Текст книги "Развод. Выбирай: мы или мама! (СИ)"

Автор книги: Мия Ковалева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

11

11

Ком подступил к горлу. Я понимала и чувствовала, что всё, что происходит в моей жизни сейчас, ненормально. Ощущала неприязнь свекрови ко мне, но не думала, что ситуация окажется настолько критичной. Малыш начал активно пинаться, и я вспомнила о том, ради кого я сейчас борюсь в первую очередь. Не знаю, откуда я взяла силы, чтобы не начать кричать ещё громче, отстаивать своё право на место в этой семье и свою точку зрения. Глубокий вдох, выдох – и я спокойным тоном, но громко произношу:

– Завтра утром я уезжаю от вас.

– Как это – съезжаешь? – опомнилась она. – Ты не посмеешь! Пока Киря не вернулся…

Дальше я не слушала, потому что развернулась и пошла в свою комнату, которую она выделила. Благо, она закрывалась изнутри на замок – что я и сделала. Я подошла к телевизору, включила его. Там шли новости. Я сделала громкость на максимально допустимую, села в кресло, обняла подушку и зарыдала. Наверное, это заняло минут двадцать, хотя по ощущениям прошла целая вечность.

Я выключила телевизор, выпила воды, которая стояла в бутылке на столе, подошла к шкафу за чемоданом. Вначале соберу вещи, потом посмотрю, когда отправляется первый автобус. Когда приеду, тогда уже позвоню в женскую консультацию и отправлю сообщение Кириллу.

Я бросила вещи на кровать, как вдруг услышала стук в дверь.

– Александра, я тебе тут молока принесла, – голос у свекрови не был похож на голос того монстра, который ещё недавно кричал о тесте ДНК. В нём чувствовались забота, внимание и что‑то ещё. – Прости меня, я погорячилась. Сказала, не подумав.

Я стояла посреди комнаты и боялась пошевелиться.

– Александра, прости меня, дуру старую. Я просто волнуюсь за своего сына. Он у меня один, и родила я его поздно. Отец его рано умер. Я просто не хочу, чтобы он был несчастным. Не уезжай никуда. Давай попробуем всё заново. На самом деле я не думаю так.

Мне не удалось просидеть в комнате всю ночь: мочевой пузырь, на который давил малыш, не давал этого сделать. Каково же было моё удивление, когда я заметила горящий на кухне свет. Свекровь сидела за столом в платке и читала молитвы. От неверия в происходящее я замерла у туалета – и это была моя оплошность. Свекровь развернулась, перекрестилась, встала и подбежала ко мне. Она упала передо мной на колени и взмолилась:

– Прости дуру старую, Шура. Я просто устала и волнуюсь за него. Он там, а мы тут…

– Встаньте, Елена Петровна, не нужно всего этого.

– Ты что, меня боишься? – внезапно спросила она. И я вначале растерялась, не сразу поняв, что могу ответить на этот вопрос. Да, я боюсь её власти и особой роли. Она – мать моего любимого мужа, он не может от неё отказаться. Она дала ему жизнь, воспитала его. Но может ли он отказаться от нас? Может. Столько матерей‑одиночек в нашей стране, потому что отцы испугались ответственности. Что будет, если я заставлю его выбирать? Он выберет свою семью или маму? Имею ли я право задавать ему этот вопрос?

– Я тут принесла детские снимки Кирилла. Хочешь посмотреть? – спросила свекровь, поднимаясь с пола. Я неуверенно кивнула и пошла вместе с ней на кухню. Она показывала снимки, рассказывала смешные истории из детства Кирилла, и мне показалось, что в эту ночь, за этой милой беседой, мы изменились. Но я ошибалась.

В спальне стоял чемодан. После завтрака мне стало плохо: я обнаружила на белье капли крови и вызвала скорую. Меня положили на сохранение. И тогда я узнала, что свекровь всё‑таки дала мне ту таблетку от отёков, из‑за которой я могла потерять своего сына.

А дальше в мою палату ворвалась Алла – она помогла мне почувствовать вкус жизни, ощутить то, что я испытывала, когда была дома, ходила на работу, сама контролировала свою жизнь.

Потом был снимок Кирилла с девушкой. И вот нас выписали. В квартире свекрови стоял собранный чемодан. Передо мной стоял мой муж, которого я не видела полтора месяца. Мой муж, который на все сбережения купил новую машину для меня. Мой муж, который должен сейчас принять решение: мы или мама?

12

12

Он смотрел на меня с болью в глазах. Было видно, что он до последнего надеялся, что конфликта так такового нет.

– Давай съездим куда-то? В кино? В магазин? В кафе? Там все обсудим, ладно?

Я кивнула. Приемный покой было не лучшим местом для разборок. Вышла на улицу с мужем, села в машину. Сразу почувствовала запах кожи, пластика и ароматизатора. Запах нового авто.

– Нравится? – спросил муж заводя машину.

– Своя квартира мне бы понравилась больше, – честно призналась я отворачиваясь к окну.

– Лёль, своя квартира тоже будет. Но чуть позже. Сейчас мне показалось, что машина важнее. Ребенок родиться и ты сможешь сама возить его в поликлинику. А где жить есть.

– То, есть для тебе нормально, что мы будем жить с твоей мамой? Нормально, что наш ребенок будет не давать ей спать постоянным плачем, нормально, что из-за ее помощи мы чуть не лишились нашего ребенка?

– Лёль, – тяжело вздохнул он.

– Если ты посчитал, что машина мне нужнее, то мог купить модель попроще и вложить оставшуюся сумму в квартиру. Пусть даже в районе где живет твоя мама, но своя квартира, где мы будем решать. А вообще я хочу домой. Я так устала за эти полтора месяца. Я уже ничего не хочу, – слезы полились по моим щекам и сейчас сидя в машине с Кириллом, я впервые задумалась о правильности своего выбора. А того ли человека я выбрала?

– Все хорошо, – он взял мою ладонь в свою и погладил меня по тыльной стороне ладони. – Я не знал, что для тебя это так важно. Давай завтра займемся этим вопросом. Я вернулся на месяц.

– Твоя работа, – начала я, – поищи другую.

– Но я только пошел по карьерной лестнице. Можешь, поздравить меня с новым званием. Я теперь майор.

– Поздравляю, – сухо выдавила я, – какой ценой тебе досталось это звание. Тебя полтора месяца не было дома. Мы чуть не лишились нашего ребенка.

– Хорошо. Я подумаю о переводе.

– Нет. Перевод в другую часть сделает тоже самое.

– Ладно. Я подумаю, а сейчас давай уже что-нибудь поедим. Я покажу тебе город, в котором я вырос.

И мы поехали. Вначале объехали центральные улицы города. Кирилл рассказывал что там находится иногда вспоминая забавные случаи со своего детства.

После мы отправились в уютное семейное кафе, где подавали восхитительную еду. После мы прошли по магазинам, прикупив немного вещей и собрав сумку в роддом. Дальше, мы взяли билет в кино. Романтическая комедия, над которой я проревела почти весь фильм, опустивши голову на плечо Кирилла.

А когда мы вышли из кинотеатра и спустились к машине я почувствовала как горячая вода стекает по ногам.

– Кирилл, по-моему началось, – сказала я.

– Как ты это поняла? – спросил он, после чего обогнул машину и увидев меня и лужу подо мной выругался.

Мы вернулись в тот же роддом, откуда утром меня забрали. Врачи удивились моему появлению, но посмотрев на кресле, сказали, что у меня открытие четыре пальца и я в родах.

Тут начались схватки и подготовка к родам.

– Вовремя мы сумку в роддом собрали, – сказала я прощаясь с мужем.

– Я буду ждать тут, – сказал он. – Неужели ты ничего не чувствовала сегодня?

– Иногда спину хватало, но не так чтобы сильно, – пожала плечами я, прикусив губу, ощущая как хватает поясницу и живот.

Кирилл поцеловал меня в губы и сказал, что будет ночевать тут и не уйдет пока я не рожу. Это придало мне немного сил.

В смотровой мне дали больничную рубашку, вещи ведет и сложить в пакет, который потом передадут мужу. Мне разрешили взять в родовой зал бутылку воды, влажные салфетки и телефон. Все остальное передадут мне уже после рождения ребенка. Клизма. Душ. Усилившиеся схватки. Вот медсестра понимается со мной в родильный отдел на втором этаже, кладет в палату, подключили капельницу и подключила кардиотокограф*. Ну, что, с Богом!

*кардиотокограф – прибор, который записывает частоту сердечных сокращений плода и одновременно измеряет силу и частоту маточных сокращений (схваток) с помощью датчиков на животе женщины.

13

13

Время тут ощущалось иначе. Роды шли долго. Так долго, что время потеряло смысл. Были моменты, когда мне казалось, что я больше не смогу, что сил нет совсем. Этой ночью я рожала одна. Пустые палаты, только писк приборов и мой крик, который я уже не могла сдерживать от боли. Время стало тягучим и каким‑то бесконечным. Время между схватками уменьшалось, и я ощутила сильную распирающую боль внизу живота.

– Рожаю! – крикнула я. Через секунд десять в моей палате оказались акушерка и доктор. Дальше всё как в тумане. Меня положили на кресло. Глубокий вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

А потом вдруг всё изменилось. Боль ушла, сменившись чем‑то невероятным – тишиной и криком. Первым криком моего сына.

Когда его положили мне на грудь, я не могла поверить, что это правда. Маленький, красный, сморщенный, он кричал так, будто хотел заявить всему миру о своём появлении. И я заплакала – не от боли, не от усталости, а от того, что он здесь. Он пришёл. Акушерка приложила его к моей груди.

– Молодец, Александра. Редко когда в первые роды удаётся избежать разрывов.

Следующие несколько часов я спала прямо на кресле. Очнувшись, позвонила мужу.

– Саша, – его голос был заспанный. Видимо, он и правда дежурил всё это время в приёмном покое.

– Поздравляю тебя. У нас родился сын, – мой голос дрожал не столько от усталости, сколько от ударивших по голове гормонов.

– Сын, – прошептал он. – У меня родился сын!

– Он такой красивый и громкий, – говорила я, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

– Спасибо тебе, Лёль, за нашу семью. За сына, – сказал он, и в его голосе чувствовались волнение и какое‑то безграничное счастье.

Я какое‑то время лежала и молчала, а после сказала:

– Ты можешь идти домой отдыхать. Спасибо, что был тут.

– Твои вещи всё ещё тут, – растерянно произнёс муж.

– Наверное, их заберут, когда нас переведут в палату. Я ещё в родильном зале. Наш Ромка родился с петухами – в пять пятнадцать утра.

– Я люблю вас, Лёль, – после небольшой паузы сказал он.

– И мы тебя тоже любим.

Кирилл уехал, нас перевели в послеродовое отделение. Первые дни в роддоме слились в один длинный полусонный поток. Короткие минуты сна между кормлениями, неловкие попытки научиться пеленать, бесконечные вопросы, которые я задавала медсестрам, боясь показаться глупой: «А правильно ли я держу? А вдруг ему холодно? А если я что‑то делаю не так?»

Но главной бедой стало молоко, которое не приходило. Оно должно было прийти – мне так говорили, – но дни шли, а грудь оставалась тяжёлой и пустой, а сын кричал, потому что был голоден. В палате со мной лежала другая мама, у которой молоко пришло сразу и его было много. Она спокойно кормила, пока я с тревогой смотрела на весы, где малыш терял граммы, и слушала медсестру, которая записывала в тетрадь показания на осмотре:

– Не переживайте, так бывает. Сейчас дадим докорм, а вы продолжайте прикладывать, стимулируйте грудь. Молоко придёт.

Я прикладывала снова и снова. Сидела часами, пытаясь заставить своё тело сделать то, что, казалось, должно получаться само собой. Но сын отворачивался, плакал, и я чувствовала, как внутри растёт паника: «Я не могу его накормить. Я не могу быть ему матерью».

На третий день моего пребывания в роддоме в палату зашла консультант по грудному вскармливанию – спокойная женщина с тихим голосом. Она посмотрела на нас, на мои дрожащие руки, на уставшего малыша и мягко сказала:

– Ты не виновата, Александра. Лактация – это сложный процесс, и он зависит не только от желания. Давай сделаем так: будем чередовать грудь и докорм из ложечки, чтобы он не привыкал к бутылке. И ты не вини себя. Ты делаешь всё, что можешь.

Её слова не вернули молоко в ту же секунду, но мне стало немного легче: услышать от специалиста, что происходящее со мной сейчас – нормальная история и всё наладится, если что‑то делать.

Ромка начал набирать вес. Кирилл привёз мне в роддом электрический молокоотсос, и молоко пошло. Докорм всё ещё требовался, но у меня появилось молоко! На следующий день нам сделали УЗИ и стали готовить к выписке.

День выписки я ждала одновременно с радостью и страхом. Радостью – потому что мы наконец‑то поедем домой, где всё будет спокойнее. Страхом – потому что дома не будет медсестёр, которые знают, что делать, если малыш заплачет, и врачей, которые скажут, что всё в порядке. Ещё мы поедем не в нашу квартиру, а к свекрови, с которой у меня непростые отношения.

Утром меня осмотрели, выдали документы и сказали собираться и спускаться на выписку после обеда.

Кирилл передал мне пакет с вещами для выписки. Я надела свободное платье прямого кроя. Я не набрала сильно вес, но живот висел. Но это уже не имело значения. Главное – мы были готовы.

Медсестра надела на Ромку костюмчик для выписки. Шапочка ему была слишком велика: он родился с весом два девятьсот и сейчас просто тонул в тех одеждах, которые мне передали на выписку. Вот медсестра его запеленала, и мы вышли в комнату для выписки.

У входа меня ждали родители. Мама подбежала первой, прижала меня к себе так крепко, будто боялась, что я рассыплюсь, и тут же потянулась к внуку:

– Дай, дай его мне! Какой он… Саша, он такой красивый!

Папа стоял чуть позади, смущённо улыбался и держал в руках огромный букет моих любимых белых роз.

– Ну вот и всё, – тихо сказал он. – Теперь у нас есть внук.

Я улыбнулась, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слёзы, но теперь это были слёзы облегчения:

– Теперь всё будет хорошо. Вы приехали.

По щеке потекли слёзы. Я посмотрела на Кирилла, который держал в руках запеленованного сына и смотрел на него с такой любовью и нежностью, что у меня защемило сердце.

14

14

Елена Петровна выглядела непривычно растерянно. Мои родители стояли рядом с Кириллом и смотрели на внука, а свекровь встала передо мной.

– Александра, я тут… подумала, что не стоит вам сразу ехать в мою квартиру. Там всё по‑старому, а вам нужно тихое место. Я приготовила свою комнату у себя. Всё помыла и переставила мебель…

Но не успела она договорить, как дверь роддома снова распахнулась, и в холл ворвались страшные женщины, чей голос я слышала много раз, пока жила с Еленой Петровной, – её лучшие подруги. Они говорили разом, смеялись, протягивали конверты и цветы, и в этом шуме я вдруг увидела, как лицо Елены Петровны меняется.

– А сын мой чудом успел приехать, – резко сказала она, оглядывая всех. – Она родила раньше времени, он еле успел. Я говорила, что надо ждать и сидеть дома. Надо было всё делать правильно.

Слова ударили неожиданно больно. Раньше времени? Надо было ждать? Как будто роды происходят по расписанию.

Мама тут же встала между нами, обняла меня и тихо сказала, обращаясь к Елене Петровне:

– Сейчас не время для упрёков. Сейчас время радоваться, что всё хорошо. Ребёнок родился здоровым. Саша – молодец. Остальное мы решим потом.

Елена Петровна поджала губы и кивнула, но в её глазах читалась обида.

Мы вышли на улицу. Папа осторожно взял автокресло, мама шла рядом, прижимая меня к себе, а Елена Петровна немного отстала, задержавшись с подругами. Новая машина была украшена голубыми шариками. Кирилл установил кресло на заднее сиденье, я села рядом, а на переднее взлетела Елена Петровна. Кто же ещё? Родителям пришлось ехать на такси за нами.

В машине я смотрела на сына, который спал, и думала о том, что впереди ещё столько всего: бессонные ночи, ошибки, слёзы, радости. Но сейчас он был здесь, со мной, и этого было достаточно.

Первые два дня после роддома было сносно. Мне очень помогала моя мама. Она вспоминала истории с моего младенчества, рассказывала, как пеленать, помогала и поддерживала. Ночью Кирилл вставал к Роме, сам менял ему подгузник, приносил на кормление, относил в кроватку. Елена Петровна эти два дня почти не была в квартире – она ездила по подругам.

На третий день мои родители поехали домой, а ещё через несколько дней Кирилла вызвали на работу. Ему нужно было сдать своё место, чтобы перевестись на более спокойную должность. И тут начался мой личный ад.

Бесконечный цикл: плач, кормление, укачивание, короткий сон – и снова плач. Я двигалась по квартире, как в густом тумане, на одном только упрямстве и на ограниченном питании, на которое меня посадила сердобольная свекровь. Она варила нормальную еду в малых количествах – их хватало лишь ей и Кириллу. Он когда‑то пошутил:

– Мам, может, стоит разнообразить питание моей жены?

– Не лезь в женские вопросы, Киря. Твоё дело – деньги зарабатывать, вот и зарабатывай.

На этом разговоре вопрос с едой был закрыт. После отъезда Кирилла она сама перешла на такое питание, правда, себя она баловала то конфеткой, то фруктами.

Я пробовала заказывать доставку еды на дом. Но после нескольких скандалов из‑за этого перестала так делать.

Чуть позже я нашла решение. На прогулках с малышом я покупала в киоске булки, фрукты и овощи и грызла их по дороге домой, перебивая запах еды жвачкой.

– Дожила, Ромчик, словно студентка, перекусываю чем попало и сбегаю от строгого надзирателя, – сказала я своему проснувшемуся сыну, чьи глазки выглядывали из‑под комбинезона.

В этот раз скрыться не удалось: меня застукала с поличным подруга свекрови, которая во всех красках расписала, как я уминала булку со сгущёнкой в парке недалеко от дома.

– Я вычитала, что тебе нужно есть брокколи и индюшатину! – вскрикнула она, стоило мне только переступить порог квартиры. – Они гипоаллергенные. Так у Романа не будет пучить живот. А ты что творишь? Вот же бабы непутёвые пошли!

– У него он и так будет пучить скоро. Колики – нормальное явление у всех малышей, – попыталась спокойно успокоить её пыл я.

Тут, то ли от наших криков, а возможно, виной всему резкие перепады температуры, Ромчик закричал как не в себе.

– Вот! – пожурила пальцем свекровь нерадивую невестку. – Когда так орёт ребёнок, это ненормально, Александра! С ним явно что‑то не так. Это твой дурной характер ему достался.

Дальше – больше. Елена Петровна ходила следом, будто проверяя каждый мой шаг. Сначала это были просто замечания: «Ты его слишком сильно качаешь», «Он привыкнет к рукам», «В наше время детей клали в кроватку и не носились с ними». Потом замечания стали жёстче: «Ты ему всё позволяешь», «У него режим собьётся», «Так он никогда не научится спать один».

А потом она начала делать по‑своему.

Однажды я кормила сына – он только‑только начал есть спокойнее, и я наконец почувствовала, что хоть в этом начинаю разбираться. Малыш сосал, зажмурившись, и вдруг Елена Петровна подошла, бесцеремонно забрала его у меня и уложила в кроватку:

– Хватит. Пора приучать. Он должен понимать, что еда – это не повод висеть на руках. В советское время нас так учили: строго по часам, никаких капризов, – пояснила она своё действие. После попыталась прогнать меня из комнаты, чтобы дать Роме проораться.

Я застыла с опустевшими руками, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна обиды и паники:

– Он ещё не доел. Ему нужно…

15

15

Плач сына стал триггером для моей свекрови, а она стала моим личным триггером. Стоило сыну зашевелиться или всхлипнуть, она тут же подходила, забирала, укладывала, перекладывала, «приучая к порядку». Я в эти минуты стояла рядом и чувствовала себя лишней в собственном материнстве.

Ромке исполнилось две недели. Я чувствовала невероятное бессилие от ситуации в которой снова оказалась, только теперь она ощущалась особо остро, так как речь шла о моем ребенке. Телефон лежал на столе, и я, не думая, набрала Кирилла. Он ответил почти сразу, будто ждал этого звонка:

– Саш? Как вы там?

Голос его был таким родным, что слезы потекли по щекам, а в горле появился ком от напряджения. Я пыталась говорить спокойно, но слова срывались, путались:

– Она все делает не так. Она забирает его, когда он ест. Говорит, что в ее время было по‑другому. А он плачет, и я не могу его взять, потому что она тут же говорит, что я все порчу…

Кирилл помолчал, какое-то время, потом сказал:

– Я поговорю с ней и скоро приеду. Еще две недели, максимум три. Просто держись. Я все решу.

Но я не хотела «держаться» еще три недели. Я не хотела, жить в постоянном напряжении, где каждый мой шаг – ошибка.

– Давай снимем квартиру, – сказала я, сама удивляясь, как твердо прозвучали эти слова. – Хоть на месяц. Хоть на два. Просто чтобы мы были одни. Чтобы никто не учил меня, как быть матерью.

Он снова помолчал. Я знала, что он разрывается: долг, служба, невозможность все бросить прямо сейчас.

– Подожди, – тихо попросил он. – Я вернусь, и мы все решим. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя загнанной в угол. Но сейчас… если я сорвусь и приеду, у меня будут проблемы. Просто дождись меня, пожалуйста.

Я закрыла глаза, сжала телефон так, что пальцы побелели. Хотелось закричать: «Я не могу ждать!», но вместо этого я выдохнула и сказала:

– Хорошо. Я подожду.

Мы попрощались, и я положила телефон, чувствуя, как эта «хорошая» фраза царапает изнутри.

А через минуту снова раздался плач. Я пошла к кроватке, но Елена Петровна оказалась там раньше меня. Она уже поднимала сына, приговаривая:

– Ну-ну, не кричи. Сейчас мы тебя уложим. По часам. Как положено.

Я остановилась в дверях, глядя, как она укачивает моего ребенка так, как считает правильным, и вдруг поняла: я не спорю не потому, что она права, а потому, что у меня просто нет сил. Сил на споры, на доказательства, на то, чтобы каждый день заново объяснять, что я тоже имею право решать, как растить своего сына.

Ночью, когда в доме наконец стало тихо, я села рядом с кроваткой и долго смотрела на сына. Он спал, поджав ножки, сжимая крошечный кулачок, который вытянул из-под пеленки, и выглядел таким беззащитным, что мне хотелось спрятать его от всего мира – и в первую очередь от этой бесконечной правильности, которая душила нас обоих.

Я тихо провела пальцем по его теплой щечке и прошептала:

– Мы справимся. Мы просто должны продержаться еще немного. Папа скоро приедет, и все станет по‑другому.

И я верила в эти слова. Хоть и знала, что «немного» иногда тянется дольше, чем кажется.

Между тем, дни шли, а напряжение в доме не спадало – оно просто стало привычным, как фоновый шум, к которому невольно прислушиваешься, боясь пропустить что‑то важное. Я старалась держаться: вставала раньше всех, чтобы успеть хоть немного побыть с сыном наедине.

Однажды утром Елена Петровна вошла в комнату, когда я как раз держала сына у плеча, дожидаясь, пока он отрыгнет. Она остановилась в дверях, посмотрела на эту картину и покачала головой:

– Опять на руках. Он так никогда не научится самостоятельности. В мое время детей с первых дней приучали: положил в кроватку – и пусть привыкает.

Я сжала сына чуть крепче, будто он мог раствориться от этих слов, и тихо, но твердо сказала:

– Сейчас он хочет быть рядом. И я хочу быть рядом. Этого достаточно.

Она поджала губы, но не стала спорить – просто развернулась и ушла на кухню, где через минуту загремела кастрюлями так, будто хотела доказать, что ее способ жизни единственно правильный.

А потом наконец-то приехал Кирилл. Ромке шла четвертая неделя. Кириллу дали увольнительную на три дня. Командировку ему сократили, и он примчался, едва узнав, что может вырваться.

Я открыла дверь и растерялась. Он шагнул вперед, обнял меня так, что все слова разом вылетели из головы, и прошептал:

– Я здесь. Все будет хорошо.