Текст книги "Осенний призрак"

Автор книги: Монс Каллентофт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

27

Съемное жилье.

На доске объявлений у входа прикреплена вывеска коммунального жилищного предприятия «Стонгостаден». В первый раз Малин не обратила на нее внимания. Ей и в голову не пришло, что квартира, в которой живет Аксель Фогельшё, не принадлежит ему.

Тем не менее Аксель Фогельшё – нищий квартиросъемщик, какими бы связями ни располагал он, чтобы получить жилье на Дроттнинггатан с видом на парк Общества садоводов.

Лифт сломан, и они с Харри пешком поднимаются по лестнице на четвертый этаж. Малин задыхается. К горлу подступает тошнота. «Когда человека тошнит так часто, как меня, это становится его обычным состоянием», – думает Форс. Она знает, что с ней творится. Алкоголь действует как и любой другой наркотик: когда телу хочется еще, оно требует, протестует против того, что приток необходимого ему топлива прекратился. Вчерашнее воздержание тело восприняло как оскорбление.

Алкоголь – это бегство.

Малин дышит тяжело, с усилием, каменные ступени лестницы плывут у нее перед глазами. Она старается сосредоточиться на семье Фогельшё.

Они были вынуждены продать.

Дело не в том, что пришло время.

Они сохраняют лицо.

А потом они хотели выкупить замок обратно. Но за какие деньги? Свен только что звонил. Ему ничего не удалось выжать из Фредрика, растратившего огромные суммы.

Петерссон только посмеялся над предложением Акселя Фогельшё.

И что же тому оставалось?

Поручить сыну убить Петерссона, чтобы выкупить поместье у его наследников за любую цену. Или он сам убил Йерри в ярости?

Малин смотрит на Харри, тяжело дышащего в своей промокшей куртке. Она знает, что в голове у него те же мысли. Он не глупее ее. Из окна на лестнице она видит, как падают вниз большие капли, как они мешаются с маленькими, чтобы потом вдребезги разбиться об асфальт.

Отец и сын Фогельшё убийцы. У Малин что-то сжимается внутри. Это от чувства неуверенности, граничащего с сомнением.

И вот они у дверей квартиры Акселя Фогельшё.

Харри кивает напарнице: «Посмотрим, что он нам скажет».

Форс звонит, и по другую сторону массивной деревянной двери, выкрашенной в коричневый цвет, слышится бой часов и шаги. Полицейские чувствуют, как кто-то смотрит в глазок. А потом шаги удаляются.

Малин звонит снова.

Два, три раза. Пять, десять минут.

– Он не откроет, – говорит Мартинссон, поворачиваясь в сторону лестницы.

Аксель Фогельшё сидит в своем кожаном кресле и смотрит на потрескивающий в камине огонь, наслаждаясь теплом в ногах.

Полицейские опять здесь. Что за проклятие?

Знают ли они теперь об обстоятельствах продажи, о проделках Фредрика? Может, и о попытке выкупить замок? «Конечно», – думает Аксель. И они достаточно глупы, чтобы сопоставить одно с другим самым примитивным образом.

Хотя правда бывает примитивна. Иногда она – самый банальный вариант из всех возможных. Когда Фредрик обо всем рассказал отцу, тот сидел в этом же кресле, только еще в замке. Аксель был готов оторвать голову своему отпрыску, когда увидел, как тот корчится перед ним на ковре, словно беспомощный жук. И ему уже ничего другого не оставалось, как только взяться за дело самому.

Беттина, я делал то, что был вынужден, уверяю тебя.

Я смотрю на себя в зеркало, вижу портреты на стенах и читаю презрение в глазах своих предков и любовь в твоих. Я спасал нашего сына.

И в то же время я не могу забыть, что чувствовал в той комнате: это не мой сын. Невероятно!

Они не разговаривали друг с другом месяц, а потом он позвонил Фредрику и позвал его к себе. И сын снова рыдал у его ног и плакал, обнимая дверную раму, словно беспомощное животное.

Стыд и позор.

Любовь может вместить и эти чувства. И если мы не позаботимся друг о друге, кто сделает это за нас?

Я обещал у смертного одра твоей матери беречь тебя, вас. Ты слышишь? Разве ты не подслушивал под дверью в ее последнюю ночь? Это единственное делало меня слабым, Беттина: твоя болезнь, сатанинские муки, проклятые страдания. И я рассчитываю на тебя, Фредрик, несмотря ни на что. А теперь ты сделал большую глупость: ты сел за руль пьяным и убегал от полиции. Привлек к нам ненужное внимание. Тебе надо было остановить машину и заплатить этот смешной штраф, на это наших средств хватило бы! Но ты предпочел сидеть в камере и пожинать плоды своей глупости. Твои дети, мои внуки, я не узнаю себя в них. Может, все дело в их матери? Я никогда не нравился этой женщине, хотя пытался найти к ней подход.

Фредрик.

Может, лучше, если бы ты был слабоумным?

Приходили полицейские: та сильная, умная и измученная женщина и тот, очевидно жесткий, мужчина. Я не пустил их. Если хотят услышать больше, чем я уже сказал, пусть принудят меня всеми имеющимися в их распоряжении средствами.

Фредрик и Катарина.

Сейчас вы делаете что хотите, ведь так? Правильно, Беттина?

Так что ж, давайте посмотрим, что из этого выйдет. Даже если Фредрик все расскажет, что полиция будет делать с этой информацией? Даже если они сделаны совсем из другого теста, чем ты, мой любимый, ненавистный сын. За Катарину мне нечего волноваться. Она всегда меня слушается, она из понятливых.

Аксель Фогельшё поднимается и подходит к окну с видом на парк Общества садоводов. Там действительно кто-то есть под дождем среди голых деревьев? Стоит и смотрит на меня. Или мне это кажется?

Фредрик Фогельшё снова позвал к себе Свена Шёмана. Он пригласил его присесть на тюремную койку и сказал голосом, полным смирения:

– Вы можете мне не верить, но я не имею никакого отношения к убийству Йерри Петерссона и не думаю, что кто-нибудь из нашей семьи приложил к этому руку. Вот как все было…

Фредрик переводит дыхание, прежде чем продолжить.

– Когда отец впал в депрессию после смерти матери, я получил доступ к семейному состоянию, чтобы распоряжаться текущими расходами. У меня должно было получиться, поскольку я работаю в банке и имею экономическое образование.

Фогельшё замолкает, как будто сожалея о чем-то.

– Что вы делаете в банке? – спрашивает Шёман. – Ведь вы член совета, так?

– Я занимаюсь корпоративными сделками. Небольшие предприятия часто прибегают к нашим услугам, когда хотят сменить владельца. Тогда я работаю с их финансами.

– Вам это нравится?

– Может, это и не совсем то, о чем я мечтал, – отвечает Фредрик, – но это вполне достойная работа из тех, что можно получить в Линчёпинге. Итак, отец тяжело переживал смерть мамы. Он полностью передал мне управление нашими финансами до тех пор, пока не почувствует себя лучше.

– И вы принялись за операции с опционами?

– Да, – отвечает Фогельшё.

Он откидывается назад, прислоняясь к стенке, и начинает рассказывать о том, как замок приходил в упадок; о неудачных сделках отца; о смерти матери; о том, как сам он принялся спекулировать опционами, поначалу немного, однако дело стало набирать обороты, как только он получил доступ к семейному капиталу. Он ведь хотел как лучше.

Голос Фредрика слабеет, и полицейскому кажется, что Фогельшё вот-вот заплачет, однако, во всяком случае, сдерживать слезы ему удается.

– Итак, отец был вынужден объявить о продаже Скугсо, и тут всплыл Петерссон. Он один. Только благодаря моим и отцовским связям в банке меня не объявили банкротом до того, как сделка была завершена.

– Банк взял на себя ответственность?

– Нет, я распоряжался семейным состоянием как частное лицо. Это просто замалчивалось. Отец продал Скугсо, чтобы спасти меня от банкротства. Он обещал матери, когда она умирала, заботиться обо мне и Катарине, чего бы это ни стоило. И он сдержал слово.

– Должно быть, сделка далась вам нелегко? – спрашивает Свен.

– Отец тяжело переживал, – отвечает Фредрик и подается вперед. – А я? Я думал только об отце. Может, вам трудно меня понять, но именно так оно и было. А отец думал о Скугсо.

– А потом? Сейчас? Ведь вы пытались выкупить замок? – спрашивает Свен.

– Да.

– Как? На какие деньги?

– Мы получили наследство по датской линии. Одна старая графиня, успешно занимавшаяся предпринимательством, оставила после себя достаточно крупную даже в нашем понимании сумму.

– И вы захотели выкупить поместье?

– Петерссон только посмеялся над предложением отца.

– У вас лично был конфликт с убитым? – спрашивает Шёман, и Фредрик, кажется не без колебаний, отвечает:

– Скажу откровенно. Вечером накануне того дня, когда Петерссона нашли убитым, я был у него. Он впустил меня и на мое предложение ответил решительным отказом. Спросил меня, не желаю ли я выпить рюмочку коньяка в той комнате, где вырос. Он так улыбался и смотрел на меня с таким вызовом, что мне хотелось убить его. Однако я этого не сделал.

Фредрик Фогельшё замолкает и сжимает руки в замок на коленях.

– Хотя должен был, – добавляет он, выдержав паузу.

– То есть вы считаете, что должны были убить его? – спрашивает Свен.

– Да, – отвечает Фредрик, – должен. Но когда, собственно говоря, люди делали то, что должны?

– Какая у вас машина?

– Черная «Вольво», но вы ее конфисковали.

– Но ваша жена сказала нам, что в тот вечер вы были дома?

– Она хотела выгородить меня. Это же естественно – покрывать своих.

Так ты был должен?

Сомнения, сомнения. И в этом одно из многочисленных различий между нами, Фредрик Фогельшё. Я никогда не сомневался.

Вы тщеславные люди.

Кто мы для вас? Вы пытаетесь перенять законы нашего мира и думаете, что ваши предки и ваши кошельки могут разрешить любую проблему. Но вы не понимаете, в чем состоит высшая власть: сказать «нет» деньгам, какой бы ни была сумма.

Мне было приятно посмеяться над предложением старика и предложить тебе коньяк.

Как вы обошлись со мной? Как вы обходились со всеми остальными? Каково, вы думаете, мне было с сорока открытыми ранами?

Так это ты приходил ко мне в то утро, Фредрик?

Сейчас ты слаб, напуган. Где же оно, твое достоинство?

Полицейский почти смущен, но ты этого не замечаешь.

Ты хотел показать своему отцу, что умеешь умножать деньги, что за компьютером сможешь сделать то, чего твои предки добивались на полях сражений.

А ты, Малин, что же должна ты?

28

«Я должна позвонить Туве. Я же ее мама», – думает Малин.

А что, если она сможет приехать сегодня вечером?

Форс и Мартинссон вошли в автоматические двери полицейского участка лишь ближе к вечеру.

В общем офисном помещении по-воскресному пусто. Дождь снаружи льет сплошной стеной.

Я должна, должна, должна была позвонить. Но мой мобильный отключен уже несколько часов. И я хочу вниз, в тренажерный зал.

Почему я избегаю тебя, Туве? В первые десять месяцев после катастрофы в Финспонге этого не было. Я присосалась к тебе, как пиявка, ты не могла этого не чувствовать. Чего я хотела – защитить тебя или задушить свой собственный страх, свое чувство вины?

Малин садится за стол и включает компьютер. Харри делает то же самое.

Вскоре к ним подходит Свен Шёман и передает разговор с Фредриком Фогельшё.

– Мог ли он это сделать? – спрашивает Форс.

– Кто знает. Может, возникла ссора, и он убил Петерссона, не имея такого намерения, случайно?

Малин видит, как глаза Свена наполняются сомнением. Может, все-таки Фредрик не тот человек, которого они ищут? Она знает, Свен сейчас думает о том же. Кроме того, она понимает, что он будет видеть в сыне графа Фогельшё главного подозреваемого, пока не доказано обратное.

– То, что Фредрик убил Петерссона в четверг вечером, не сходится с выводами экспертизы, – говорит Малин. – Карин утверждает, что тело пролежало в воде два часа, максимум четыре. И техники не нашли на автомобиле Фогельшё крови, а она осталась бы в таком случае, поскольку преступник должен был быть буквально забрызган кровью. То, что на его шинах следы гравия того же самого типа, что и на замковом холме Скугсо, объясняется тем, что Фредрик – в полном согласии с его собственными показаниями – был там накануне вечером, но никак не связывает его с убийством. Если, конечно, он не врет насчет времени.

– Мог ли он вернуться туда утром, как ты думаешь? – спрашивает Харри.

– Я не знаю, ведь алиби обеспечила ему его жена, а мы не можем принудить ее давать показания против собственного мужа. Она, вероятно, хотела защитить свою семью, – отвечает Малин.

– У меня такое чувство, что Фредрик не лжет, – замечает Свен. – Хотя мы ничего не знаем наверняка. Он мог вернуться обратно на том темном автомобиле, замеченном старушкой Шёстедт, даже если она не вполне уверенно ориентируется во времени и пространстве.

– Кто знает, что мог сделать Фредрик Фогельшё, – говорит Харри.

– Чтобы успокоить своего отца, – подхватывает Шёман. – Тот, похоже, настоящий патриарх. Фредрик Фогельшё словно забывает о своей собственной семье, когда речь заходит о нем.

– А если провести обыск? – предлагает Харри. – Для полной ясности?

Свен качает головой.

– Сейчас нет никакой возможности выписать ордер в связи с подозрением младшего Фогельшё в убийстве. Он задержан совсем по другому поводу, и Эреншерна немедленно пресечет эту попытку. А если мы выпишем ордер в связи с другими преступлениями, то не сможем использовать то, что найдем для обвинения его в убийстве.

– А Катарина Фогельшё? – спрашивает Харри.

– Нам надо поговорить с ней, – отвечает Малин. – По-моему, это должно стать нашим следующим шагом.

Она слушает свой собственный голос, хотя больше всего на свете ей хочется сейчас вниз, в спортзал, вдребезги расколотить этот проклятый мешок с песком.

– У вас есть адрес?

– Да, – отвечает Харри, – есть.

Малин включает мобильник. Никаких новых сообщений. Она набирает номер Туве и сразу слышит автоответчик.

«Где ты, Туве? – спрашивает про себя Малин. – Или что-нибудь случилось?»

Она снова видит чудовище, склонившееся над ее дочерью, и узнает в нем саму себя.

Туве, где ты?

«Это мама. Где ты? Ты ведь понимаешь, что я волнуюсь. Перезвони мне, как только услышишь это сообщение».

Туве в кинотеатре. Ее окружает темнота зрительного зала. Филиппа сидит рядом, и обе глазеют на милашку Брэда Питта. [47]47
  Брэд Питт (р. 1963) – знаменитый американский актер.


[Закрыть]Туве любит глупые фильмы. Там так мило целуются, обнимаются и влюбляются. С книгами совсем не так, здесь ей нравится то, что другие находят слишком сложным.

Она старается не думать о маме, о том, что та наверняка не вернется к ним, и о том, что она сама решила сделать. Но как сказать об этом маме? Она расстроится, сойдет с ума, может, выкинет какую-нибудь глупость. Но как сказал папа, я не могу жить с ней сейчас, пока она такая, пока она не бросила пить. И папа должен был сделать это сегодня. Может, уже и сделал.

Брэд Питт улыбается. У него белые зубы. Туве хочется утонуть в этой белизне, погрузиться в нее и оставить в жизни только красоту.

Вальдемар Экенберг прикладывает одну руку к своему все распухающему синяку, а другую кладет на плечо Ловисы Сегерберг и крепко сжимает пальцы.

– Уверен, что у тебя есть места помягче, Сегерберг, ведь так?

Ловисе хочется вскочить и прокричать этому неотесанному провинциалу, чтобы он оставил свои комментарии сексуального характера при себе. Но она слишком хорошо знает этот тип мужчин-полицейских: мачо в любом возрасте, такие люди просто не в состоянии воздерживаться от своих странных и оскорбительных замечаний в адрес коллег женского пола.

Когда-то она пробовала поговорить на эту тему со своей начальницей, но та только покачала головой:

– Когда такая симпатичная женщина, как ты, выбирает работу полицейского, она должна быть готова выслушивать подобные вещи. Старайся воспринимать это как комплимент.

Ловисе трудно видеть комплимент в руке, сжимающей ей плечо. Не говоря ни слова, она выскальзывает из пальцев Вальдемара и кладет папку, зажатую между ладонями, на стол.

Она, Вальдемар и Юхан Якобссон провели в «бумажном Аиде» весь день и просмотрели лишь малую толику документов.

Однако они могут с уверенностью утверждать, что договоры аренды в полном порядке и с компьютерным предприятием тоже, по всей видимости, все нормально: Петерссон получил причитавшуюся ему долю денег, ни больше ни меньше. Он был там инвестором, а не адвокатом, так что конфликта не возникло.

Они не нашли никакого завещания. В течение дня Юхан сделал порядка двадцати безрезультатных звонков, начиная от юристов, чьи имена всплыли в бумагах, и кончая плотниками, электриками и другими рабочими, нанятыми Йерри Петерссоном в Скугсо. И никто не сказал о нем ничего интересного. Похоже, свои обязательства он выполнял безупречно.

Часы на стене, оклеенной желтыми ткаными обоями, показывают 14:25.

Ловиса смотрит на Юхана, приятного и скромного полицейского, в отличие от Вальдемара. Безобидного и компетентного.

Вальдемар тоже компетентен, это очевидно. За обедом в кафетерии в здании криминалистической лаборатории она заметила, что коллеги относятся к нему с тем уважением, которое обычно оказывают полицейским, действительно знающим свое дело.

– Время начинает тянуться, – ворчит Экенберг, усаживаясь перед монитором, высвечивающим аккуратные папки с содержимым жестких дисков Йерри Петерссона.

– У меня в голове мутится, – поддерживает его Юхан. – Как много бумаг!

– Единственное, что может иметь отношение к нашему делу из того, что я нашла, это совместная кампания Йерри Петерссона и Йохена Гольдмана по продвижению на рынке его книг и интервью. Она явно не была успешной. Или где-то еще есть деньги, или такова была капитализируемость известности Гольдмана, и интерес к нему не стоил большего.

– Капитализируемость, – повторяет Вальдемар. – Женщина, ты выражаешься, как какой-нибудь гей.

– Мы скажем об этом на следующем собрании, – говорит Юхан.

– Собрание завтра рано утром, – напоминает Экенберг, и Ловиса отмечает про себя, что, наверное, нет человека, который подходил бы для бумажной работы меньше, чем он.

Катарина Фогельшё в темных джинсах и розовой тенниске сидит, откинувшись, на диване от «Шведского олова», [48]48
  «Шведское олово» (шв. Svenskt Tenn) – шведская дизайнерская компания.


[Закрыть]насколько может судить Малин, который стоит целое состояние. Узор на ткани работы Йозефа Франка: [49]49
  Йозеф Франк (1885–1967) – шведско-австрийский дизайнер, архитектор, художник.


[Закрыть]загадочные черные змеи в яркой осенней листве на голубом фоне.

«Состояние, – думает Малин. – По моим меркам, во всяком случае».

Она чувствует, насколько не вписывается в этот интерьер, понимает, как выглядят ее дешевые джинсы из магазина «Н&М» и шерстяная рубашка, как вульгарны ее гетры и как она в целом неухоженна по сравнению с Катариной. Форс хочется вжаться в стенку. Но она знает, что так не годится, что она должна скрывать свою неуверенность под маской решительности.

Перед ними изящный деревянный стол с тремя чашками кофе, хотя к ним, однако, не прикасаются ни Малин, ни Харри, ни Катарина. В комнате пахнет моющими средствами с лимонной отдушкой и какими-то известными дорогими духами, но Малин тем не менее не может их определить. На стенах картины. Классика с той же аурой качества, что и коллекция Йерри Петерссона. Множество портретов женщин, стоящих у окна, в нежных тонах. Все они будто ждут чего-то. Форс обращает внимание на портрет дамы в голубом. На картине женская фигура, стоящая у окна и наблюдающая за морем, окутанным туманом, Малин читает подпись: Анна Анкер. [50]50
  Анна Анкер (1859–1935) – датская художница.


[Закрыть]

Мимо огромных окон гостиной медленно течет Стонгон, и дождевые капли, ударяясь о поверхность воды, образуют маленькие, мгновенно исчезающие кратеры. На другом берегу реки, в сторону улицы Таннерфорсвеген, взбираются по склону холма просторные виллы. Хотя жить, кажется, лучше все-таки на этом берегу, ближе к центру.

Насколько известно Малин, Катарина Фогельшё проживает одна в большом доме, выстроенном в тридцатые годы в стиле функционализма [51]51
  Функционализм в архитектуре – стиль, требующий соответствия архитектуры строений их предназначению.


[Закрыть]у самого Стонгона. Сейчас она настроена более дружелюбно, чем тогда, на драйвинг-рэйндже.

– Спрашивайте, – с улыбкой обращается она к полицейским. – Постараюсь ответить как можно лучше.

– Знали ли вы, что ваш отец пытался выкупить Скугсо у Йерри Петерссона? – спрашивает Харри.

– Я знала, и мне это не нравилось.

– Почему?

– Для меня это был пройденный этап. Ведь у нас и без того есть все, что нужно. Хотя, разумеется, я не могла ему помешать. Йерри… Йерри Петерссон был законным владельцем замка. И все на этом.

– А ваш брат? – спрашивает Малин и смотрит на Катарину.

Та будто борется с чем-то, и Малин кажется, что, если спросить ее прямо, она заговорила бы и открыла некую тайну, которая повела бы их дальше.

– Он как будто был согласен с отцом.

– Вы злились на него за его аферы?

– Так вы знаете об этом?

Катарина разыгрывает удивление.

– Очевидно, отец допустил ошибку, доверив моему брату семейный капитал. Он никогда не был финансовым гением. Но была ли я зла? Нет. Вы знаете о датском наследстве?

Малин кивает.

– И вы по-прежнему верите, что мы убрали Петерссона с дороги только потому, что он был единственным препятствием между нами и Скугсо?

Малин смотрит на напарника. Его взгляд блуждает где-то за окном, и она пытается угадать его мысли. Карин Юханнисон? Может быть, а может, и нет. Ты ведь женат, Харри, хотя кто я такая, чтобы осуждать тебя? У нас общие тайны, Харри.

– Вам следовало бы рассказать нам об этом на площадке для гольфа, – укоряет Катарину Малин.

– На драйвинг-рэйндже, – поправляет Катарина и пожимает плечами.

– Как вы думаете, почему ваш брат убегал от нас?

– Он сел за руль пьяным и не хотел угодить на месяц в тюрьму. Фредрик страшно пуглив, как я уже говорила.

– Вы живете здесь одна? – спрашивает Малин.

– Да, я живу одна с тех пор, как развелась.

– А дети есть?

– Нет, слава богу.

– А любовник? Врач. Он живет здесь?

– Что вам до него?

– Простите, – извиняется Малин. – Разумеется, нам нет до него никакого дела.

– Здесь нет никакой любви, – еще раз поясняет Катарина. – Всего лишь несколько сеансов действительно хорошего секса – вот что время от времени нужно женщине. Вы ведь знаете, как это бывает, да?

СМС от Туве.

«Слышала твое сообщение. Я была в кино».

Все верно. Она собиралась в кино.

Что мне ответить?

Малин отвечает: «Отлично! Я знаю». А не: «Ты приедешь вечером?»

Харри за рулем. Везет ее домой, в квартиру.

Только бы выдержать еще один вечер одиночества, если он мне предстоит.

Юбки.

Рубашки.

Сандалии.

Фотоальбом.

Малин входит в свою квартиру и видит всю свою жизнь, сваленную на полу в кучу.

Сумки и коробки с ее одеждой, обувью, книгами и прочими вещами. Все аккуратно разложено. Когда Малин понимает, что произошло, ей хочется плакать, и она опускается на пол в прихожей. Однако как ни старается выдавить из себя слезу, ничего не выходит.

«Мои вещи – это я сама, – думает она. – Нет, это даже не я. Они скорее свидетельства бессмысленности моего нынешнего существования».

Янне приезжал сюда днем с ее вещами. Открыл входную дверь ее запасным ключом, а потом бросил его в почтовую щель.

Она хотела сама забрать вещи, когда Янне и Туве будут дома. Чтобы они пригласили ее к накрытому столу и предложили чего-нибудь горячего, чем она смогла бы отогреться после мороза одиночества, утолить свою жажду и утешиться.

«И вместо всего этого вся моя жизнь, сваленная в кучу в этой грязной, маленькой, затхлой и сырой одинокой квартире.

Интересно, помогала ли Туве Янне? Неужели они сговорились против меня? С другой стороны, чего же я хотела? Ведь я ударила его. На глазах Туве. Как, черт возьми, я могла? И чем я лучше того отца и брата из нашего предыдущего расследования?

Боже, как же я скучаю по вам! Я скучаю так сильно, что моя тоска переходит границу допустимого, и вы исчезаете, заменяетесь чем-то другим.

Но почему здесь нет дочери? Туве, где ты? Здесь твои вещи. Ты ведь не могла забрать все с одного раза, ведь так?»

Малин сидит, прислонившись спиной к входной двери.

В руке бутылка текилы, но она не пьет. Вместо этого она достает папки с бумагами по делу о Марии Мюрвалль из сумки, доставленной ее мужем, и читает.

Она видит Марию Мюрвалль сидящей на полу, совсем как она сама сейчас, в другой комнате. Одинокую, изолированную, оглушенную, запертую в границах небытия, может страха, но не такого, который знаком всем нам, остальным.

Малин еще раз перебирает, прокручивает в голове обстоятельства ее дела. Что же случилось в лесу, Мария? Как ты оказалась там? Кто – он, она или оно – мог сотворить такое зло, откуда это? Откуда взялись эти острые живые ветви, изнутри разрывавшие твою плоть? Электрические пауки? Тараканы с полированными челюстями, пожиравшие твои ноги?

«Зло – это поток, сметающий все на своем пути», – думает Малин. Как будто тонны грязи обрушивает с горы неумолимая осенняя буря. Река смерти и насилия уничтожает все живое, оставляя после себя пустыню с кучами пепла. И мы, уцелевшие, поедаем друг друга, чтобы выжить.

Мы призвали на себя гнев. Выпустили его.

Форс поднимается, оставляя папки и вещи в прихожей, проходит в комнату Туве и смотрит на неприбранную кровать. Ей хочется, чтобы там лежала ее дочь, и она начинает плакать, когда понимает, что так или иначе, но эта кровать опустела навсегда. Вероятно, Малин никогда уже не придется переносить Туве с дивана в ее постель. Ребенка по имени Туве больше нет, есть молодая взрослая женщина. Ее дочь очень осмотрительна, здраво оценивает тех, кто ее окружает, и старается держаться как можно дальше от того, что может причинить ей боль. Женщина, чьи сны больше не невинны.

А во снах Малин сырость, темнота и мороз сливаются в одно целое. Они превращаются в поток черного света, источник которого есть тайна. Или, может, множество тайн.

– Я любил, – говорит чей-то голос. – Ищи меня в любви.

– Я сражался, – говорит он же.

– Ищи меня в сражении, – говорит другой голос во сне.

Змееныши, изрезанные в куски лезвиями газонокосилки, кишат у нее перед глазами, выбираются из клоак на знакомых ей улицах.

А потом голоса смолкают, и искалеченные змееныши исчезают.