницу соблазнил тот же наглец, что переманил к себе учеников епископальной школы, – нет, это было слишком для каноника! Служитель церкви снюхался с несколькими головорезами, и те, набросившись однажды вечером на Абеляра, связали его и с помощью жестокой операции, произведенной нанятым ими цирюльником, лишили несчастного возможности грешить впредь.

Абеляр укрылся тогда в аббатстве Сен-Дени – залечивать раны, увечье вынудило его оставить мирскую жизнь, и он постригся в монахи, убедив Элоизу сделать то же самое, только в Аржантейском монастыре. Именно оттуда писала любящая женщина те свои знаменитые письма, из которых понятно, что огонь, ее сжигающий, не такой уж священный…

Абеляра принудили к целомудрию, но вовсе не к молчанию: он рассказал о своих несчастьях – возможно, в этом была его ошибка – в рукописи[255]255
  «История моих бедствий» («Historia calamitatum mearum»).


[Закрыть] и, широко ее распространив, стал снова преподавать. При этом раз он был теперь монахом, то и не упускал случая изложить собственные взгляды на теологию. Как и следовало ожидать, очень скоро философ был вызван на собор в Суассоне, там книги Абеляра были приговорены к сожжению, а сам он – к заточению. Вернувшись в Сен-Дени, он открыл в себе еще и историка, доказав – куда раньше современных эрудитов, – что Дионисий, епископ Афинский, никогда не был первым епископом Парижа.

Это утверждение нашли возмутительным, и автора немедленно выслали из королевского аббатства. И вот уже Абеляр – отшельник, живет в сложенной из тростника хижине под соломенной крышей неподалеку от Ножан-сюр-Сен. Только одиночество – не для него, и к нему, едва узнав о том, что с ним приключилось, сотнями приходят ученики. Он их тоже опишет в «Истории моих бедствий» – с большой нежностью: «Итак, я удалился в уже известную мне пустынь в округе Труа, где некие лица подарили мне участок земли. Там с согласия местного епископа я выстроил сначала из тростника и соломы молельню во имя Святой Троицы. Проживая в уединении от людей вместе с одним клириком, я поистине мог воспеть псалом Господу: „Вот, бежав, я удалился и пребываю в пустыне“. Узнав об этом, мои ученики начали отовсюду стекаться ко мне и, покидая города и замки, селиться в пустыне, вместо просторных домов – строить маленькие хижинки, вместо изысканных кушаний – питаться полевыми травами и сухим хлебом, вместо мягких постелей – устраивать себе ложе из сена и соломы, а вместо столов – делать земляные насыпи…» Надо же! Ко всему Абеляр еще и великий писатель! Впрочем, сам он об этом знал и умер не от скромности: «Итак, телесно я скрывался в упомянутом выше месте, но слава моя распространялась по всему свету, уподобляясь тому, что поэтический вымысел называет эхом, имеющим множество голосов, но ничего материального». Или еще: «Считая уже себя единственным сохранившимся в мире философом и не опасаясь больше никаких неприятностей…»[256]256
  Цит. по: История моих бедствий / Пер. В. Соколова, Н. Сидоровой. М.: Издательство Академии наук СССР, 1959.


[Закрыть]

Но нет – скитания на этом не закончились. Минули десять лет в бретонском монастыре среди развратных монахов, которых он тщетно пытался переделать, в окружении мелких феодалов, с которыми изгнаннику приходилось бороться, поскольку они пытались его отравить, – и Абеляр вернулся в Париж. Ему уже исполнилось пятьдесят пять лет, и авторитетом своим он теперь был обязан в том числе и внушительному труду, большею частью – плоду бретонской ссылки, под названием «Введение в теологию», конечно же, трактатам «Диалектика», «Мысли», «Причины и Святые Дары»,[257]257
  «Introductio in theologia», «Dialectica», «Sententiae», «De Generibus et Speciebus».


[Закрыть] учению об этике, озаглавленном «Познай самого себя», и самой, наверное, его известной работе – «Да и нет», посвященной рациональным поискам истины.[258]258
  «Scito Teipsum, seu Ethica», «Sic et non».


[Закрыть]

Абеляр опирался в своих размышлениях на Платона и Аристотеля, он опирался на Вергилия и Лукана,[259]259
  Вергилий Марон Публий (Publius Vergilius Maron; 70–19 до н. э.) – римский поэт. Сборник «Буколики» («Пастушеские песни», 42–38 до н. э.), дидактическая поэма «Георгики» («Поэма о земледелии», 36–29 до н. э.); героический эпос «Энеида» о странствиях троянца Энея (римская параллель античному эпосу) – вершина римской классической поэзии. Эпикурейские и идиллические мотивы сочетаются с интересом к политическим проблемам, идеализируется Римская империя. Марк Анней Лукан (Marcus Annaeus Lucanus; 39–65) – римский поэт, от всего творчества которого до нас дошла лишь эпическая поэма «Фарсалия», повествующая о гражданской войне между Юлием Цезарем и Помпеем в I веке до н. э.


[Закрыть] он стал человеком Возрождения за столетия до начала Ренессанса. Возвращение Абеляра в столицу вызвало прилив энтузиазма – его бывшие ученики стали взрослыми мужчинами и женщинами, и теперь их дети с таким же, как в прежние времена родители, пылом взбирались по тропинкам горы Святой Женевьевы, чтобы услышать этого всезнающего учителя, о котором им столько говорили мать и отец. Каждая лекция ученого заканчивалась овациями.

Ну и что? Вот таким вот образом и закончится удивительная жизнь Абеляра? Ничего подобного! Он снова вызовет недовольство церкви. И она выдвинет против него самую «тяжелую артиллерию»: святого Бернара[260]260
  Святой Бернар Клервоский (лат. Bernardus Claraevallensis; 1090–1153) – христианский святой и учитель Церкви. Святой Бернар называл себя «химерой своего века», намекая на то, что в нем как бы соединились две разные личности: преданный уединению и созерцательной жизни монах, каким он всегда хотел быть, и деятельный член Церкви, которым ему пришлось стать. В 1115 году Бернар основал и возглавил цистерцианское аббатство Клерво в Шампани, вскоре от этого аббатства стали отделяться дочерние монастыри, а сам Бернар получил широкую известность как деятель Церкви. Он сыграл решающую роль на осудившем Абеляра Сансском соборе 1140 года, а позднее – на Реймсском соборе 1148 года. В 1145 году один из клервоских монахов был избран папой под именем Евгения III, и на следующий год этот папа поручил Бернару организовать Второй крестовый поход. Канонизирован святой Бернар был меньше чем через 20 лет после смерти – в 1174 году.


[Закрыть] самолично, того самого безупречного во всех отношениях аббата из Клерво, реформатора цистерцианского ордена,[261]261
  Цистерцианцы – католический монашеский орден, названный по имени первого монастыря в Сито (лат. Cistercium), близ Дижона (Франция). Орден был учрежден в 1098 году святым Робертом Молесмским с целью следования монашескому правилу святого Бенедикта в более строгой, чем просто у бенедиктинцев, интерпретации. Цистерцианцев называли также «белыми монахами», потому что они носили белое облачение под черным наплечником. Бернар Клервоский способствовал быстрому распространению ордена по всей средневековой Европе и росту его популярности. После смерти святого Бернара в орден входило уже около 350 цистерцианских аббатств.


[Закрыть] проповедника Второго крестового похода.

Бернар не был философом – он был памфлетистом на службе у Бога. Он писал кардиналам: «Имеется у нас во Франции монах… Петр Абеляр, который рассуждает с юнцами и болтает с женщинами. Он преподносит своим приспешникам тайную воду и потаенный хлеб в книгах и вводит нечестивые новшества в слова и суждения своих проповедей. И он шествует не один, наподобие Моисея, во тьму, где находился Бог, но с большою толпою своих учеников. На площадях и улицах ведутся споры о католической вере, о рождении Девы, о таинстве алтаря, о непостижимой тайне Святой Троицы…» И еще: «Магистр Петр Абеляр, монах без благочестия, прелат без обязанностей, не имеет своего ордена и ни к какому не принадлежит. Человек он сам с собой несхожий, снаружи – Иоанн, внутри – Ирод; весь он о двух сторонах, и ничего в нем нет от монаха, кроме сана и рясы… В книжках и трудах своих проявляет себя лжецом и приверженцем извращенных догматов. Этим он доказывает, что он еретик: не столько потому, что он заблуждается, сколько потому, что он упорствует и защищает свои заблуждения. Он – человек, превысивший меру свою, премудростью сло́ва упраздняющий чистоту Креста Христова. Все ему известно, что суть на земле и на небесах, кроме себя самого». И еще: «Он молчал уже долгое время; но, пока он безмолвствовал в Бретани, он почувствовал родовые схватки, а ныне во Франции породил зло. Выползла, извиваясь, из логова своего змея и, наподобие гидры, породила семь новых голов, после того как ранее была отсечена одна. Была отсечена, была уничтожена одна его ересь в Суассоне, но взамен ее появилось семь и более ересей, образчик которых, имеющийся у нас, мы вам посылаем…»[262]262
  Базовый перевод – Н. А. Сидорова (по: Петр Абеляр. История моих бедствий. М., 1959), исправления и комментарии – Влад Андерсен, 2006.


[Закрыть]

Св. Бернар Клервоский. Миниатюра. XIII в. (?)

Абеляр принял вызов и попросил на соборе устроить ему «очную ставку» с обвинителем. Абеляр против Бернара – битва между диалектикой и догмой, чистым разумом и энергичной деятельностью… Ах, какие бы полетели искры при столкновении оружия, как осветили бы нам эти искры Средние века! Если бы состоялась дуэль. Но дуэль не состоялась.

Капитель колонны

Собор был созван в Сансе, и поначалу Бернар отказался туда прибыть, мотивировав это в письме архиепископу так: на заседании, пишет он, Абеляр «смог бы, если сумеет, изложить свои превратные учения, возражать против которых должен был бы я. Я отказался как потому, что я еще молод, а он является мужем-борцом со дней своей юности, так и потому, что я считал недостойным предоставлять ничтожным умам людишек обсуждение основ веры, которая, как известно, опирается на твердо установленную истину». Но под давлением извне и, главное, не желая вредить собственной репутации, Бернар все же решил появиться на соборе, однако от диспута с Абеляром отказался, а вместо этого просто зачитал семнадцать предложений, выдернутых из трудов философа, объявив утверждения Абеляра ошибочными, или, говоря более ясно, еретическими.

Абеляр не пожелал остаться до конца этого чтения, он вышел, хлопнув дверью и предупредив, что пожалуется папе римскому. Так его и осудили – не выслушав. Единственное, о чем он смог договориться, – чтобы его отправили в ссылку в Клюни, где он и умер три года спустя, нищий и больной, в доме настоятеля монастыря в Шалоне.

Но он успел посеять на горе Святой Женевьевы семена, ростки которых было не выдернуть никакому церковному собору. Его метод обучения, подхваченный учениками, продолжал притягивать к себе студентов всего мира, которые потом сами начинали преподавать. «Школа» Абеляра пережила его и оказалась такой живучей, что существует до сих пор, она стала зародышем учреждения, которое меньше чем через семьдесят пять лет после смерти великого педагога получило название Парижского университета.

Серебряный денье Гуго Капета

V. Работа веков

Базилика Сугерия

«При молодом короле – старый министр» – таким мог бы быть девиз следующего царствования. Самым великим человеком Парижа, самым великим человеком Франции во времена Людовика VII был вовсе не король. Самым великим человеком той эпохи был аббат Сюжер, или Сугерий.[263]263
  Аббат Сугерий (во многих источниках – Сюжер, Suger; ок. 1081–1151) – французский государственный деятель XII века, с 1122 года – настоятель аббатства Сен-Дени, советник французских королей Людовика VI и Людовика VII, активно участвовавший в управлении государством, регент Франции в 1147–1149 годах, когда Людовик VII находился в Крестовом походе. Аббат упорно стремился полностью подчинить королевской власти светских и духовных феодалов, он улучшил в стране юстицию, покровительствовал городам, поддерживал их против феодалов. Аббат Сугерий был одним из самых образованных людей своего времени. Помимо философских трудов, биографии короля Людовика Толстого и истории своего правления, он написал трактат по эстетике христианской архитектуры, в котором обосновал символическое значение многих элементов архитектурной композиции, в том числе витражей и стрельчатой арки, и возродил монастырь Сен-Дени, заложив во французской архитектуре основы готики.


[Закрыть]

Хлипкий на вид, слабого здоровья, но наделенный какой-то особой трезвостью взглядов, фантастической памятью и удивительной в столь тщедушном теле энергией, Сугерий стал первым в ряду министров, глубоко преданных общественному благу. Он был первым из тех, чья власть дополняла королевскую в тех многочисленных случаях, когда государство находилось в руках бездарного или недееспособного короля. Еще совсем молодым Сугерий проявил себя как рачительный администратор, и как смелый военачальник, готовый защищать имущество монастыря и королевские законы с оружием в руках, он продемонстрировал при этом такие незаурядные способности, что Людовик VI, сделав монаха членом своего Совета, поручил ему управление всеми церковными делами. Это был чрезвычайно высокий пост, потому что в то время церковь, морально и материально, участвовала во всей общественной жизни страны. И в то же время она переживала тяжелый кризис: это был период антипап, период первой «реформы», той самой, что обрушилась на нравы клира и пыталась реорганизовать капитулы. Сугерию пришлось четырежды съездить в Рим, и вскоре он уже во всем разобрался и стал во всем принимать участие.

Получив в наследство от отца объединенное королевство, послушную армию, здоровую финансовую систему, Людовик Младший получил вдобавок еще и этого выдающегося служителя государства.

Целью политики Сугерия было поставить в прямую зависимость от центральной власти как можно больше людей, городов, видов деятельности, учреждений – отсюда массовое распространение «городских хартий» – грамот, превращающих города в свободные коммуны, – такие грамоты жаловались сеньорами и утверждались королем, в силу чего общинные земли оставались у него под контролем; отсюда создание новых населенных пунктов, так называемых городов буржуазии, находящихся в прямом подчинении у короля (почти все населенные пункты, носящие название Вильнёв); отсюда признание королем профессиональных объединений и четкое определение условий деятельности в каждой профессии.

Первой профессией, получившей таким образом документ, свидетельствующий о законности ее существования и определяющий правила ее «жизни», была древняя профессия морских купцов, ведущая свое происхождение от перевозчиков товаров по реке времен Лютеции. Следующими оказались галантерейщики – условия обустройства лавок и самой торговли для них были утверждены в год восшествия на престол Людовика Младшего. Следующую грамоту получили мясники, а за ними – все, кто имел дело с кожей, и тут оказалось целых пять разновидностей ремесла: от сапожного до выделки кож лайковым дублением (кстати, где обосновывались члены профессионального братства по последней профессии, становится ясно из названия набережной де ла Гранд-Межиссери[264]264
  Quai de la Grande-Mégisserie (фр.) – место, где производится дубление лайковой кожи или торговля товарами из лайки.


[Закрыть]).

Чтобы побороть пороки организации или, точнее говоря, дезорганизации страны при феодализме, Сугерий стремился «роялизовать», то есть передать под непосредственную власть короля, как можно больше областей жизни французов, создавая в этих областях юридическую и административную базу. Это был человек прогрессивный, далеко обогнавший свое время, и при этом очень мудрый, терпимый и склонный к мирному разрешению проблем.

Лучше бы Людовику VII послушать Сугерия, когда тот не советовал ему выступать во Второй крестовый поход! Впрочем, вначале все были против этой идеи, зародившейся у короля и близкой одному королю. Крупные сеньории, сильно потратившиеся на первую священную войну, сохранили о ней лишь горькие воспоминания. Папа вел себя более чем сдержанно. Даже святой Бернар, кипучий святой Бернар, и тот не одобрял нового Крестового похода и отказывался выступать с проповедями в его пользу, пока не получит ясного и недвусмысленного приказа из Рима.

Но Людовик Младший заупрямился. Хотелось ли ему своей личной славой затмить память об отце, по сравнению с которым он сам был фигурой весьма незначительной? Или, может быть, он с трудом терпел чересчур явное превосходство своего министра? Или мечталось ему завоевать уважение супруги, Алиеноры Аквитанской, которая стала нескрываемо охладевать к нему и скучать с ним? Или он, будучи чрезвычайно набожным, на самом деле считал своим христианским долгом бросить в бой все военные силы Франции ради того, чтобы поддержать существование немыслимого латинского королевства в Святой земле? Вероятно, все смешалось в голове этой посредственной личности, и, что бы ни главенствовало, он с упорством честолюбца настаивал на необходимости Крестового похода, пусть даже он отправится в него один, если уж придется.

И тогда папа Евгений III[265]265
  Евгений III (лат. Eugenius III;?–1153) – папа римский с 1145 по 1153 год.


[Закрыть] – дабы не казалось, будто он стоит в стороне от защитников веры, – без всякого энтузиазма подписал буллу, предписывающую «взять крест», и Бернар начал свои проповеди, и… и дальше произошло то, что часто случается, когда талантливого человека собственный успех заносит дальше, чем ему хотелось. Пылко – иначе не мог, такова уж была его натура – защищая то, против чего сначала воевал, он черпал из чужого воодушевления собственное, и убеждение, которое он проповедовал, постепенно становилось его убеждением, а Крестовый поход – его походом куда в большей степени, чем походом короля.

Проповеди Бернара имели успех, какого не знали публичные выступления всех времен. Поскольку в Везеле не хватило ткани для всех, кто, вдохновившись его речью, захотел пришить к своему плащу крест, Бернар разорвал на глазах толпы собственную одежду и разбросал куски этой одежды среди слушателей.[266]266
  31 мая 1146 года, по поручению папы римского, Бернар Клервоский выступил на совещании баронов, высших иерархов и знатных рыцарей в Везеле (Бургундия, Франция). С возвышения, построенного прямо среди поля, он прочитал папскую буллу, призвал к новой священной войне и роздал нашивки-кресты. Когда нашивок не хватило, он разорвал свое монашеское одеяние.


[Закрыть] И вскоре он уже смог написать папе стилем, достойным Абеляра: «Я раскрыл рот, я заговорил – и сразу же ряды крестоносцев стали множиться до бесконечности. Города и села опустели, вы с трудом нашли бы там хотя бы одного мужчину на семь женщин: везде только вдовы, у которых мужья еще живы!..» Голова у аббата слегка закружилась, и он стал вмешиваться в стратегию похода, рекомендуя, чтобы императора Конрада с сотней тысяч немцев направили покорять славянских язычников, нормандцев во главе с королем Сицилии натравили на неверных в Португалии и Северной Африке, и только французская армия удостоилась чести идти на Святую землю. Но добывать средства на поход должен был Сугерий.

Понтифик прибыл из Рима в Париж – специально, чтобы благословить уходящих в Крестовый поход. Людовик VII купался в лучах славы. И тем не менее он стал во время папского визита участником довольно неприятной истории.

Евгений III в тот раз пожелал отслужить мессу у Святой Женевьевы, и каноники этого храма положили перед алтарем роскошный шелковый ковер. Как только служба закончилась, слуги из папской свиты сложили этот ковер и собрались его унести, так как, по древнему обычаю, коврик, на котором папа римский преклоняет колена во время мессы, делается собственностью его приближенных. Каноники Святой Женевьевы имели на этот счет другое мнение. И вот уже римские дьяконы вступают в перепалку с парижскими священниками, они бранятся, кричат, тянут ковер каждый в свою сторону, и ковер начинает трещать. Те и другие орут, пускают в ход руки, затем хватаются за оружие: кто за канделябры, кто за палки. Король пытается вмешаться и растащить дерущихся, но ему достается и самому. Папа Евгений III, видя окровавленные лица и разодранные ризы своих слуг, отчитывает Людовика и приказывает ему немедленно прекратить скандал и восстановить справедливость. На что король, с распухшим от полученных тумаков лицом, в ярости отвечает: «А кому мне пожаловаться, ваше святейшество, и кто окажется справедлив ко мне самому? Вы видели, что, стоило мне вмешаться, эти бешеные набросились и на меня. Вам принадлежит власть, вы можете связывать и развязывать,[267]267
  Это аллюзия на слова, сказанные Иисусом апостолу Петру в Евангелии от Матфея, 16: 19: «И дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь (букв.: развяжешь) на земле, то будет разрешено на небесах». Римско-католическая церковь традиционно интерпретировала эту фразу как дарование Петру и его наследникам – папам римским особых полномочий: быть посредниками между верующими и Богом, связывать людей (обязательствами, как, например, при крещении – вступлении в церковь или при заключении брака) и отпускать (например, грехи).


[Закрыть] ну и деритесь с ними сами!»

Реформа капитулов, которой настойчиво добивался Сугерий, была, как мы видим, делом куда более неотложным, чем Крестовый поход против неверных, начавшийся с таких благоприятных предзнаменований.

Ах, рано возгордился святой Бернар тем, как опустели после его проповеди города и села. Энтузиазм населения довольно быстро угас, и Людовик VII повел в поход свое воинство под проклятия народа.

Управление государством на время похода было доверено Совету, но в действительности, пока монарх отсутствовал, аббат Сугерий правил страной практически самостоятельно, укрепляя власть на местах и помогая деятельности учреждений, несмотря на ужасные новости, которые поступали без передышки.

То, что Крестовый поход кончится катастрофой, можно было предвидеть еще до того, как крестоносцы добрались до Святой земли. Из месяца в месяц, из недели в неделю гонцы доставляли в Париж новости о ходе гибельной авантюры. Парижане узнали, что Византия, какой бы ни была христианской, отказалась снабжать крестоносцев провиантом – вероятно, потому, что сотни из них мечтали захватить Константинополь. Парижане узнали, что немцы рассорились с французами, император Конрад отделился от Людовика и был разбит мусульманами. Потом парижане узнали, что костяк французской армии был уничтожен в Анатолийском[268]268
  Анатолия (тур. Anadolu, от греч. Anatolē, букв. «восток») – основная часть Турции, расположенная на полуострове Малая Алия. С древности (примерно с V–IV веков до н. э.) Анатолия – название Малой Азии. В Османской империи Анадолу назывался также вилайет с центром в городе Кютахья, включавший в себя северо-западную часть Малой Азии. С 20-х годов XX века Анатолией стала называться вся азиатская часть Турции.


[Закрыть] походе, когда солдаты, паломники, торговцы, лошади, повозки, обозы – все рухнуло в пропасть. И наконец, парижане узнали, что король с остатками войска морем добрался до подчинявшейся Риму Антиохии, и там, видимо в довершение всех свалившихся на него бед, стал еще и обесчещенным супругом.

А все потому, что королю пришла в голову не слишком удачная мысль взять с собой жену, принцессу Аквитанскую, воспитанную при просвещенном Лангедокском дворе, где процветали Суды любви.[269]269
  Суды любви (Cours d’Amour) – судилища из знатных дам, существовавшие во времена рыцарства во Франции и Провансе. В одной из книг XVI века рассказывается о таких судах подробно: как только между трубадурами возникал спор по какому-нибудь вопросу, относящемуся к теории любви, и спорящие не приходили к соглашению, они обращались за разрешением спора к знатным дамам, державшим гостеприимный двор любви.


[Закрыть] Спору нет, для увеселительной поездки можно было придумать что-нибудь получше Крестового похода! Нескончаемые и изнурительные переходы под палящим солнцем, постоянная угроза попасть в плен к врагу, нехватка продовольствия… Наверное, можно было бы все это преодолеть, если бы Алиенора была влюблена в мужа без памяти или отличалась героизмом от природы – так нет же! Ни того ни другого. И в конце концов она просто возненавидела не столько любящего, сколько ревнивого мужа, заставившего ее пуститься с ним в это тягостное путешествие. В Антиохии королева пала в объятия одного из своих молодых дядюшек – Раймонда Аквитанского, отказалась следовать за мужем дальше и потребовала развода, ссылаясь на родство по крови.

Неловкий, как обычно, Людовик мало того что сделал своих сеньоров свидетелями этого позора, так еще и уволок супругу силой за собой на глазах всей армии.

Антиохия от Парижа далеко, тем не менее слух о семейном скандале достиг столицы скоро – и одновременно с известием о новом военном поражении, еще более печальном, чем предыдущие. Людовик с Конрадом объединились под Дамаском, как выяснилось, лишь для того, чтобы мусульманам было легче разбить наголову остатки их войск. Надо еще сказать, что каждое известие об очередном поражении сопровождалось просьбой прислать денег.