Текст книги "Развод. Выбирай: мы или мама! (СИ)"

Автор книги: Мия Ковалева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

16

16

Мы стояли так целую минуту, а сын в это время тихо поскуливал в кроватке, будто чувствовал, что происходит что‑то важное. Кирилл отстранился, посмотрел туда, где лежал малыш, и вдруг замер – так, будто боялся спугнуть этот момент. Потом медленно подошел, присел на корточки у кроватки, посмотрел на сына долго и внимательно, будто пытался запомнить каждую черточку.

– Он похож на тебя, – тихо сказал он. – Особенно вот тут, у носа… такая же упрямая складочка.

Я улыбнулась сквозь слезы:

– Это не складочка. Это он хмурится, когда наедается.

Кирилл осторожно взял его на руки, прижал к себе, и сын вдруг перестал ерзать. Он будто почувствовал, что это свой человек. Кирилл стоял посреди комнаты, держал сына и улыбался.

Идиллию разрушила появившаяся в дверном проеме Елена Петровна. Она смотрела настороженно, скрестив руки перед грудью.

– Только не тряси его сильно, – сказала она, не в силах сдержать привычку все контролировать. – У него еще шея слабая.

Кирилл поднял на нее глаза и твердо сказал:

– Мам, я знаю. Я не первый день отец.

Она кивнула, отступила, ушла на кухню заваривать чай.

Дальнейшие три дня были как островок тишины посреди шторма. Кирилл помогал: менял подгузники, носил сына по комнате, тихо напевал рок на манер колыбельных, и смотрел на меня так, что сразу забывалась злость и обида на него. Он тоже меня любит и наша ситуация со свекровью причиняет ему боль.

В последний вечер, когда сын наконец уснул, мы сели на кухне – я с кружкой теплого чая, Кирилл с чашкой остывшего кофе. Елена Петровна ушла к себе, но перед этим бросила через плечо:

– Завтра я сама встану с ним. Тебе надо отдохнуть.

Когда дверь ее комнаты закрылась, Кирилл взял мою руку и тихо сказал:

– Саша, я не хочу, чтобы ты жила вот так. Я вижу, как ты сжимаешься каждый раз, когда мама заходит в комнату. Как ты боишься сделать лишнее движение. Это не жизнь.

Я опустила глаза, потому что боялась, что если посмотрю на него, то просто расплачусь:

– Я просила тебя раньше… давай снимем квартиру. Хоть какую‑нибудь. Хоть самую маленькую. Просто чтобы мы были одни. Машина стоит во дворе. Давай продадим ее. Нам не нужна она. Нам нужен наш дом, – я перешла практически на шепот, боясь, что свекровь подслушает нас и все испортит.

Он помолчал, потом вздохнул:

– Я бы снял сегодня же. Клянусь. Но у меня сейчас нет столько, чтобы платить и за жилье, и закрыть долги за машину. А просить у мамы… ты сама видишь, как она сейчас на все реагирует. Это только подольет масла в огонь. Нужно немного подождать, родная.

– Тогда давай хотя бы попробуем поговорить с ней, – настаивала я. – Объяснить, что мы не хотим ее обидеть, но нам нужно свое личное пространство. Что я не пытаюсь отнять у нее внука, я просто хочу растить его так, как чувствую правильным.

Кирилл покачал головой:

– Она сейчас не слышит объяснений. Она слышит только страх. Мне кажется, что она таким образом проявляет любовь. Там, за ленточкой, я был свидетелем похожей ситуации. Деревни с брошенными стариками. Моя мама просто боиться быть брошенной и никому не нужной, поэтому так опекает, – он взял мою ладонь и прижал к своим губам. – Дай ей немного времени. Когда я вернусь насовсем, мы все решим. Обещаю.

– Хорошо, – прошептала я. – Еще немного.

На следующее утро он уехал. Мы стояли у двери, я прижимала сына к себе, а Кирилл целовал нас по очереди: сначала его, потом меня, и в этом поцелуе было столько нежности и прощания, что хотелось схватить его за куртку и не отпускать.

– Я вернусь, – повторял он, будто это могло все исправить. – Скоро. Очень скоро.

Дверь закрылась. В квартире стало тихо. Елена Петровна вышла из своей комнаты, посмотрела на нас с сыном и впервые не начала с упрека. Просто тихо сказала:

– Пойдем на кухню. Я сварила кашу. Тебе нужно есть.

И я пошла не потому, что хотела, а потому, что сил на сопротивление больше не было. Сын в моих руках завозился, приоткрыл глаза и посмотрел на меня так серьезно, будто уже все понимал. Я прижала его к себе и прошептала:

– Мы продержимся. Папа скоро вернется. И тогда все станет по‑другому.

А где‑то глубоко внутри я повторяла эти слова как молитву, надеясь, что если повторять их достаточно часто, они обязательно станут правдой.

17

17

Я все чаще ловила себя на мысли, что этот город душит меня. Не улицы, не дома – а сам воздух, пропитанный вечным «так у нас принято». И в какой‑то момент решение оформилось само собой, четкое и холодное, как лезвие: я вернусь в родной город. Туда, где мама с папой помогут хотя бы тем, что просто будут рядом, где никто не будет смотреть на каждый мой шаг с прищуром, где сын сможет расти без этого постоянного напряжения.

Неделю назад со мной на связь вышла Алла. Она родила четвертую девочку несколько дней назад и спрашивала как мои дела и смогла ли я съехать от свекрови.

– Я жду Кирилла, – сказала я ей, когда она мне позвонила. На заднем фоне слышался гомон ее детей.

– Вот и жди у родителей своих. Если твой отец приехал сюда, то значит чувствует себя хорошо. Пусть эта комариха попробует пожить без тебя. И даже не думай. Действуй!

Получасовой разговор, который мы провели кормя своих детей, подействовал на меня отрезвляюще. Я окончательно решилась на побег.

Я позвонила маме.

– Прости, что отвлекаю, мам. Мы можем с Ромкой погостить немного у вас?

– Что-то случилось? – голос мамы был встревоженный.

– Соскучились.

– Можешь, но погода…

– Мы поедем на новой машине.

– Тогда приезжайте конечно, хоть насовсем. Только мы сейчас на обследовании, будем дома через два дня.

– Хорошо, тогда я выеду через три дня. Как у вас там? Мы точно не потесним вас?

– Ну, что ты, Сашенька. У нас все хорошо. Ждем.

Елена Петровна застала меня при складывание вещей следующим вечером. Она остановилась в дверях, посмотрела на раскрытую сумку, на коробку, потом на меня и от ее взгляда у меня похолодели пальцы.

– Куда собираешься?

Я хотела соврать,но не стала. В этот самый момент, я словно вернулась к себе прежней – Сашу,которая способна договорится с любым клиентом, та, которая не станет увиливать и будет действовать. Я выпрямилась и сказала прямо:

– Я возвращаюсь домой. В свой город. Пока Кирилл не вернется насовсем, я буду там. Там мне будет легче.

Она побледнела и слегка пошатнулась, театрально хватаясь за сердце.

– А сын его? Ты хочешь увезти внука туда, где его никто не знает? Где никто не поможет, если что?

– Там мои родители помогут, – спокойно ответила я, хотя внутри все дрожало. – И там я смогу нормально жить. Вы пожилой человек и вам сложно жить с младенцем. Нам всем нужно отдохнуть друг от друга.

Она молчала долго, а потом, почти шепотом, сказала:

– Ты его не любишь. Ты просто ждешь, когда он вернется, чтобы сказать: «Все, я ухожу».

– Я люблю его, – сказала я твердо. – Но любить – не значит терпеть то, что ломает меня.

Она покачала головой:

– Подумай. Если ты уедешь, он решит, что ты его бросила. Что ты не выдержала. Он не простит этого.

Я закрыла сумку, щелкнула застежкой и посмотрела ей прямо в глаза:

– Он поймет. Он знает, как мне тяжело.

В тот вечер я легла поздно. Сын наконец уснул, я посидела еще немного у его кроватки, провела пальцем по теплой щечке и подумала: «Еще два дня. Два дня – и мы будем дома».

А потом началось. Утром я нашла на столе телефон Кирилла – он всегда держал его в куртке, но в тот день он лежал экраном вверх, и на нем мигало уведомление о сообщении. Вот и подтверждение, что и прошлое сообщение отправила она. Я не собиралась читать, но краем глаза заметила имя отправителя: «Алена». Елена Петровна будто специально остановилась рядом, посмотрела на экран и тихо сказала:

– Странная привычка – оставлять телефон где попало. Особенно когда там такие сообщения.

Я сжала кулаки, чтобы не сорваться:

– Это не то, что вы думаете.

Она не ответила. Просто пожала плечами и ушла на кухню.

На следующий день я нашла в кармане его куртки чек из кафе: смятый, с датой недельной давности. Но на обороте было что‑то написано. Я не хотела читать, но буквы сами бросились в глаза: «…жду тебя, как и всегда».

Внутри все сжалось. Это не могло быть правдой. Кирилл не такой. А вечером Елена Петровна как бы между делом сказала:

– Знаешь, я тут перебирала старые вещи… И нашла переписку. Еще с тех времен, когда он только начинал служить. Там одна девушка… Алена. Она все время писала ему, что ждет. Наверное, до сих пор ждет.

Я почувствовала, как земля уходит из‑под ног.

– Вы это специально, – прошептала я, и голос мой прозвучал слишком резко. – Вы хотите, чтобы я подумала, что он мне изменяет? Для чего вам это? Чтобы я подала на развод?

Она замерла, будто пойманная на чем‑то постыдном, но тут же взяла себя в руки и снова надела эту маску спокойной правоты:

– Я ничего не подбрасываю. Я просто не хочу, чтобы ты сломала ему жизнь. Если ты не веришь ему, если ты не можешь ждать – лучше скажи сейчас. Пусть он знает.

18

18

Я смотрела на свекровь и вдруг поняла: она не хочет меня обидеть. Она хочет защитить своего сына. Только делает это так, как умеет, – через контроль и угрозу. Но я больше не собиралась играть по её правилам. – Я не подам на развод, – сказала я, и в этот раз мой голос звучал твёрдо, без дрожи. – Я люблю его. И я буду его ждать. Но я уеду, потому что это ваш дом, и в этих стенах я не могу быть хорошей женой и хорошей матерью одновременно. Она хотела что‑то возразить, но я подняла руку, останавливая её: – Пожалуйста. Не надо больше ничего «находить». Не надо пытаться заставить меня думать плохо о нём. Если вы действительно его любите, дайте мне просто спокойно уехать и спокойно его дождаться. Я ушла в свою комнату, и она больше меня не трогала. Ночью я сидела у окна, держала в руках телефон и думала, не позвонить ли Кириллу прямо сейчас, не рассказать ли всё. Но я не стала. Он был за ленточкой, и сейчас ему было точно не до наших разборок. Сын завозился во сне, всхлипнул, и я тут же подошла, поправила одеяльце, прижала его к себе. Он уткнулся носом мне в шею и затих. И в этот момент я поняла: моя главная задача – не выиграть спор со свекровью, не доказать ей, что я права, а сохранить себя и своего ребёнка. И если для этого нужно уехать – я уеду. Я укачала его и легла спать рядом с ним на большую кровать. Проснулась от того, что сын тихонько шевелился рядом, уткнулся носом мне в бок и снова затих. В комнате было ещё темно, только тонкая полоска света из коридора рисовала на полу неровную линию. Я встала тихо, чтобы не разбудить сына, накинула кофту и пошла на кухню, чтобы собрать тормозок в дорогу. Елена Петровна появилась в дверях так бесшумно, что я вздрогнула от неожиданности, когда увидела её. Она стояла, опираясь на косяк, и смотрела на меня. – Что ты делаешь? – спросила она, и голос её звучал слишком спокойно. – Собираюсь. Я уезжаю домой. Сегодня. Она побледнела, в её глазах я прочитала испуг. – А Кирилл? Ты хочешь, чтобы он вернулся и нашёл пустую квартиру? – Я напишу ему. Он поймёт. Она покачала головой, будто эти слова ничего не значили: – Не поймёт. Он решит, что тебе не нужна эта семья. Я сжала кулаки, чувствуя боль в пальцах: – Мне нужна семья. Моя семья. Она помолчала, а потом вдруг шагнула вперёд, наклонилась и достала из ящика стола какой‑то конверт. Положила его передо мной. – Посмотри. Это пришло на почту, когда ты была в роддоме. Я не хотела тебе показывать, но теперь… теперь думаю, надо. Внутри была распечатка переписки и имя отправителя – «Алёна». У меня внутри всё сжалось, но не от ревности, а от настойчивости. – Это ничего не значит, – сказала я, хотя слова царапали горло. – Это старые переписки. Или вообще не его. Елена Петровна не стала спорить. Просто пожала плечами: – Может, и не его, а может, и его. Ты ведь не знаешь. Ты всё время занята своими обидами, своими планами уехать, и тебе некогда замечать, что рядом происходит. Несколько глубоких вдохов и выдохов. Это всё подделка, как снимок и всё остальное. – Вы это подложили, – прошептала я. – Вы специально это сделали, чтобы я подумала, что он мне изменяет, и ушла. Она снова пожала плечами: – Я ничего не подкладывала. Я просто не хочу, чтобы ты ломала жизнь сыну и себе. Я медленно закрыла конверт, положила его обратно в ящик и задвинула его так, чтобы больше никогда не видеть. – Я не уйду от него, – сказала я твёрдо и громче, чем хотелось. – Я люблю его. Но я уеду отсюда, потому что здесь я перестаю быть собой и становлюсь похожей на вас! В этот момент сын заплакал – тихо, неуверенно. Я пошла к нему, взяла на руки, прижала к себе, и он тут же уткнулся мне в плечо. Елена Петровна смотрела на нас, и в её лице что‑то дрогнуло. Я увидела её боль на грани отчаяния. Она боится остаться одна. Как те бабушки в деревушках, о которых рассказывал Кирилл. Но я и так дала ей слишком много шансов. Пора отпустить и позволить себе спокойно дышать. – Он тебя не простит, – тихо сказала она. – Ни он, ни я. Я покачала головой: – Простит. Потому что это не предательство, а попытка выжить. Через час я стояла у двери с сумкой на плече и автокреслом в руке. Сын спал, завёрнутый в плед, и выглядел таким маленьким, что хотелось развернуть всё назад, остаться, терпеть, делать вид, что всё нормально. Но я знала: если останусь, через месяц я не смогу даже вспомнить, какой я была до этого дома. Дверь за мной закрылась с тихим щелчком. На улице было прохладно, пахло мокрым асфальтом и весной. Я подошла к новой машине, открыла её, установила автокресло на заднее сиденье, сама села за переднее. Впервые за долгое время. Сразу после роддома Кирилл показывал мне управление машиной, и вот сейчас я поехала. На выезде из города, в очереди на заправке, я написала Кириллу сообщение: «Мы уезжаем к моим. Не волнуйся, всё хорошо. Просто мне нужно немного покоя. Люблю тебя. И жду». Заправила машину и поехала. Ромка заснул и проспал почти всю дорогу, а я ехала по пустому шоссе домой, к своим родителям, туда, где никто не будет учить меня, как любить моего ребёнка. Текст получился очень эмоциональным и напряжённым – в нём хорошо чувствуется внутренний конфликт героини и тяжесть её решения. Если хочешь, могу, например, усилить контраст между тишиной раннего утра и бурей внутри героини, добавить больше мелких бытовых штрихов (запах кофе, скрип половиц, холодный металл дверной ручки) или, наоборот, сделать финал чуть мягче или жёстче – скажи, какой оттенок важнее.

19

19

Сын проспал всю дорогу прижавшись к автокреслу. Чем ближе мы подъезжали, тем спокойней становилось на душе.

Мама встретила нас у подъезда. Она забрала у меня сумку, потом осторожно, будто боясь спугнуть, потянулась к автокреслу и прошептала:

– Ну вот. Теперь ты дома.

Папа стоял чуть позади, держал дверь подъезда открытой и улыбался.

– Проходи, дочка. Мы тут все приготовили.

В квартире пахло чаем с мятой, теплым хлебом и домом.

Мы поселились в моей детской: маленькой уютной комнате. На окне стояли горшки с геранью, кровать застелили свежим бельем, а рядом с ней поставили люльку – старую, еще с моего детства.

– Мы ее помыли, проветрили, – тихо сказала мама, будто извиняясь за то, что она не новая. – Но она крепкая.

Я улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступают слезы, и кивнула:

– Она идеальная.

Сын проснулся, когда я расстегнула его комбинезон, и тут же захныкал. Я взяла его на руки, прижала к себе, и он затих, уткнувшись мне в шею.

На следующий день я получила сообщение от Кирилла: «Нам надо поговорить. Мама позвонила. Сказала, что нашла переписку. Что ты уехала, потому что что‑то знаешь. Я не верю в измену, но… мне нужно понять, что происходит. Пожалуйста, не молчи».

Внутри все сжалось. Я не хотела оправдываться, но и позволить ему сомневаться в нас я не могла.

Я села на край кровати, положила рядом телефон, прижала сына к себе и вдруг почувствовала: я не буду ничего доказывать на эмоциях. Я найду доказательства.

Сначала я открыла переписку с Кириллом за последние месяцы. Выбрала все сообщения, где я писала про усталость, про давление Елены Петровны, про желание уехать в родительский дом. Потом нашла голосовые, в которых четко читалась усталость и тревога. В таком состоянии человек способен думать лишь о своем отдыхе и благополучие ребенка, но никак об интрижках на стороне. Чего там! В таком отчаянье и близость с мужем пугает.

Затем я вспомнила бабушку Нину, которая любила подолгу сидеть у подъезда и перемывать всем косточки. Она бы точно заметила мою интрижку. Для надежности, я решила ей позвонить. Я набрала ее номер.

– Алло, Саша? – узнала она меня сразу. – Как ты? Как малыш?

– Нина Ивановна, мне нужна ваша помощь. Это очень важно. Вы помните, когда я уезжала?

– Ну, да, – протянула старушка.

– Вы видели ли вы, чтобы ко мне кто‑то приходил?

– Что за странный вопрос.

– Вы сможете Кириллу подтвердить, что в день отъезда и вообще во все дни видели меня одну.

Она помолчала, а потом уверенно сказала:

– Помню. Ты уехала в пятницу утром, на машине своей навороченной. Тебя даже Петровна не вышла проводить. А до этого… ну, ты только с малышом гуляла, да в магазин. Никого к тебе не ходило. Да и некогда тебе было – ты все время с ребенком была. Я еще думала: бедная девочка, одна да под присмотром у свекрови…

Я закрыла глаза, выдохнула. Этого было мало, но это уже было что-то. Кто как ни первая промывательница косточек у подъезда сможет подтвердить мою невиновность.

Свекровь не остановилась на одних обвинениях. Она провернула свой трюк, который которым когда-то пыталась направить на меня. Снова сделала поддельную переписку, только теперь я переписывалась с неким Максом и даже умудрялась ходить с ним на свидания с новорожденным младенцем. Маразм крепчает,что еще сказать.Найти бы этого умельца, кто делает эти скриншоты. Наверняка, в этом замешаны ее подруги.

Однако и на этот скриншот с четкой датой у меня было что ответить. В этот день, когда я якобы была на свидании с загадочным Максимом, я заказывала лекарства на дом. У меня в почту сохранились все уведомления, где было четко прописано время заказа и передачи курьером лекарств. В это время я была дома.

Я сделала скриншоты писем, сбросила их Кириллу, нажала «отправить» и положила телефон экраном вниз. Я сделала все, что могла, дальше пусть принимает решение сам. давно пора определиться и отстоять права своей семьи, а не сбегать на работу, чтобы не решать эту проблему. Теперь, находясь вдали от этого урагана, я осознала, что отступления Кирилла – сбегание от проблем. Так нельзя. Надеюсь, он поймет это сам, иначе мне и правда, придется с ним прощаться.

20

20

Следующие несколько дней прошли в тишине и спокойствии рядом с моими родителями. Они взяли часть забот о малыше на себя и мне удавалось даже выходить на пятиминутную прогулку самой, просто, чтобы немного побыть с собой.

Сейчас у меня не было скачков с молоком. Оно просто взяло и пришло в нужном количестве. Врач на патронаже сказала, что малыш хорошо набирает вес и отменила докорм. В месяц мы сходили на обследование в поликлинику, Ромка развивался в пределах нормы. А когда мы вернулись домой, нас ждал сюрприз. У двери сидел Кирилл, он дремал. На нем была военная форма, в руках небольшой рюкзак с вещами.

Я стояла с Ромкой на руках и не понимала что делать дальше.

– Дочка, чего в квартиру не идешь? – спросил отец, шедший за мной с люлькой в руке.

Кирилл отреагировал на голос папы, медленно открыл глаза и посмотрел на нас, потом на себя. Вскочил с пола.

– Леля, я тут…Прости, меня, пожалуйста.

– Зятек вернулся! – воскликнул отец обходя меня. Он по мужски пожал руку Кириллу и пригласил его в дом.

Он прошел в коридор, остановился, посмотрел на люльку, на папу. Тот сразу все понял и ретировался:

– Я чай поставлю. А вы пока раздевайтесь и проходите в Сашину комнату, – он поставил люльку на тумбочку в коридоре, снял куртку и пошел на кухню. Я сбросила ботинки и в одежде пошла в комнату, чтобы раздеть Ромку на своей кровати. Кирилл последовал за мной, как только он вошел в комнату, он закрыл дверь и сказал:

– Я не верил. Но когда мама начала говорить… она плакала. И выглядела такой уверенной, что я… я просто растерялся. Мне было больно думать, что два самых близких для меня человека ненавидят друг друга и клевещут друг на друга.

Я не смотрела на него, вместо новых выяснений отношений, я сняла с ребенка теплый комбинезон и шапочку. Он сразу загулил и потащил свой крошечный кулачок к себе в рот.

– Он так сильно вырос, – сказал Кирилл. – Так хочется прижать его к себе. Мой Ромчик. Нужно сначала принять душ и переодеться.

Я стянула с себя куртку, бросая ее на кресло и села рядом с сыном.

– Мне нужно покормить его. Ты можешь пока принять душ. Папа даст тебе полотенце и покажет где гель для душа.

Он сдержанно кивнул и вышел из комнаты, а я сняла свитер, повесила куртку в шкаф, взяла Рому и села с ним поудобнее в кресло для кормления.

Через минут двадцать в комнату вошел Кирилл с влажными волосами в папином новом домашнем костюме, который немного висел на нем, но никак не портил его сильное тело.

– Тебе очень идет полосочка, – улыбнулась я.

– Отец сказал, что мне нельзя к сыну в непоглаженном, – пояснил Кирилл и сел рядом. Он с таким лицом смотрел на то, как кушает Ромка, что мне стало немного неловко.

– Ты снова приехал на три дня, чтобы потом уехать на полгода?

– Нет, – тяжело вздохнул он, – я оформил перевод в старую часть, где служил, когда мы только познакомились с тобой.

– А как же твоя мамочка? Как ты можешь оставить ее одну в такое непростое время? – возможно я зря так сказала, но обиды накопилось во мне настолько много, что я не могла сейчас иначе.

– Два часа на машине. Четыре на поезде. Ничего страшного не случится. Для меня сейчас самое главное это вы. КОгда ты написала, что вы уехали, а потом еще и мама подлила масла в огонь, когда сказала, что ты съехала, потому что нашла другого. Я просто взбесился, Лель. Я очень сильно люблю вас, Лель. Тебя и нашего сына.

– Знаешь, – я посмотрела в его глаза, раз он был готов к открытому диалогу, то я должна была сказать ему и это, – мне стало казаться, что ты сбегаешь от нас. Ты уехал почти сразу как родился Ромка и каждый раз, когда я просила тебя решить проблемы с мамой, ты просил меня потерпеть. Я каждый раз переступала через себя и свои принципы. Каждый раз терпела, потому что любила и верила. Но почти месяц такой жизни у нее вместе с Ромой. Я не смогла больше терпеть…

– Прости. Ты правильно сделала. И я рад, что ты снова вернулась за руль, – улыбнулся он. – Нет худа без добра. Двести километров проехала и сейчас продолжаешь ездить по городу.

– Да, оказалось, что машина не худшее вложение денег, но жилищный вопрос это не решает.

– Почему же? Мне дают тут служебную квартиру, которая потом перейдет нам.

– И ты молчал? – оживилась я. Сердце забилось чаще, неужели все налаживается. Не верится.