Текст книги "Развод. Выбирай: мы или мама! (СИ)"

Автор книги: Мия Ковалева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

6

6

Прошло три месяца. Три месяца, в течение которых я пыталась делать вид, что ничего не изменилось. Что я все та же Александра Воронцова – человек, у которого под контролем каждая минута, каждая запятая в договоре, каждый кивок на совещании. Только вот контроль этот держался на честном слове и тройной порции кофе по утрам.

Отцу стало легче, его отпустили домой. Мы стали встречаться с Кириллом и когда он возвращался на службу, я жила вместе с ним в его служебной квартире. Он познакомился с моими родителями и через свои связи помог раздобыть отцу нужные лекарства. А потом через несколько недель он сделал мне предложение. Мы расписались тихо в январе. Никаких свидетелей и свадебных платьев, в перерыве между моей работой и его очередной командировкой.

Через месяц все наладилось. Я также жила на две квартиры, также крутилась на работе, как белка в колесе. Отца наконец-то выписали и он вышел на работу. Все налаживалось. В этот момент произошло невероятное.

Новость о беременности ударила как гром среди ясного неба. Меня две недели мутило, тянуло низ живота, а когда месячные не пришли, я решила сделать тест.

Я стояла в ванной, смотрела на полоску теста и чувствовала, как весь мой идеально выстроенный мир начинает медленно, но верно сдвигаться с привычных рельс.Сначала была паника. В голове крутились одни и те же вопросы: «Как я буду успевать? Кто возьмет мои проекты? Что скажет руководство? А если я не справлюсь?» Потом пришла злость – на себя, за то, что позволила себе забыть про осторожность, на обстоятельства, которые всегда приходят не вовремя. А потом – тихая, почти незаметная радость, от которой становилось страшно: ведь если я сейчас позволю себе ее почувствовать, значит, придется признать, что все действительно меняется. И назад дороги уже не будет.

Я написала Кириллу сообщение, он снова был в командировке:

«Я беременна. Не знаю, что делать. Просто знай».

Ответ пришел не сразу – связь в его месте командировки была такой же непредсказуемой, как погода в горах. Но когда он все же ответил, я не смогла сдержать улыбку: «Я счастлив. Все будет хорошо. Я приеду. Держись. Я с тобой».

И я держалась. Еще две недели ходила на работу, стараясь не показывать, как меня мутит по утрам, как тяжело стало сидеть на долгих совещаниях, как хочется просто закрыть глаза и ни о чем не думать хотя бы пять минут. А потом настал день, когда я поняла: больше нельзя. Я зашла в кабинет начальника, села напротив и, глядя ему прямо в глаза, сказала:

– Мне нужно уйти в отпуск раньше срока.

– Но график отпусков был запланирован в ноябре, – растерянно бросил начальник.

– По беременности. Отпуск по беременности.

Он удивленно приподнял бровь, будто до этого момента не замечал, что со мной что‑то происходит:

– Саша, ты же всегда была самой надежной, – глаза начальника округлились, он сделал несколько глотков воды, сглотнул, скрестил руки на груди и серьезно сказал: – Ты уверена, что не хочешь остаться хотя бы на удаленке? Мы можем перераспределить нагрузку…

Я покачала головой:

– Нет. Сейчас мне нужно думать не о проектах, а о себе и ребенке. Я не хочу выбирать между тем, чтобы быть хорошей сотрудницей, и тем, чтобы быть хорошей матерью. Хоть раз я хочу выбрать себя. Поэтому я предупреждаю вас, что буду отлучаться в больницу и уйду в отпуск раньше – в декретный отпуск.

Он помолчал, потом кивнул:

– Хорошо. Мы все оформим. И… если потом захочешь вернуться – место будет ждать.

Выйдя из кабинета, я почувствовала, как с плеч свалился огромный груз. Не весь, конечно – осталось еще столько всего, что голова шла кругом. Но хотя бы этот камень я смогла сбросить.

Кирилл вернулся через десять дней. Не в парадной форме, не с цветами и пафосными речами, а уставший, с темными кругами под глазами, в мятой куртке, которую, кажется, не снимал несколько суток. Но когда он увидел меня, его лицо изменилось. Он подошел, обнял так крепко, что стало понятно: теперь я не одна, и этого достаточно.

– Мы справимся, – тихо сказал он мне на ухо, и я впервые поверила, что это правда.

Прошло пять с половиной месяцев. Кирилл уговорил начальство перевести его в часть в нашем городе в отдел кадров. Он больше не уезжал в длительные командировки, редко задерживался на работе, он с нетерпением ждал того дня, когда мы станем родителями. Это время на поправку пошел и отец. Он подрабатывал сантехником и электриком, и понемногу возвращался к жизни. Почти шесть месяцев я была счастлива, даже токсикоз меня не сильно мучал. Но как в жизни часто бывает, светлая полоса закончилась, и наступило тревожное время.

Вначале отцу стало плохо. Его снова увезли на скорой и положили в больницу. Неделя борьбы за его жизнь, после, закрывания хвостов перед декретным отпуском и перестановка на работе Кирилла. Руководство настаивало на очередной командировке. Он не мог отказаться.

Он собирал вещи. Я сидела на кровати и смотрела в окно. Папе плохо, мама с ним, я ухожу в декрет, а Кирилл уезжает. Что мне делать дальше? Согласиться на удаленку? Кирилл словно прочел мои мысли. Он отставил вещи в сторону, подошел ко мне, сел рядом, взял за руку.

– Лель, я должен уехать снова… я не хочу оставлять тебя одну в таком состоянии.

Я пыталась улыбаться, чтобы он не волновался:

– Со мной все будет в порядке. Я сильная.

Он покачал головой, будто не верил в эту мою силу, или, наоборот, слишком хорошо знал, какой ценой она мне дается.

– Ты сильная, да. Но, ты не забывай, что сейчас ты отвечаешь не только за себя, но и за нашего сына, – он прижался губами к моему животу, потом посмотрел мне в глаза и сказал. – Побудь слабой хоть немного. Позволь кому‑то взять часть этого на себя. Поживи у моей мамы, пока меня не будет. Она умеет заботиться. И ты не будешь одна, если вдруг станет тяжело.

Я хотела отказаться. Мысль о том, чтобы оказаться в чужом доме, под чужим взглядом, где каждый мой шаг будут оценивать, пугала меня до дрожи. Но я видела, как ему тяжело уезжать, как он разрывается между долгом и желанием защитить меня. И я кивнула:

– Хорошо. Я поеду. Но вначале мне нужно уйти в декрет и убедиться, что с отцом все в порядке.

– Через две недели я договорюсь с частью. Тебя довезут. А там мы встретимся, мне обещали командировку на два дня в этих числах.

7

7

Эти две недели прошли как в тумане. Очень много работы, постоянный мониторинг лекарств. И вот к концу второй недели я вроде решила все вопросы: закрыла все дела по работе, отцу стало легче, и его перевели в обычную палату. Кирилл договорился, и меня забрали и повезли в незнакомый город.

Мама перед отъездом сказала, что я могу остаться и вернуться в любой момент. Но я видела, как им сложно. Перед отъездом я нашла хорошую сиделку с медицинским образованием – когда папу выпишут, она будет помогать. Я решила потратить декретные выплаты и сбережения на спокойствие и здоровье моих близких.

Машина довезла меня до самого подъезда, где жила мама Кирилла, с которой мне предстояло впервые познакомиться. Она звонила Кириллу по сотовой связи и не захотела приезжать к нам в гости.

Свекровь, Елена Петровна, встретила нас на пороге не с объятиями, а с внимательным, изучающим взглядом.

– Проходите, – сказала она сдержанно, отступая в сторону.

В доме пахло ванилью и чем‑то терпким, деревянным – запахом старого дома, где годами складывались свои правила.

Пока Кирилл помогал мне снять пальто, Елена Петровна смотрела на мой живот, потом на моё лицо, будто пыталась прочитать там ответы на все свои вопросы.

– Токсикоз есть? – спросила она прямо, без предисловий.

– Есть, – призналась я, чувствуя, как от этого простого вопроса вдруг подступают слёзы. Обычно это дело первого триместра, но моё тело словно понимало, что в начале беременности нужно было работать, а вот сейчас можно посопротивляться.

Она кивнула, будто это что‑то объясняло:

– Тогда первым делом – тёплый чай с имбирём. И не спорь. У меня свои методы.

Кирилл задержался на пороге, не решаясь уйти. Он держал меня за руку так, будто боялся, что, стоит ему отпустить, я исчезну.

– Ты точно будешь в порядке? – спрашивал он снова и снова, и каждый раз я кивала, хотя внутри всё кричало: «Не уезжай!»

– Я буду в порядке, – повторила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Я же обещала: если станет тяжело – напишу.

Он поцеловал меня в лоб, потом в губы – так бережно, словно я была чем‑то хрупким, что может разбиться от одного неловкого движения.

– Я вернусь. Как только, так сразу.

Дверь за ним закрылась, и в доме стало тихо. Слишком тихо. Я осталась наедине с этой тишиной и с женщиной, которая смотрела на меня так, будто я была загадкой, которую ей предстояло разгадать.

Елена Петровна поставила передо мной чашку чая, села напротив и сказала спокойно, но твёрдо:

– Здесь у нас свои порядки. Не потому что я хочу тебя обидеть, а потому что так у нас принято. Если что‑то не нравится – скажи. Но и ты постарайся понять: я не враг. Просто… я его мать. И мне страшно за него. И за внука тоже.

Я обхватила чашку ладонями, чувствуя, как тепло постепенно проникает сквозь кожу, и впервые за долгое время позволила себе выдохнуть:

– Я тоже боюсь. Но… спасибо, что пустили.

Она чуть заметно кивнула, будто принимая это как начало чего‑то нового. Не дружбы, нет. Но, возможно, перемирия.

В тот вечер я легла спать рано, уставшая до изнеможения, и впервые подумала, что, может быть, «не одной» – это значит просто позволить кому‑то быть рядом, пока ты учишься балансировать на новых, шатких рельсах своей жизни. Ох, как же сильно я ошибалась!

Первые дни в доме свекрови тянулись, как резина. Елена Петровна не ходила вокруг да около, не пыталась казаться мягче, чем была. Она просто делала: ставила передо мной тарелку, проверяла, съела ли я всё до последней крошки, приносила шерстяной плед, даже если в комнате было тепло, и постоянно следила за мной. Я долгое время руководила коллективом, я могла оспорить проект на совещании у инвесторов, но никогда бы в жизни не подумала, что не смогу справиться с одинокой старушкой, которая тридцать лет назад родила моего любимого мужа.

8

8

– Ты опять сидишь, уткнувшись в телефон, – сказала свекровь на третий день пребывания в ее доме, забирая у меня кружку, которую я уже десять минут держала в руках, не замечая, что чай остыл. – Не надо там ничего решать. Сейчас твоя главная задача – не проекты закрывать, а чтобы ребенок нормально рос.

Я хотела возразить – привычка защищаться срабатывала быстрее, чем разум успевал ее остановить. Хотела сказать, что я не беспомощная, что могу и о себе позаботиться, и ничего опасного не делаю. Но вместо этого только вздохнула и опустила руки:

– Я просто проверяла почту. Там одно письмо… важное.

Елена Петровна покачала головой:

– Важное подождет. А вот твой организм ждать не будет. Если сейчас сорвешься, потом будешь жалеть. Я это видела не раз. У нас в части жены офицеров так жили: все тянули, пока не падали. А падать на таком сроке нельзя.

Я не стала спорить. Просто кивнула и пошла в комнату, где пахло деревом и старыми книгами, села на кровать и вдруг почувствовала, как накатывает усталость

Постепенно дом начал раскрывать свои правила, как створки раковины. Оказалось, что здесь нельзя оставлять мокрые полотенца на батарее – это портит дерево. Нельзя ставить горячую кастрюлю прямо на стол – только на подставку. Нельзя хлопать дверью: «У нас так не делают, это нервирует». И еще тысяча мелочей, каждая из которых звучала как тихий упрек, даже если Елена Петровна не вкладывала в слова ни капли осуждения.

Однажды я задержалась в ванной дольше обычного, потому что меня снова мутило, и когда вышла, увидела, как она стоит в коридоре, держа в руках стопку чистых полотенец, и смотрит на меня так, будто пытается понять, притворяюсь я или мне и правда плохо.

– Простите, – пробормотала я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна раздражения пополам со стыдом. – Я не специально. Просто… тяжело.

Она не стала ничего говорить. Вместо этого молча протянула мне полотенце и тихо сказала:

– Иди посиди. Я сама.

Я села на кухне у окна, где утренний свет падал ровно и спокойно, и смотрела, как она двигается по дому – четко, без суеты, будто каждое движение было отрепетировано годами. Меня восхищало с какой легкостью она в свои годы столько всего делает: сама вот недавно обои переклеила и побелила потолок. Я не могу столько в свои чуть за тридцать, а она может. Почему и как?

В один из дней я услышала, как Елена Петровна говорит по телефону кому‑то из подруг:

– Да, живет. Пока не знаю, надолго ли. Молодая, городская, все по‑своему хочет делать. Ну, посмотрим. Главное, чтобы ребенку не навредила своей самостоятельностью.

Слова ударили точно в самое уязвимое место. Я стояла в коридоре, прижимая ладонь к животу, и чувствовала, как внутри все сжимается от обиды. «Своей самостоятельностью»… Звучало так, будто мое право принимать решения – это не сила, а угроза. Вечером, когда мы сидели за ужином, я не выдержала:

– Вы думаете, я не понимаю, что сейчас нужно быть осторожнее? Думаете, я хочу навредить ребенку?

Елена Петровна подняла на меня глаза:

– Я не думаю, что ты хочешь навредить. Я думаю, что ты привыкла все делать по‑своему. А тут другой дом, другие правила. И я… я просто боюсь. За внука. За сына. За то, что не смогу помочь, если что‑то пойдет не так.

В ее голосе слышалась тревога, которая, наверное, жила в ней годами. И от этой искренности мой гнев вдруг рассыпался, как песок под водой.

– Я тоже боюсь, – призналась я, глядя на свои руки, которые вдруг показались мне чужими. – Боюсь, что не справлюсь. Что буду плохой матерью. Что все испорчу.

Елена Петровна помолчала, потом встала, подошла к буфету, достала маленькую баночку и поставила передо мной:

– Это травяной сбор. Заваривай по ложке на стакан, пей вечером. И… если хочешь, можем вместе составить расписание. Чтобы ты не думала обо всем одна.

Я посмотрела на баночку, потом на нее. И впервые за долгое время не почувствовала, что должна защищаться.

– Спасибо, – тихо сказала я. – Можно… можно я пока просто буду делать то, что могу? А вы скажете, если я что‑то делаю не так?

Она кивнула, будто принимая это как честный договор:

– Можно. Только не молчи, если станет тяжело.

Мы доели ужин в тишине.Ночью, лежа в темноте, я слушала, как в старом доме поскрипывают доски, как где‑то далеко проезжает одинокая машина, и думала о том, что, возможно, просить о помощи – это тоже своего рода сила. Не слабость, а признание того, что ты не обязана нести все одна. И пусть эта помощь приходит не в том виде, в каком ты ее ждешь, и не от тех людей, которых ты бы выбрала сама, – главное, что она есть.

А где‑то там, за сотни километров, Кирилл, наверное, смотрел на звезды и думал обо мне. И я знала: пока я учусь балансировать здесь, он делает все, чтобы однажды мы снова оказались рядом., чтобы у нашего мальчика все было. И этого было достаточно, чтобы я могла сделать еще один шаг вперед – даже если он был совсем маленьким.

9

9

На тридцать второй неделе беременности моё тело будто решило напомнить, кто тут главный: спина ныла, ноги к вечеру становились будто налитыми свинцом, а сон был беспокойным. Но хуже всего было не это.

В тот день Елена Петровна, как всегда, была на кухне – она вообще, кажется, никогда не спала, а просто перетекала из одного дела в другое. Услышав, что я вышла, она тут же поставила передо мной чашку тёплого молока:

– Пей. И не спорь. Домашнее. Это не лекарство, это привычка. У нас в доме беременных без молока не оставляют.

Я хотела привычно сказать: «Я лучше кофе», но язык будто прилип к нёбу. Вместо этого я взяла чашку и сделала глоток – тёплый, чуть сладковатый, с лёгкой ноткой ванили.

– Сегодня никуда не пойдёшь, – твёрдо сказала Елена Петровна. – Даже в магазин. Я сама всё сделаю. А ты посиди, повяжи что‑нибудь. Или просто посиди. Вязать не нужно, а то ещё в пуповине ребёнок запутается.

Я открыла рот, чтобы возразить: привычка быть полезной, быть нужной, быть незаменимой тянула меня вперёд, как упрямый поводок.

– Не надо мне доказывать, что ты сильная. Я и так вижу: ты сильная. Но сила бывает разной. Сегодня фермеры приедут к подъезду, я возьму у них курицу домашнюю.

– Но мне от неё плохо, – напомнила я.

– Это было вчера, и это была магазинная курица. Конечно, тебе от неё было плохо. Её пичкают всякими антибиотиками. А это фермерская.

И я сдалась. Много раз до этого я пыталась ей доказать многие вещи, отстоять свою точку зрения, но каждый раз только усугубляла ситуацию.

Позавтракав, я вернулась в свою комнату. Села в старое кресло у окна, завернулась в плед, который она принесла, и просто смотрела, как дождь рисует на стекле тонкие дорожки. В телефоне мигало несколько сообщений от коллег. Они часто писали мне, когда не справлялись с задачами. Сегодня я не отвечала. Решила позвонить маме.

После нескольких гудков услышала её голос:

– Алло, Сашуня, как ты?

– Всё в порядке, мам. Как вы с папой?

– Да что с нами будет, особенно сейчас, когда Анна Тимофеевна ставит уколы и следит за питанием папы. Мне не нравится твой голос, дочка. С тобой точно всё в порядке?

– Да, – соврала я. Если я сейчас расскажу, что не совсем лажу со свекровью, мама настоит на том, чтобы я поехала к ним. Им и так сейчас сложно. Папа только недавно вернулся домой, и врач предупредил, что третий раз он может не пережить.

– Просто скучно. А ещё соскучилась по вам.

– И мы по тебе. Сейчас отец немного оклемается, и я приеду к тебе. Жди.

– Жду. Целую вас и обнимаю.

– И мы тебя.

После разговора с мамой стало немного легче. Свекровь ушла в магазин, а я решила сделать ей сюрприз – приготовить яблочный пирог. Лучше бы я ничего не делала.

– Чем это так воняет, Александра? – спросила свекровь, входя в квартиру. – В подъезде слышно.

– Я решила приготовить яблочный пирог, – неуверенно сказала я.

– Ты что? – испуганно переспросила она, ворвалась на кухню и начала кричать, активно жестикулируя. – Ты мешала тесто в чашке из‑под миксера? И сковороду не пироговую использовала, и это компотные яблоки – они не годятся в пироги! Бедный мой сын, он с такой женой голодным будет ходить.

Я извинилась. Гормоны ударили в голову. Вернулась в комнату и разревелась. Из‑за пирога я ревела в первый и последний раз. Казалось, что глупее конфликта уже быть не может. Но с каждым новым днём моя жизнь становилась всё интереснее и интереснее.

Я стала писать об этом Кириллу, на что он отвечал всегда одно: «Терпи, жди, не придумывай, я тебя люблю». Вот эта последняя фраза всё меняла. Придавала сил и напоминала, ради чего идёт эта борьба и почему я сейчас не могу поступить иначе.

10

10

С каждым моим новым днем проживанием со свекровью был словно пытка. Сначала это были мелочи. Например, полотенце которое я оставила на спинке стула, чтобы ответить на звонок с женской консультации.

Я отошла в свою комнату, пока медсестра согласовывала дату следующего визита, ее величества свекровь, замерла в дверном проходе с моим влажным полотенцем в руках с таким видом, словно наступил конец света.

– У нас так не делают, Александра, – сказала она как только я положила трубку. – Дерево не любит сырости.

– У меня был важный звонок…– начала пояснять я.

– Это советские стулья, Александра, такие больше не делают. Ты не могла оставить его в ванной, а потом ответить на звонок? – ее голос звучал строго и грозно, я чувствовала себя школьницей, которую отчитывают за опоздание на урок.

Потом как-то я поставила кастрюлю прямо на стол, чтобы быстрее разложить еду. Она тут же подложила подставку и вскрикнула так, словно я отпиливаю ножки у этого стола:

– Александра, ты с ума сошла! На дне кастрюли образовались капли. Дерево размокает, разбухнет и стол можно будет выкидывать.

– На столе клеенка. Как он разбухнет?

– Ты меня учить будешь? Сквозь клеенку разбухнет!

Ее претензии были настолько мелочные, бессмысленные и нелогичные, что я была просто на грани, от побега. Я уже думала напроситься к школьной подруге и пожить у нее какое-то время, чтобы не стеснять родителей, которые отходят от больнице. Но потом собиралась. Раз я смогла выжить на работе, что я свекровь на место не поставлю? Как говорила моя бабушка: “Слушаешь. Киваешь. Делаешь по своему”.

Какое-то время это срабатывало. Я косячила, она кричала, я не реагировала. Но она решила пойти в наступление. У меня была тридцать шестая неделя беременности. Я пошла в душ, а когда вышла и вернулась в комнату ужаснулась, обнаружив перевернутую сумку с документами.

Значит дело было примерно так. Пока я пошла купаться, Елена Петровна решила изучить мои документы, а когда услышала, что я выхожу из комнаты, ретировалась так, что не подумала, что я обращу внимание на сумку с бумагами. Если бы на месте свекрови был бы мой оппонент по работе, я бы просто послала его, показала бы ему его место. Но сейчас у меня была очень сложная ситуация. Я была почти без денег в чужом городе, сильно беременная и жила на территории свекрови. Кирилл оставил ей крупную сумму на продукты, дал мне тридцать тысяч, но его не было уже полтора месяца и от этой суммы почти ничего не осталось. Выплаты на роды я перевела на оплату сиделки для папы. Небольшую работу мне иногда подбрасывали с работы, но это было не часто. Плюс свекровь следила за моим экранным временем, а когда однажды я ушла работать в кафе, не пускала меня в квартиру. После этого, я не брала большие проекты, опасаясь, новых фокусов этой женщины.

Но самое обидное было не в этих мелочах. В том, что этот человек не понимал, что такое личные границы и не умел их соблюдать. Вначале она просто перекладывала мою одежду и средства гигиены, наводила порядок в моей комнате раскладывая все вещи так,что потом не могла их найти. Последней каплей стало для меня то, что я обнаружила ее руку в моих документах.

Я вышла на кухню, где Елена Петровна мыла посуду, и голос мой прозвучал резче, чем я хотела:

– Зачем вы трогали мои вещи?

Она замерла с тарелкой в руках, потом медленно поставила ее на сушку и повернулась ко мне. Она сначала молчала, а потом словно актриса погорелого театра, сыграла свою роль.

– Я не увидела в твоих бумагах снимок моего Кирюши.

– Конечно. Сейчас никто не делает снимки. Все есть в телефоне, – вскрикнула я, чувствуя как от напряжения начинают дрожать руки. – Я сама решу, где хранить фото. Я надеюсь, вы увидели штамп в паспорте и больше не сомневаетесь в нашем браке.

– Что ты такое говоришь? Негодяйка. Не смей так разговаривать со мной в моей квартире. Да знаешь каким трудом мне она досталась? Я на заводе в три смены пахала. А ты чего добилась? В нужный момент к нужному мужику в постель прыгнула, да ноги расставила.

– Да, что вы такое говорите? – в моем голосе появилась дрожь. Мне казалось, что еще немного и я расплачусь. Если она так говорит про своего сына,что же будет со мной.

– То и говорю. Мой Кирюша доверчивый мальчик. Вдруг ты просто нагуляла, а потом сказала ему, что это его щенок. Я требую тест ДНК,когда ребенок родится. И если это не мой внук, то я добьюсь в суде, чтобы ты вернула все траты на свое содержание.