Текст книги "Ты никогда не исчезнешь"
Автор книги: Мишель Бюсси
Жанр:
Триллеры
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Как всегда пренебрегая сотней пустых мест на стоянке перед «Мельницей», я припарковалась поближе к дому, двумя колесами наехав на тротуар. Подошла к входной двери и вгляделась в свое отражение в стекле. Осунувшееся лицо наложилось на старые рекламные постеры станции Шамбон-де-Неж, украшавшие холл бывшей гостиницы.
Может, у меня крыша едет? Может, это меня надо лечить? Должна ли я прислушаться к голосу, что звучал в голове: «Доверься своей интуиции! Не повторяй прежних ошибок! Эстебан вернулся. Разве мало знаков он тебе послал? Сколько их еще тебе надо, чтобы ты поняла? У тебя есть возможность искупить свою вину. Том в опасности!»
Я открыла дверь. Поднялась по лестнице. Казалось, мозг сейчас взорвется.
* * *
Как я и думала, Габриэль оставил мне на столе остывшую лазанью, кучка рубленого мяса плавала в лужице густой томатной подливы.
Я отправила все это в помойное ведро.
Блям!
– И что там случилось? – спросил из комнаты Габриэль. В его голосе слышалась тревога – вот удивительно.
Я остановилась в дверях. Габриэль сидел перед компьютером, голый по пояс, в одних шортах. Загорелую спину красиво освещала сверху маленькая лампа.
– Ничего страшного. Мы нашли мальчика у водопада, но он отделался испугом. Я накачала его снотворным, проспит ночь как младенец, а завтра снова сможет бегать.
Габи вздохнул с облегчением. Притворяется, будто заинтересовался моей работой? С чего бы ему беспокоиться о здоровье мальчика, которого он в глаза не видел?
– Извини, что бросила тебя вот так, посреди ужина.
Интереса хватило ненадолго, Габи снова повернулся к монитору.
– Ничего, это же твоя работа, я привык.
Я подошла к нему. Мне необходимо было прикоснуться к Габи, почувствовать его близость. Положила руки ему на плечи и начала массировать. Габриэлю это всегда нравилось, но он не отвлекся от своего занятия.
– А ты чем занимаешься?
– Исследую новый мир. Все тот же MTW-1. Тебе не кажется, что неплохо было бы, если бы каждый жил в мире, который создал?
– Не знаю.
– А вот посмотри! В My Tidy World можно рисковать чем угодно. Если ошибешься – не страшно, можно все стереть и начать заново. Можно даже умереть, потому что жизней у тебя сколько хочешь.
Я улыбнулась, хотя Габи этого не видел, – а может, и видел, если я отражалась в мониторе. Может, это и впрямь была моя жизнь и я заперта в компьютерной игре?
Сегодня вечером Габриэль был такой милый, ласковый, предупредительный, нежный. Почему же я больше не могла его любить? Game over? Потому что новую партию мне хотелось начать с Эстебаном?
– Кстати, – не отрывая глаз от компьютера, спросил Габи, – ты нашла флешку?
Машинально продолжая его массировать, я помотала головой:
– Нет, пропала бесследно.
Спасибо, Габи, что хоть вопрос задал, сделал вид, будто тебе это интересно. Я знала, что должна была поговорить с тобой, что это с тобой мне надо было поделиться, чтобы не сойти с ума, обнять тебя, прижать к себе, шептать тебе ласковые слова.
Я сильнее надавила на ключицы – тебе, наверное, было больно, но ты не пожаловался.
Прости меня и за то, что я больше не могу с тобой разговаривать, у меня не получается… Я не должна тебя втягивать в эту историю. Я должна уладить все сама, и чтобы никто меня не судил. А главное, Габи, не ревнуй и не злись на меня, в моей жизни есть только ты, больше никого.
Я даже Ваяну больше не звонила. Хотя доктор Ваян Балик Кунинг засыпал меня сообщениями.
Все хорошо, Мадди?
Я беспокоюсь.
Если я вам нужен – я здесь.
Вы можете попросить меня о чем угодно. О ЧЕМ УГОДНО. Вы это знаете.
Я дорожу вами куда больше, чем вы думаете…
Надо бы ему позвонить.
Надо бы его успокоить.
Надо бы…
– Ох… Ты мне немножко больно делаешь.
Я тут же разжала пальцы. Затылок, нижняя часть шеи и плечи у Габриэля были красные… как будто я пыталась его задушить.
– Прости меня, Габи, прости меня.
Пора ложиться спать.
Завтра я должна быть в хорошей форме.
Это последний день перед его днем рождения.
Я послушаюсь голоса, который вопит у меня в голове, я знаю, что мне надо делать.
Я нужна Тому!
На этот раз, перед тем как открыть файл, он убедился, что громкость убавлена до минимума. А перед тем как подключить и надеть наушники, долго прислушивался к звукам в доме. Ничего не было слышно, даже далекого дыхания. Наверное, уже около двух часов ночи. Кому пришло бы в голову, что он не спит?
Прежде чем начать слушать разговор, он перечитал выделенное название файла.
Сеанс № 78–29/09/2009.
Значит, Эстебану девять лет.
* * *
– Здравствуй, Эстебан.
– Здравствуйте, доктор.
Он услышал шаги, потом передвинули стул, зашуршала ткань – наверное, Эстебан снял куртку, и больше никаких помех, только голоса.
– Если ты не против, Эстебан, мы начнем с того, на чем остановились в прошлый раз. Помнишь? Ты сказал, что тебя тревожит одна вещь, но тебе трудно об этом говорить. И главное, ты не хочешь, чтобы об этом узнала мама. А сегодня ты готов поговорить об этом? Обещаю тебе, все останется между нами.
Молчание.
– Знаешь, Эстебан, чем дольше ты откладываешь, тем труднее тебе будет говорить. Секреты, они как пауки, если их запереть, они не умирают, а растут.
– Мой секрет – уже очень большой паук.
– Ничего, я их не боюсь.
Молчание.
В голосе психотерапевта впервые послышалось легкое раздражение:
– Эстебан, это же не игра. Ты должен все мне рассказать.
– Я должен… я должен умереть.
Долгое молчание. Потом психотерапевт неестественно спокойным тоном переспросил:
– Умереть, Эстебан? Всего-то? И почему же ты хочешь умереть?
– Чтобы заново родиться в другом месте, доктор, в другом теле! – выпалил Эстебан.
Уверенность мальчика контрастировала с осторожностью доктора – тот, казалось, взвешивал каждое слово.
– Кто… Кто тебе внушил такую мысль?
– Я не могу этого сказать.
– Ладно, потом разберемся. А пока объясни мне, почему ты больше не хочешь жить в своем теле? Почему тебе хотелось бы другое?
– А вы никому не расскажете?
– Нет, я же обещал тебе, все останется между нами.
– Ну вот. Мама не может любить меня в этом теле. Это… как если бы я носил слишком грязную одежду. Или слишком потрепанную. Надо сменить.
Вновь пауза, еще более долгая.
– Эстебан, ты понимаешь, насколько серьезно то, о чем ты говоришь? Я попрошу тебя дать мне обещание. Ты не должен делать ничего, что могло бы… могло бы быть для тебя опасным… не поговорив перед тем со мной. Обещаешь?
Молчание.
– Обещаешь мне это, Эстебан?
– Я… я не могу, доктор. Не я решаю.
– Кто же тогда решает?
– Я не могу вам сказать.
И снова затянувшаяся пауза.
– Ну хорошо, Эстебан. Ладно. Если ты не можешь сказать мне кто, тогда, может быть, скажешь мне, где и как это произойдет?
– Как? Не знаю, доктор. Но думаю, что на глубине. В море. Под водой. Там как бы перевернутый мир. Вроде бы половина Сен-Жан-де-Люз много лет назад затонула, и если нырнуть глубоко, то и сейчас можно увидеть дома.
– Кто тебе это рассказал, мальчик мой?
– Мама.
– Мама?.. Так это она попросила тебя… сменить тело?
Эстебан расхохотался – как если бы психотерапевт решительно ничего не понял.
– Конечно, нет! Она про это не знает.
Еще одна нескончаемо долгая пауза. Доктор исчерпал аргументы?
Снова заговорил Эстебан:
– Доктор, вы не волнуйтесь, где оставить свое тело – это неважно. Важно выбрать правильный момент. Понимаете? Надо хорошо прицелиться. Чтобы следующая жизнь была лучше, чем прежняя.
Психотерапевт подхватил его мысль на лету:
– А твоя прежняя жизнь тебя не устраивает? Ну, то есть, теперешняя, ты ведь меня понял.
– Устраивает! Конечно, устраивает! Но я же вам сказал, доктор, я делаю все это, чтобы мама больше меня любила.
– Эстебан, твоя мама тебя любит. Поверь мне. Она никогда не сможет любить кого-нибудь больше, чем тебя. Но послушай внимательно. Я думаю, мне надо поговорить с одним из моих коллег. С другим психотерапевтом, который на другом специализируется. Для того, чтобы… чтобы тебе помочь.
И больше ни слова до конца записи.
Он ждал до последней секунды, подстерегая звук дыхания или шепот. Повторил про себя последние слова психотерапевта. Эстебан, твоя мама тебя любит. Она никогда не сможет любить кого-нибудь больше, чем тебя.
Ему очень хотелось заплакать.
Если бы Эстебан хотя бы сумел как следует прицелиться!
Я увидела Тома у подножия холма Серретт, на первом вираже над озером Шамбон. Он шел пешком, ведя рядом велосипед. Не смог въехать на склон.
Правду сказать, я так и думала…
Так и думала, что упрямец Том, с таким же сильным характером, как у Эстебана, как ни в чем не бывало сядет на велосипед и покатит в бассейн. Так и думала, что неразумная Амандина, несмотря на мои рекомендации, ему это позволит. Так и думала, что ушиб ноги не помешает ему съехать до Мюроля, но как только дорога пойдет в горку…
Сбавив скорость, я проехала мимо Тома и через несколько метров затормозила. Открыла дверь со стороны пассажира. Том остановился на уровне мотора и посмотрел на меня смущенно, как прогульщик, напоровшийся на учителя.
– Том, что ты вытворяешь? Разве я не сказала, что никакого велосипеда?
– Да, доктор, но…
– Садись-ка в машину. Я отвезу тебя домой. Денек потерпишь, не будешь крутить педали и плавать.
Том замялся. Амандина при всей своей безответственности все же, наверное, внушила ему, что нельзя садиться в машину к чужим.
Но неужели Том считает меня чужой? Я его врач, а врач, полицейский, почтальон и школьный учитель – это взрослые, которым он может доверять. Впрочем, я не оставила ему выбора – вылезла из машины, открыла багажник и сложила задние сиденья.
– Видишь, даже колесо от твоего велосипеда откручивать не придется. Ну, быстро, это приказ, ты едешь со мной. Если будешь и дальше так нагружать ногу, все каникулы проведешь в постели.
Том внимательно изучил багажник моей машины, как будто искал там веревки, мешки, пилы, все снаряжение психопата, который подбирает детей на обочине. И в конце концов, решившись, улыбнулся мне.
Господи! Я ухватилась за дверь.
Улыбнулся точь-в-точь как Эстебан!
Я постаралась ничем себя не выдать, совместными усилиями мы впихнули велосипед в машину, я как могла избегала встречаться взглядом с океанскими глазами Эстебана, не то я бы в них утонула. Всем известно, что глаза – зеркало души. За этим взглядом жила душа моего сына. Как я могла бы хоть на мгновение в этом усомниться? Он улыбался мне из-за этих радужек, жил там, рассуждал, видел меня… и вскоре должен был узнать?
– Доктор, мне сесть впереди?
Я вздрогнула, внезапно оторванная от своих размышлений. Может, рушились последние баррикады моего разума?
Мы посмотрели на велосипед, занимавший все место сзади, и я сказала:
– По-моему, у тебя нет выбора.
Он сел в машину, пристегнулся, и я тронулась с места. За все это время мимо нас никто не проехал. Если бы я захотела похитить Тома, это было бы идеальное похищение. Его мать поступала безответственно, позволяя ему каждый день кататься по этим безлюдным дорогам.
Доехав до указателя поворота, я развернулась.
– Отвезти тебя в Фруадефон?
Том кивнул. Он успокоился, когда я двинулась в сторону Мюроля. Мы проехали крохотную деревушку Сен-Виктор-ла-Ривьер. 38 километров в час. Я еще немного сбавила скорость, выключила радио и самым естественным тоном воскликнула:
– Goazen! Ordainetanla etxea.[10]10
Ну, поехали! Домой (баск.).
[Закрыть]
Том, похоже, не удивился. Ответил так, словно даже не сознавал, что говорит уже не по-французски:
– Bai… eskerrik asko.
– Euskaraz hitz egiten duzu?
– Pixka bat.
– Non ikasi duzu?[11]11
– Да, спасибо – Ты говоришь на баскском? – Немного. – Где ты его выучил? (баск.)
[Закрыть]
Том разом напрягся, как если бы вдруг осознал ирреальный характер нашего разговора.
– Inon!
Нигде?
Выражение лица у него изменилось. Я закусила губу – надо же быть такой дурой, поторопилась, и теперь он будет настороже. Не включая поворотник, я свернула на чуть ли не проселочную дорогу. Том смотрел, как удаляется колокольня церкви, и я, будто прочитав его мысли, объяснила:
– Так быстрее, чем через центр.
На самом деле мне хотелось обогнуть Мюроль, чтобы никто не заметил мальчика в моей машине. Том забеспокоился, вцепился в ручку двери. Примерно километр мы ехали по узкой и ухабистой дороге среди пастбищ – и наконец увидели прямо перед собой шоссе.
– Я же тебе сказала, что эта дорога до Фруадефона короче.
Том оглядел десяток домов деревушки, кое-как лепившихся к склону, едва не налезая один на другой, как будто их высекали прямо из вулканической породы долины.
– Доктор, почему вы заговорили со мной по-баскски?
Я стиснула руль.
– Если хочешь, называй меня Мадди.
Знак «уступи дорогу», приближающихся машин не видно, но я все же подождала. Указатель поворота нетерпеливо мигал, а мне торопиться было некуда. До Ла-Бурбуль 25 километров, до Клермон-Феррана – 37, до Фруадефона всего три. Я медленно тронулась, дальше дорога тянулась длинной лентой до самой деревушки.
– Не хочешь называть меня Мадди? Ведь мы с тобой теперь друзья.
Том промолчал. Он, как и Эстебан, слишком умный мальчик, чтобы попадаться на уловки взрослых. Задав вопрос, он хочет услышать ответ, а не новый вопрос.
Доктор, почему вы заговорили со мной по-баскски?
Он доверится мне, только если я доверюсь ему. Я набрала побольше воздуха и начала:
– Hala izan,[12]12
Пусть будет так (баск.).
[Закрыть] Том. Знаешь, я долго жила в Стране Басков. Если точнее, в Сен-Жан-де-Люз. Совсем рядом с пляжем. Я жила там с мальчиком твоих лет. Он был очень на тебя похож. Как и ты, он очень любил плавать…
Еще три поворота, справа указатель: «Фруадефон, 1,5 км». Машина плавно покачивалась, Том цеплялся взглядом за каждую петлю дороги. Мне надо приручить его, моего маленького испуганного лиса.
– А еще он очень любил музыку… Ты любишь музыку?
В машину вливался утренний свет. Мы ехали через лес. Солнце играло с нами в прятки, лучи вспыхивали между стволов. Я убеждала себя, что видела, как у Тома блеснули глаза.
– Да как-то так… у меня дома нет инструмента. Но мне нравится слушать песни и потом подбирать ноты, ну то есть звуки, на тростниковых флейтах, которые я делаю сам. Или на моей гитаре из дерева и ниток.
«Фруадефон, 0,5 км», – сообщил очередной указатель. Слева – тупиковый путь к горному приюту. Я сбавила скорость. Никогда я так тщательно не соблюдала ограничения скорости на этих пустых дорогах. Сказанные Томом слова крутились у меня в голове: «Мне нравится слушать песни и потом подбирать ноты». Способность точно воспроизвести услышанную мелодию – признак абсолютного слуха. У Эстебана тоже был этот дар. Дар, которым обладает меньше одного процента людей.
Мимо указателя с надписью «Фруадефон» я проползла на скорости около 30 километров в час. Но это все, мы приехали. Я остановилась у источника, достаточно близко к ферме, чтобы Том не удивился, и достаточно далеко, чтобы оттуда не видна была моя машина.
Он заерзал, ему не терпелось вылезти.
– Спасибо… Мадди.
Он уже взялся за ручку двери. Стараясь не делать никаких резких движений, я улыбнулась ему и мягко придержала за рукав свитера. Главное – не напугать его.
– Минутку, Том. Самый последний вопрос. Шове вчера сказал нам, что здесь, у источника, перед тем как ты стал убегать от пчел, был еще какой-то мальчик. Шове даже уверял, будто ты с ним разговаривал. Но ты… ты сказал нам совсем другое.
Испуганный взгляд Тома терзал мне душу. В тех редких случаях, когда Эстебан мне врал, я никогда не повышала голос, заставляя его признаться во лжи. Мне казалось, что наша дружба распадется. Наверное, все мамы так думают. Но ни один ребенок не сбежал от матери навсегда, поругавшись с ней. Я невольно повысила голос:
– Шове незачем врать. Том, это важно. С тобой был другой мальчик?
Похоже, Том испугался. Похоже, я его напугала. Он скорее всхлипнул, чем ответил:
– Да.
Я снова ему улыбнулась. Прикоснулась к его щеке, хотя понимала, что не должна этого делать, но мои пальцы узнавали каждую клеточку его кожи, каждую ямочку, каждую слезинку, готовую скатиться из уголка глаза к носу.
Том замер. Я прошептала – секреты можно открывать только шепотом:
– Ты знаешь, как его зовут?
– Я… не могу этого сказать.
– Почему?
– Есть… есть вещи выше нашего разумения.
Последние слова Том произнес как затверженную молитву. Его еле слышный голос пробивался, как пробивается струйка воды по пересохшему руслу. Будто его рот был полон камней и каждое слово на них натыкалось. Я не могла допустить, чтобы он так страдал, я должна была его обнять, и я склонилась над ним…
Том тут же отшатнулся и вцепился в ручку, стараясь открыть дверь.
Она не поддавалась, он нажал сильнее, стал ее трясти, тряс и тряс, не зная, что я заблокировала переднюю пассажирскую дверь. Что он не сможет улететь, пока я не решу выпустить его на волю.
Я погладила его по плечу, чтобы успокоить, чтобы он снова повернулся ко мне.
– Не бойся, Том. Я только хочу узнать. Как зовут этого мальчика?
Моя рука лежала у него на плече. Я чувствовала, что он дрожит всем телом. Я знала, что могу его успокоить. Что он узнает мое тепло, мою нежность. Я должна была защитить Тома. Я была уверена, что он в опасности. Мне надо было выяснить, что это за друг, что это за мальчик, его ровесник, который никому ничего не сказал и который был бы виноват в смерти Тома, если бы мы его не нашли.
– Я только хочу узнать имя этого мальчика.
Его лицо, такое красивое, исказилось. Лоб собрался в глубокие складки. Последние слова, которые он произнес, были точно вырваны у него:
– Его зовут… Эстебан!
– Эстебан?
Эстебан?
Он действительно произнес это имя?
Значит, Том знал Эстебана?
Том его видел? Говорил с ним? Шове ошибся! Том разговаривал сам с собой, он говорил с Эстебаном в своей голове. Или Эстебан говорил с Томом. По сути, это одно и то же. И это последнее доказательство того, что…
Я отвлеклась, и Том забарабанил по стеклу, надеясь, что помощь придет, но кто, кроме меня, мог ему помочь в этой безлюдной деревушке?
Еще секундочку, Том, умоляю тебя, подожди чуть-чуть, Эстебан, у меня еще столько вопросов к тебе. Никто тебя не услышит, дверь не откроется, но я ничего плохого тебе не сделаю, я только хочу…
Внезапно распахнулась задняя дверца, и не успела я опомниться, как громадная лапища просунулась в машину, открыла дверцу Тома и выпихнула мальчика наружу. Я не успела пошевелиться, как лапища вновь просунулась внутрь, схватила меня за ворот, сдавила так, что я едва не задохнулась, и потащила, словно мешок. Куртка зацепилась за рычаг коробки скоростей, треск рвущейся ткани, лицом я проехалась по коже пассажирского кресла. И грохнулась на землю, ободрав до крови локти и колени о черные камни.
Надо мной навис здоровенный бородач с татуировками на шее и запястьях. Он примерился меня пнуть, но сдержался и только рявкнул:
– Сука! Не лезь к моему ребенку!
VI
Задержание
Возвращение серфераСавина Ларош уже надсадно дышала, а до мюрольского замка оставалось еще метров сто подъема. Это была ее излюбленная прогулка, особенно по утрам, пока туристы еще не проснулись и она в одиночестве могла насладиться дорогой среди зарослей орешника, чтобы потом, добравшись до башни, полюбоваться открывающимся со всех сторон видом на деревушки, разбросанные среди поросших деревьями вулканов, и озера из волшебных сказок.
Телефон зазвонил как раз тогда, когда она добралась до самого крутого отрезка пути – посыпанной гравием тропинки, ведущей к первым укреплениям. Достав мобильник, она увидела, что Нектер уже несколько раз пытался до нее дозвониться, но не было сигнала.
– Савина? Это Нектер! Ты где?
– Взбираюсь на Килиманджаро с северной стороны, так что ты говори, а я послушаю и отдышусь.
– Хорошо. То, что я тебе расскажу, тебя взбодрит! Я только что поговорил с Ибаном Лазарбалем, ну, помнишь, с этим полицейским из Сен-Жан-де-Люз. Мы с ним уже почти подружились – правда, он все еще думает, что моя фамилия Леспинас и что я командую жандармской бригадой в Бессе. Короче, для начала – про эту ассоциацию «Колыбель Аиста». Представляешь, главное, за что они бьются, – это люки для детей.
Савина резко остановилась на середине подъема.
– Что за люки?
– Люки для детей! «Вертушки для подкидышей», если хочешь, – это их средневековое название. На английском будет baby hatch, а в Германии их называют «окнами жизни». В каждой стране есть свое название. В большинстве стран это разрешено, но не во Франции.
– Боколом, о чем ты говоришь?
– Да это же старо как мир! Такие ящики, чаще всего вделанные в стену больницы, или церкви, или еще какого-нибудь общественного здания. В них тепло, удобно, они защищены от ветра и дождя. Уютные гнездышки для…
– Брошенных детей! Ты об этом?
– Да! Совершенно верно, госпожа социальная работница! Во Франции женщина имеет право родить анонимно, но не имеет права бросить ребенка. Но это запрещено лишь с 1940 года, так что во всех старых приютах Франции ты по-прежнему увидишь эти «вертушки для подкидышей», которые со времен Средневековья приняли тысячи детей. А недавно эту систему возродили в разных странах, она действует в Германии, в Швейцарии, и такие ассоциации, как «Колыбель Аиста», ратуют за то, чтобы возродить ее во Франции.
– Какая мерзость!
– Если говорить о младенце – вопрос спорный… Побуждают ли родителей эти «вертушки» бросить ребенка, как только им покажется, что он слишком громко плачет? Или, напротив, спасают младенцу жизнь, не дают умереть в мусорном контейнере? Эти соображения могли бы поделить людей на две группы. Первые…
– Спасибо за лекцию! – тяжело дыша, перебила его Савина.
Под тираду Нектера она уже подошла к черным камням первых укреплений. Пересекла большой квадратный двор, подгоняемая ветром, который врывался в бойницы.
– У тебя вроде была какая-то важная новость? – спросила она, надеясь, что он перейдет к главному.
– Я как раз об этом. Доктор Либери, как я тебе уже говорил, состоит в ассоциации. Мне показалось, что это не очень вяжется с деонтологией женщины-врача, потому я снова позвонил Лазарбалю и спросил у него…
– О чем?
Нектер замолчал. Савина тем временем успела добраться до площадки перед развалинами замка. Горы были освещены все таким же ярким солнцем, но заметно похолодало, на ветру долго не выстоять.
– Нектер?
Куда он запропастился? Решил ее потомить или отошел заварить себе чаю?
– Я спросил у Лазарбаля, – наконец-то продолжил секретарь мэрии, – действительно ли Эстебан – ее сын. И тут… бинго! Интуиция Боколома! Держись крепче! Эстебан Либери – усыновленный ребенок! Он был найден в возрасте трех месяцев в тайном приемнике для младенцев, установленном одним из активистов этой ассоциации перед больницей в Байонне.
– Вот это да!
– Лазарбаль категорически это утверждает. Еще бы, они ведь изучили досье вдоль и поперек. Мадди Либери усыновила ребенка. Одна! Это редкость, поскольку, как правило, детей отдают парам, но одинокие женщины тоже имеют на это право. Мадди Либери пришлось долго сражаться, но она победила. Лазарбаль изучил бумаги, связанные с процедурой усыновления, этим занимались службы помощи детям, досье толщиной с китайский телефонный справочник. Отчеты социальных служб, которые десятки раз к ней наведывались в первые два года, записи психологов… Все было идеально, Мадди Либери стала безупречной матерью-одиночкой!
Савина, дрожа на ветру, слушала разоблачения Нектера и продолжала рассматривать сверху, со своего излюбленного наблюдательного пункта, машины, проезжавшие по шоссе, людей, гулявших по тропинкам. Было видно даже, как дети на лугу над рекой играют не то в жандармов и воров, не то в таможенников и контрабандистов. Она узнала Элиота и Адана, вооруженных палками, Энзо и Натана, забравшихся на дерево, и в стороне от всех – одинокого Яниса с непокрытой головой.
– Безупречная мать, – повторила Савина. – По крайней мере, в первые два года.
– Я еще и в булочную заглянул, – без перехода сообщил Нектер.
– «Пекарню Ламии»? Да? Куда Эстебан должен был зайти за багетом?
– Вот именно! Пекарь был весь в тесте, но обещал мне перезвонить.
Вот только этого недоставало – шуточек Нектера. Савина начала замерзать, ее пальцы, сжимавшие телефон, превратились в ледяные палочки.
– На что ты надеешься?
– Понятия не имею. Но это и есть метод Боколома – ни одного следа не упускать, проверять все!
– Тебе виднее. Но Эстебану надо было всего-навсего купить багет.
– Вот именно, багет багету рознь…
Савина больше не могла торчать без движения на вершине и все же не торопилась спускаться, боясь, что сигнал снова пропадет и разговор прервется. Дети убежали с луга или где-то спрятались.
– Только не это! Не вздумай рассказывать мне, что у тебя есть теория насчет людей, которые делятся на тех, кто предпочитает традиционный багет, и тех, кому больше нравится классический.
Она услышала смех Нектера, сидевшего в теплом кабинете в мэрии, – во всяком случае, так она предполагала.
– Все намного сложнее, дорогая моя! Когда булочница спрашивает, традиционный или классический, вот тогда люди и делятся на две группы. На тех, кто понимает, в чем различие, и на всех остальных. Первые выбирают, вторые берут наугад, потому что не решаются спросить, в чем разница, или недостаточно любопытны, или знали, но забыли. Короче, им все равно. Первые – осторожные, они любят все контролировать, понимать до того, как начать действовать, и…
В этот момент в мэрии зазвонил телефон. Нектер тут же включил громкую связь, и Савина слышала все так отчетливо, словно стояла рядом с ним.
– Это «Пекарня Ламии». Вы нам звонили?
Нектер довольно быстро объяснил собеседнице, что его интересует. Уф! Савина подпрыгивала на месте, пытаясь согреться. И речи не могло быть о том, чтобы отойти хотя бы на метр. Девушка на том конце провода сказала, что сейчас позовет хозяина.
Подошел хозяин, и Нектеру пришлось повторить все с самого начала.
Боколом, прошу тебя, побыстрее! Савине казалось, что хозяин чешет в затылке – так это когда было… – и к тому времени, как он произнес: «Я-то был в пекарне, за кассой сидела жена», Савина просто окоченела.
Она уже готова была заорать, и тут свершилось чудо: оказывается, хозяйка была рядом и слышала весь разговор.
– Помню ли я маленького Эстебана Либери? Конечно, помню, лейтенант! Милый, красивый мальчик. Такая беда. Он каждый день приходил со своей монеткой. Классический багет, не слишком поджаристый… А на тридцать сантимов сдачи он покупал канеле.
– Канеле? – повторил Нектер.
Канеле? – мысленно повторила Савина. Она укрылась за осыпавшейся стеной, стояла на кучке камней и от удивления едва не свалилась вниз.
– Да, – подтвердила булочница. – Так-то мы их поштучно не продаем, но для мальчика я делала исключение. Он их обожал… Чтобы попробовать наши медовые канеле, люди приезжают из Андая и даже из Испании!
