Текст книги "Когда вылетает птичка (СИ)"
Автор книги: Мира Айрон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)
Мира Айрон
Когда вылетает птичка
Глава 1
Весна 2024 года
Я смял в руке очередную опустевшую чёрную с золотом узкую жестяную баночку и запустил в стоявшую посреди комнаты мусорную корзину. Попал.
– Три – ноль, – собственный голос после бессонной ночи, опустевшей пачки сигарет и нескольких энергетических напитков напоминал хриплое карканье.
Аккуратно закрыл уснувший навеки ноутбук и от души потянулся. Я был счастлив, хоть в голове звенело, а в тесной съёмной комнатке можно было смело вешать топор. Эту квадратную комнатушку, размером больше напоминающую коробку, только со спускающейся с крышки одинокой лампочкой Ильича, я снял два дня назад, перед тем, как выполнение задачи вступило в финальную стадию. Комнатка располагалась в общаге на окраине небольшого городка Алексеевска.
Как меня сюда занесло? Да я в принципе человек очень мобильный. Настолько мобильный, что в свои неполные двадцать пять лет не имею привязки абсолютно ни к какому месту на всём Земном шаре. Ну разве что прописан, в соответствии с документами, в одном из отдалённых районов краевого центра. Тоже в общежитии, только не в таком убогом, как это, а в так называемой малосемейке.
Мы жили там когда-то давно вдвоём с мамой. Мама родилась в тысяча девятьсот восьмидесятом году. В разгар Олимпиады, как любила шутить она. Выросла в детском доме, а комнату получила от государства, когда стала совершеннолетней. Почему и как оказалась в детдоме, мама не знала, и разумеется, не имела представления о предыстории своего появления на свет. После выпуска из детского дома работала швеёй в мастерской у частника. В девятнадцать лет родила меня, и после мы всегда жили вдвоём.
Конечно, ей приходилось очень тяжело, ведь помогать было некому. Целыми днями мама шила на дому, и передо мной постоянно мелькали лица её заказчиц. В детский сад я не ходил, поскольку родился очень болезненным и на лету схватывал все вирусы, потому на одних лекарствах можно было разориться.
Когда мне исполнилось пять лет, мама начала подрабатывать уборщицей по вечерам, чтобы иметь хоть какой-то стабильный заработок. Как швея мама выполняла довольно простые заказы, потому и заработки имела неравномерные. Тогда я и привык проводить большую часть вечеров в одиночестве.
Лет в двенадцать я и сам начал подрабатывать: мыл машины, раздавал листовки, расклеивал объявления. Всё мечтал устроиться в городской парк на аттракционы, чтобы вдоволь там накататься, но туда на работу принимали только с восемнадцати лет.
Когда мне исполнилось четырнадцать, в моей жизни появился первый игровой ноутбук. Я копил на него больше года, плюс мама добавила. Купил подержанный, но хорошего качества. Спасибо мужикам, работающим в мастерской по ремонту компьютеров, расположенной в соседнем доме.
В мастерскую я впервые попал случайно, пришёл спросить, не нужен ли им промоутер или расклейщик объявлений. Меня попросили сбегать за шаурмой и за пивом, подсказав, в каком магазине точно не станут проверять мой возраст. Сами работники выполняли какой-то срочный заказ, потому им было некогда отвлекаться. Я справился с заданием и получил двести рублей. Также меня попросили оставить номер своего телефона на случай, если понадобится промоутер.
Позвонили через пару недель, и после этого я довольно часто раздавал рекламные листовки на улице или раскладывал их в почтовые ящики. Потом в мастерской мне и подогнали ноутбук. И после этого понеслось…
Я не знаю, как и почему происходят подобные вещи, но я словно видел всё насквозь, и в голове моей сами собой стали появляться не только программы, но и рождались странные экспериментальные схемы. На последних я старался не зацикливаться, поскольку в мои планы не входила дальняя дорога в казённый дом.
Но жизнь рассудила по-своему, меня не спросила. Мне было семнадцать лет, и я учился на втором курсе радиотехнического колледжа, когда заболела мама. Лечение требовало огромных вложений, и тогда я взялся за первый «заказ». Кстати, подогнал мне его опять же один из работников той самой мастерской. Не знаю, как его зовут в самом деле, все называют его просто Джим, как собаку. Именно Джим заметил мой интерес к особого рода программам и взялся меня «обучать».
Со временем получилось так, что ученик превзошёл своего учителя. Но это уже потом, много позже.
Мамы не стало, когда мне было девятнадцать. В армию меня призвали позже, поскольку до этого я ухаживал за ней. Четыре года назад я демобилизовался, вернулся в родную малосемейку и… запил от безысходности и одиночества. Почти на две недели выпал из жизни, пока случайно не встретился на улице с Джимом.
Вроде, и не было больше причины «брать заказы», не для кого стараться, но я взял, чтобы отвлечься. А когда получил вознаграждение, в моей голове начала формироваться идея, сначала показавшаяся мне дикой. Но чем больше я думал, тем сильнее увлекался появившейся мечтой.
Начал «работать» днями и ночами, оброс клиентской базой. В малосемейке больше не живу, постоянно меняю локации, устройства и IP-адреса. Женщины в моей жизни тоже только приходящие. Единственное, что у меня осталось, – это память о маме и собственное имя. Я Субботин Егор Вадимович. Фамилия мамина, полученная в детском доме, а отчество, скорее всего, настоящее. И дата рождения: восемнадцатое июня тысяча девятьсот девяносто девятого года.
И вот сегодня мой путь длиной в несколько лет вплотную подошёл к логическому завершению, а я – к осуществлению задуманного. Билеты куплены, вылет через семь часов, а завтра вечером я уже буду там, где круглый год солнечно и тепло. Там, где меня никто не знает и никто не найдёт, а Егор Вадимович Субботин перестанет существовать. У меня будет новое имя.
Я быстро собрал в рюкзак свои пожитки, надел куртку, по привычке проверил карманы, чтобы ничего не забыть, и осторожно вышел в общий коридор. Комнату запирать не стал, как и выключать свет. Шторы были по-прежнему наглухо задвинуты, так их и оставил.
Арендованная в неофициальной конторе машина была припаркована за углом, почти в зарослях сирени, которая ещё не то что не цвела, а листьями-то не успела покрыться. Конец апреля выдался прохладным, да и май, кажется, обещал быть таким же.
Раннее первомайское утро было тусклым и унылым, будто в октябре. Устроившись в старой тачке, я завёл мотор, включил печку и бросил последний взгляд на приютившую меня ветхую общагу. Через несколько минут автомобиль уже петлял по улочкам, ведущим к автодорожному мосту. За мостом начиналась развязка, а дальше – трасса в сторону краевого центра. Аэропорт расположен как раз по пути, на несколько километров ближе большого города.
Багажа у меня как такового нет. Если уж я имя с собой брать не собираюсь, то барахло мне не нужно и подавно. Всё, что мне нужно в моей новой жизни, находится в карманах куртки и в голове. Осталось только сбросить в реку ноутбук, который я полностью «обезвредил», превратив в бесполезную железяку.
То ли проведённая без сна ночь всё же сыграла со мной злую шутку, то ли я расслабился раньше времени, но довольно мощную полностью тонированную машину, которая ехала по пятам, заметил не сразу, а уже тогда, когда въехал на мост.
Всё-таки решили не отпускать меня, а значит, вели с самого начала моей работы… Слишком многое я узнал, получается? Не зря это задание сразу казалось мне подозрительным, слишком рискованным. Нужно было прислушаться к интуиции, однако желание одним махом всё закончить и сделать гигантский шаг к осуществлению мечты оказалось громче голоса разума.
Времени и места для манёвра уже не оставалось, и чёрный монстр начал теснить меня к ограждению.
Стараясь особо не задумываться о слишком большой разнице в мощностях двух машин и не слишком паниковать, я вдарил по газам в надежде оторваться. Впереди пост, до него меньше километра. Видимо, водитель тонированного внедорожника тоже был в курсе этого, поскольку решился протаранить меня. Я успел подумать о том, что шансы спастись из машины, упавшей в реку, не просто ничтожно малы. Они приближаются к отрицательному значению.
А потом наступила невесомость. Вот и всё.
…– У него ресницы дрожат, отвечаю!
Голос, который отдавался в моей тяжёлой, словно набитой ватой голове, явно принадлежал подростку.
– Живой, – удовлетворённо подтвердил мужской голос. – Молодец, живучий!
– Господи, а воды столько вышло, я уж думала, не откачаем, – скороговоркой пробормотала женщина.
– Сейчас придёт в себя, и поедем в больницу. Глаза уже почти открыл, – снова вступил мужчина.
Тонкая полоска яркого света резанула по глазам. Так я что же, живой⁈
* * *
Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля,
Просыпается с рассветом
Вся Советская земля.
Холодок бежит за ворот,
Шум на улицах сильней.
С добрым утром, милый город, —
Сердце Родины моей!..
Разноголосый хор вторгся в реальность, заглушая остальные звуки внешнего мира, и я слушал песню, прикрыв глаза, которые начал было открывать. Бодрая и оптимистичная композиция звучала, казалось, откуда-то сверху и сбоку.
Даже в своём странном состоянии, с гудящей головой и невозможностью сделать нормальный вдох, в холодной и мокрой, прилипшей к телу одежде, я с удовольствием слушал песню, полностью проникся радостью и оптимизмом раннего майского утра.
Потом почувствовал, как меня взяли за плечи, за спину и за ноги и куда-то переложили. Видимо, на носилки. А после понял, что оказался в салоне довольно большого автомобиля.
– В училище музыку включили, – причитал незнакомый голос, явно принадлежащий пожилой женщине. – Ребята должны были на демонстрацию собираться, а тут такое… Эх…
– Вы бы, мать, лучше собирали вещи и уезжали. В районе ремонтного завода дамбу прорвало, топит вовсю, – уже знакомый недовольный и тревожный голос принадлежал доктору. – И тут река из берегов выйдет, вопрос времени.
– Собралась уже, милок! Зять за машиной ушёл, скоро поедем, – пожилая женщина совсем не обиделась на резковатый тон врача. – Вот, фотоаппарат возьмите, он у парня с собой был.
– Точно его? – усомнился доктор.
– Точно, точно! Он, парень-то, бродил тут, фотографировал берег и высокую воду, когда тот мальчишка в воду упал. Парень фотоаппарат бросил, нырнул. Вытащил мальчонку-то, и тому хоть бы что, а сам упал без сознания! И куда родители смотрят, зачем ребятишек в такое время одних отпускать…
– Ладно, мать, пора нам. Сейчас милиция приедет, передадите им фотоаппарат и вот эту выписку. Тут всё написано о том, что случилось, и куда мы увезли героя. Они всё равно будут беседовать со всеми, и с ним тоже, когда он в себя придёт.
Кто герой, я⁈ И что за фотоаппарат? Если я когда-то что-то и фотографировал, то максимум на смартфон…
Но додумать эту мысль я не успел. Двери захлопнулись, машина взяла с места, а я опять провалился в темноту и безвременье.
* * *
Очнулся ещё в реанимации, в тот же день, ближе к вечеру. После меня перевели в палату интенсивной терапии, где я, по ощущениям, провёл ещё пару дней. Думать и размышлять было особо некогда, а чувствовал я себя неважно. Заново учиться дышать, как выяснилось, не слишком приятно и ни разу не романтично. Да ещё тяжесть в голове не отступала.
А потом стало как-то резко легче, и вскоре меня перевели в неврологию, под наблюдение.
В течение всего этого времени я не мог отделаться от мысли, что как будто нахожусь в старом советском кино. Меня смущали ретро-обстановка в больнице, медицинское оборудование, униформа врачей и персонала. Кроме того, я никак не мог понять, с какой стати та бабушка говорила о фотоаппарате, и почему меня назвали героем.
Как меня извлекли из затонувшей арендованной машины, и куда делись мои преследователи? Хотя… С ними-то как раз всё ясно, дело сделали и свалили. Но получается, что были свидетели произошедшего? Поверить в то, что выбрался сам, я не мог. Как и в историю со спасением ребёнка.
А ещё меня тут, в больнице, уже несколько раз назвали Валерием Александровичем.
Разумеется, я делал вид, что ничего странного со мной не происходит, и не задавал вопросов. Решил молча вести наблюдение и собирать информацию, иначе врачи сочтут, что у меня когнитивные нарушения, и тогда можно загреметь совсем в другое место.
В общую палату в неврологии меня привезли на каталке, но доктор, – суровая дама средних лет в очках с толстыми стёклами и со старомодной причёской, – сказала, что я могу потихоньку вставать и ходить. Что я и сделал, решив, что пора уже самостоятельно наведаться в отхожее место, ибо я не немощный.
– Помочь?
Увидев, что я сел, с соседней кровати приподнялся молодой и светловолосый вихрастый парень. Его круглые голубые глаза светились сочувствием.
– Нет, спасибо, – помотал я головой. – Врач разрешила, значит, нужно пытаться самому.
Я впервые за прошедшие дни отважился на столь длинную фразу и окончательно убедился, что мой голос звучит по-другому. До этого только подозревал. По-прежнему хрипловато, да. Но раньше эта хрипотца была особенностью тембра, а теперь казалась временной, следствием произошедшего со мной. И в целом голос казался чуть выше и звонче, хотя по-прежнему оставался баритоном.
Держась за стену, я добрёл до выхода из палаты, открыл старомодную белую дверь и оказался в коридоре, стены которого были выкрашены в бледно-зелёный цвет. Но не полностью, не до потолка, а лишь до середины. Дальше стены и потолок были белёными.
К счастью, туалет обнаружился неподалёку. Также к счастью там было чисто и не пахло ничем, кроме хлорки, но в целом обстановка мало отличалась от всех остальных помещений: мутно-зелёные деревянные двери и такого же оттенка стены (до середины), смывной бачок вверху, без кнопки, с висящей то ли тонкой цепью, то ли верёвкой для смыва.
Потом я подошёл к металлической раковине, открыл кран, крутанув белый пластмассовый «барашек», и… замер, глянув в висящее прямо передо мной небольшое зеркало.
Блин. Может, у меня и вправду когнитивные нарушения? Время, проведённое под водой, даром не прошло?
Из зеркала на меня смотрел молодой незнакомец.
– Это что ещё за пупсик? – всё тем же чужим голосом спросил я и коснулся покрывшейся тёмной щетиной щеки.
Отражение всё повторило за мной точь-в-точь. Значит, это я⁈ Как такое возможно?
Я видел в зеркале парня лет двадцати с аккуратно подстриженными тёмно-русыми волосами и большими карими глазами. У меня волосы намного темнее, почти чёрные, жёсткие, немного вьющиеся. Кожа более смуглая, глаза меньше и темнее, ближе к чёрным. И щетина не такая. Тут видно, что человек обычно гладко выбрит, а сейчас просто оброс. А я всегда пользуюсь триммером и намеренно поддерживаю стильную небритость. К тому же, черты лица у меня намного резче.
И тем не менее. Тот, кто смотрит сейчас на меня из зеркала, спас тонущего ребёнка, рискуя собственной жизнью. А я… Кем я являюсь по жизни? Или являлся…
Посмотрел на свои руки, некогда покрытые густой тёмной растительностью. Руки тоже другие, обычные, с аккуратно подстриженными ногтями. Пальцы длиннее, чем раньше, запястья у́же. Но всё же вполне сильные мужские руки. Это обстоятельство меня немного примирило с другими переменами. Осталось только разобраться, что, собственно, происходит.
Вернувшись в палату, я сел на кровать и окинул взглядом прикроватную тумбочку. На ней лежали какие-то выписки, и я торопливо схватил их, покосившись на соседа по палате. К счастью, парень лежал и читал книгу, не обращая на меня внимания. На тумбочке рядом с его кроватью не было ни смартфона, ни планшета, ни наушников. В общем, ни одного из постоянных спутников любого представителя нашего поколения.
Выписки принадлежали некоему Полетаеву Валерию Александровичу, родившемуся четвёртого марта тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года.
«Ну это по-любому не моё», – мысленно успокоил я себя, старательно игнорируя то факт, что ко мне несколько раз обращались в больнице как к Валерию Александровичу.
Мне всего двадцать четыре, в следующем месяце исполнится двадцать пять. Никак не семьдесят. Ну и пусть диагноз такой же, но ведь остальное…
Мой взгляд скользнул ниже, и я увидел информацию о том, как первого мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года Полетаев Валерий Александрович едва не утонул, спасая из воды подростка.
Стало тревожно и… страшно, что уж греха таить! Особенно после того, как я прочитал, что выписка оформлена четвёртого мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года.
– Извини, – откашлявшись, я всё же обратился к соседу. – А что там… в городе вообще происходит? И как тебя зовут?
Блондин моментально подскочил, отложил книгу и сел на кровати. Чувствовалось, что ему очень хочется поговорить. Совсем юный, школьник или студент.
– Я Лёха, – охотно сообщил он. – А ты Валера, я уже знаю.
К счастью, я был избавлен хотя бы от дилеммы: как представиться.
– Учишься? – поинтересовался я осторожно.
– Да, в училище, на сварщика, – кивнул Лёха. – Загремел сюда с сотрясением, пятый день тут, всё пропустил, блин!
– А что пропустил?
– Как что? – круглые глаза парня стали ещё круглее и больше. – Да там такое… Говорят, самое большое наводнение в Алексеевске за всю историю. Всю нижнюю часть города затопило, частные дома вообще по самые крыши!
Я по инерции глянул на тумбочку в поисках смартфона, решил поискать информацию о наводнении. Смартфона не было. Утонул, наверно, кто ж его будет искать? Как меня-то ещё достали из воды! Хотя… Всё же та бабушка наверняка сказала, что я сам выбрался.
Попытался вспомнить всё, что знал о наводнениях, и вспомнил… Мама рассказывала о том, что за год до её рождения в нашем крае произошло самое масштабное наводнение. За год. Значит, в тысяча девятьсот семьдесят девятом году.
Что происходит? Я вполуха слушал рассуждения Лёхи, а сам в тысячный раз безрезультатно задавал себе один и тот же вопрос. Что, чёрт возьми, происходит⁈
В разгар нашей с Лёхой беседы, больше напоминающей монолог соседа, двери в палату открылись и заглянула та самая строгая врач.
– Полетаев, к тебе пришли. Мама и тётя.
«Час от часу не легче», – обречённо подумал я, глядя на появившихся в дверях двух женщин средних лет.
Они были очень похожи друг на друга: обе среднего роста, белокожие, со светло-карими глазами, веснушками на носу и короткими завитыми русыми волосами. Только одна чуть моложе второй, а вторая чуть полнее первой. Чёрт. И как я должен понять, кто из них – мама, в кто – тётя⁈ Надежда на то, что они меня не узнают, растаяла тут же, не успев появиться. Узнали. Обе смотрели с обожанием, восторгом, отчаянием и болью.
Глава 2
Я уже решил для себя, что в самом деле всё ещё нахожусь в реанимации и вижу странный реалистичный сон, потому на всякий случай ничему не удивлялся.
К тому же мне повезло, поскольку обе посетительницы одновременно шагнули ко мне и взволнованно заговорили.
– Сынок! – заплакала та, что помоложе и чуть стройнее.
А ещё у неё волосы немного светлее и короче, чем у второй.
– Валерик! – а вот голос оказался чуть выше у «тёти», более пышной и с бо́льшим количеством веснушек, которыми были усыпаны даже полные руки, видневшиеся из рукавов белого халата.
В следущий момент меня начали обнимать сразу с двух сторон, а я, помимо непривычного для меня смущения, почувствовал божественный запах выпечки из чьей-то сумки. Желудок моментально скрутило голодным спазмом, и даже в глазах потемнело.
– Как ты? Всё хорошо?
– Голова не болит? Дышишь как? Не кашляешь?
Концентрация переживаний за меня, искренней заботы и любви была настолько сильной, что я на время забыл о голоде и о невероятном аромате. А ещё в этот момент моя теория о сне разлетелась в пух и прах, и мне стало страшно.
Ведь еслиздесь сейчас я, то настоящий Валерий Александрович Полетаев, их «Валера» и «Валерик»… он…
И тут я понял, что никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не смогу сказать правду (и не потому, что мне не поверят, сочтут сумасшедшим). Тем более, этим двум женщинам, взирающим на меня с обожанием, невыносимым облегчением и надеждой. Я останусьих Валерой так долго, как мне позволит судьба. К тому же, другого выхода у меня всё равно нет, как и возможности что-либо изменить в лучшую сторону. А в худшую сам не хочу менять. Это слишком жестоко.
– Сегодня уже всё хорошо… родные мои, – хрипло выдавил я и увидел, как «тётя» смахнула слёзы. – Только голос пока не восстановился. И… я не очень хорошо помню, как всё произошло, так что не пугайтесь, это… норма. Доктор сказала, что мозг не пострадал, потому все функции полностью восстановятся, но не сразу… со временем.
– Вот и ладно, вот и хорошо, – зачастила «мама», кивая и прижимая тёплые ладони к моим щекам.
Лёха смущённо покашлял и тактично удалился из палаты, подмигнув мне от двери.
– Совсем мы тебя заговорили! – воскликнула «тётя» и начала открывать объёмную сумку из коричневой плащовки. – Мы тут принесли тебе… Вот, сначала это, потом остальное.
И перед моим взором появился источник того самого аппетитного аромата: приличных размеров эмалированная миска, накрытая белоснежной марлей.
– Пирожки твои любимые. С зелёным луком и яйцом, а ещё с картошкой и рыбными консервами, – сообщила «мама».
– Спасибо!
Я так и сидел с миской в руках. Вот и узнал, какие пирожки люблю, оказывается. Просто раньше для меня никто и никогда их не пёк; я покупал казённые, в пекарнях и сетевых супермаркетах. Мама умела готовить только самые простые блюда, а сам я вообще не имею склонности к кулинарии.
– Поставь на тумбочку, ешь, пока тёплые, – распорядилась «тётя». – Жаль, не получится поесть как ты любишь, с растопленным сливочным маслом и солью. Ну ничего, потом, когда вернёшься домой, всё наверстаешь!
С растопленным маслом и солью? Обалдеть!
Я убрал марлю, взял небольшой румяный пирог и откусил. Внутри него оказалось пюре с консервами и луком, но это было настолько вкусно, что мне стоило огромных усилий не зарычать от восторга.
Память вернулась, когда в моей топке исчезли четыре пирога.
– Вы тоже ешьте! Что я в одного-то?
– Мы дома поели, – махнула рукой «мама», с нежностью глядя на то, как я жру.
А я именножрал, не мог остановиться.
– С соседом поделись, если самому много будет, – посоветовала «тётя».
– Угу, – неопределённо кивнул я, зажёвывая очередной пирог.
У меня были большие сомнения в том, что мне «самому много будет», но озвучивать это я не стал.
– Вот тут кефир и молоко, завтра ещё принесём, – «мама» выставила на тумбочку две стеклянные бутылки.
Одна бутылка была с крышкой из зелёной фольги, а вторая – из серебристой.
– Ещё завтра принесём бульон, отварную курочку и чайный гриб, как раз готов будет.
Чайный гриб? То есть, он реально существует? Это не прикол из инета? Кажется, я уже начал ждать завтрашний день.
– Вот тут одежда, два полотенца чистых, мыло в мыльнице, зубная паста и щётка. И бритва твоя.
Я уставился на плоскую коробочку с надписью «Агидель». В смысле? Валера брился электрической бритвой? У меня никогда не было ничего подобного, всегда только станок и триммер. Что ж, придётся осваивать нечто новое… Точнее, хорошо забытое старое.
– Спасибо, – я постарался улыбнуться как можно более тепло и искренне, а моя рука как-то сама собой потянулась к бутылке с молоком.
– Как в городе обстановка? – осторожно поинтересовался, когда молока осталось наполовину.
– Низ весь затопило, – вздохнула «мама». – Все сюда перебрались, на гору, в верхнюю часть города.
– А у нас как?
– Нормально, – кивнула «тётя». – Сюда-то не поднимется уж.
– А почему так получилось? Не предотвратили наводнение почему? – спросил я, чтобы поддержать разговор и избежать опасных для меня тем.
– Строили дамбы и укрепляли ещё потом, ты ведь знаешь, но всё прорвало, – охотно пояснила «тётя». – Хорошо хоть без жертв!
– Зима-то ведь какая была! – подхватила «мама».
– Да-а-а, зима-то, конечно… – промямлил я, абсолютно не представляя, какой же была зима.
– В новый год, помнишь, минус сорок девять было? – «мама», к счастью, не почувствовала моего замешательства. – Земля промёрзла. А потом, весной, резко потеплело, и всё…
Повисла пауза, но я, хоть и был увлечён поеданием очередного пирога, заметил, как мои гостьи нерешительно переглянулись.
– Я к Ане в парикмахерскую ходила, – видимо, всё же решилась «мама». – Рассказала, что с тобой случилось. Да и в газете писали о твоём поступке, в «Искре». Ты же подрабатываешь у них.
Так. Час от часу не легче! Оказывается, я подрабатываю в газете, да ещё и стал героем какой-то публикации! Но даже не это самое удивительное, а присутствие в моей нынешней жизни некоей Ани из парикмахерской.
– И что Аня? – неопределённо поинтересовался я.
– Да ну её! – «тётя» схватила меня за руку. – Не нужна тебе эта вертихвостка! Было бы, из-за кого переживать! Хлебнёт ещё! Где она найдёт другого такого, как ты? Непьющего, некурящего? Порядочного? И человека ты спас! Тем более, ребёнка!
Ага. Значит, Аня не оценила Валеру, ясно. И он переживал. Интересно, что за Аня? Стоит ли она тех переживаний? Сомнительно. Я в принципе никогда не переживал ни из-за одной женщины, кроме мамы. А тут ещё, говорят, «вертихвостка» какая-то…
Вдруг я замер, не додумав мысль. Понял вдруг, что нахожусь в больнице уже несколько дней и… совсем не хочу курить. А раньше полторы пачки в сутки были моей реальностью!
Что же получается? Зависимость была физиологической, а не психологической? И теперь, оказавшись в чужом организме, я избавился от неё? Ну и ну!
Совершение мной открытия в прямом эфире было прервано появлением ещё одного действующего лица. В дверях возник… нет, не полицейский. Это был милиционер, как раз такой, каких мне доводилось видеть в старых фильмах.
– Добрый день, – хорошо поставленным, но совсем молодым голосом отрапортовал визитёр. – Старший лейтенант Коньков. Мне сказали, что я уже могу побеседовать с вами, Валерий Александрович!
– А можно мы тоже поприсутствуем? – спросила более бойкая «тётя». – Я тётя Валерия, Полетаева Алевтина Феоктистовна. А это его мама, Полетаева Наталья Феоктистовна.
– Можно, конечно, – кивнул старший лейтенант, снял фуражку, прошёл в палату и сел на стул неподалёку от кровати. – Вот, Валерий Александрович, возвращаю ваш фотоаппарат.
Он снял с плеча тонкий коричневый ремень, к которому был прикреплён довольно объёмный футляр.
– Спасибо, – откашлявшись, я взял футляр и почувствовал вдруг, что делал это тысячи раз.
Я знаю, что нужно делать с предметом, который оказался в моих руках. Я профессиональный фотограф? А ещё я теперь знаю, как зовут моих маму и тётю. Я мысленно отказался от кавычек. Интересно, а отец у Валерия есть?
Мозг быстро обрабатывал полученную информацию. Алевтина Феоктистовна и Наталья Феоктистовна – явно родные сёстры. Помимо большого внешнего сходства, у них фамилия одна, общая, значит, девичья, данная при рождении. То есть, с большой долей вероятности они обе не замужем, во всяком случае, официально. А ведь Алевтине Феоктистовне наверняка уже за пятьдесят, да и Наталья Феоктистовна ненамного моложе.
Ту же фамилию носил Валерий, а теперь, судя по всему, ношу я. Из этого следует, что отца у меня нет. Во всяком случае, в пределах видимости. Скорее всего, отца в полном смысле этого слова никогда и не было. Выходит, Валерия вырастили мама и тётя?
Женское воспитание, как и у меня. Но ни я, ни он не представляли собой такое распространённое явление, как «сыночка-корзиночка». Я не знал Валерия, но уверен, что слабак и мямля точно не смог бы совершить то, что совершил Полетаев. Даже несмотря на страдания по какой-то мутной и подозрительной Ане, он был настоящим мужчиной.
Коньков встал, положил фуражку на подоконник, вернулся и, вновь устроившись на старом деревянном стуле, открыл замок на тёмно-коричневой дерматиновой папке.
– Вот, Валерий Александрович, – откашлявшись, с некоторой торжественностью в голосе заговорил он, – благодарность за ваш геройский поступок.
Он протянул мне тонкую картонную папку, и мама опять начала плакать.
– Всё, что могу в пределах своих полномочий, – продолжил Коньков. – Я ваш участковый. Но в данный момент оформляются документы для награждения вас за спасение утопающего, это точно.
– Да что вы, не надо! – пробормотал я, чувствуя, как моё лицо краснеет.
Неужели мне стыдно и неловко? Мне, человеку, который в принципе не имеет в обиходе таких понятий, как стыд и неловкость!
– Это не я решил, Валерий Александрович! – покрутил круглой головой Коньков.
Он был светловолосым, со светлыми ресницами и бровями и весёлыми голубыми глазами. А по возрасту – мой ровесник, точно не старше. Возможно, даже моложе.
– А как к вам можно обращаться? – поинтересовалась у посетителя дотошная тётя.
– Можно «товарищ старший лейтенант», – пожал плечами Коньков, – а можно Леонид Петрович. У меня простое имя, а вот у вас очень интересное и необычное.
Я с усмешкой посмотрел на участкового: несмотря на молодость и напускную важность, комплименты дамам делать умеет, пусть и не самые изысканные.
– Спасибо, – лицо тёти слегка порозовело от удовольствия. – Да, нашего с Наташей отца так необычно звали: Феоктист. И человеком он был необычным. Родился в прошлом веке, прошёл Японскую и Первую мировую, был одним из первых в городе революционеров, а потом организовал коммуну для беспризорных детей. Женился поздно, в пятьдесят четыре года, да и маме на момент их свадьбы было тридцать шесть. Очень поздно для замужества по тем временам. Ой, простите, заговорила я вас. Вот, Леонид Петрович, угощайтесь!
Тётушка всё же нашла применение моим пирогам! Ну да ладно уж… А вот о том, что рассказ о родственниках закончился, я очень сожалел, – хотелось узнать побольше об истории моей нынешней семьи.
– Спасибо вам, не откажусь, – скромно ответил Коньков и взял пирожок. – А вы, Валерий Александрович, пока расскажите, пожалуйста, обо всём, что помните о происшествии.
Я в общих чертах воспроизвёл то, что мне удалось почерпнуть из разговоров окружающих. К счастью, мой весьма скудный рассказ ни у кого не вызвал подозрений.
Вскоре старший лейтенант откланялся, а следом за ним начали собираться и мама с тётей.
* * *
На следующий день мне и вправду принесли бульон в небольшой кастрюльке, обёрнутой полосатым махровым полотенцем, отварную курицу, завёрнутую в фольгу, потрясающего вкуса хлеб и какую-то мутноватую жидкость в стеклянной бутылке. Бутылка была литровая; судя по потёртой этикетке, из-под вермута.
Сначала я с сомнением и недоверием отнёсся к настойке чайного гриба, но когда распробовал его терпкий кисло-сладкий вкус, остановиться уже не мог, и к вечеру всё выпил.
Никакой из самых популярных напитковмоего времени и рядом не стоял. Лавандовый раф на альтернативном молоке, тыквенный латте и чай матча нервно курили в сторонке.
