Текст книги "Европа кружилась в вальсе (первый роман)"

Автор книги: Милош Кратохвил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

13. НЕБОЛЬШАЯ НЕПРИЯТНОСТЬ

Десятого июля в австрийское посольство в Белграде является русский посол Гартвиг, ему необходимо срочно переговорить с полномочным представителем Австрии бароном Гейзелем. В тот день Гейзель как раз возвратился из Вены, и Гартвиг пользуется установившимися между ними добрыми личными отношениями для того, чтобы рассеять свои опасения:

– Прошу вас, скажите мне откровенно, по-дружески – что предпримет Австро-Венгрия в отношении Сербии? Вы только что приехали из Вены, какое там принято решение?

Гейзель к такому вопросу был готов, а потому и ответ был у него уже наготове: естественно, его правительство заинтересовано в том, чтобы до конца расследовать фатальное преступление; конечно, если выяснится, что Сербское королевство ни в чем не замешано, никому и в голову не придет призывать его правительство к ответственности. Если же установят, что вина за покушение лежит на какой-либо сербской организации, группировке, клике, то, разумеется, Сербия должна будет виновников найти и наказать, а соответствующую организацию распустить.

После каждой фразы австрийского посланника Гартвиг рьяно кивал головой – да, ему нужно было это слышать. Следовательно, что касается суверенитета Сербии…

Австриец поднял руки – это был оборонительный жест:

– Могу вас заверить: государственный суверенитет Сербского королевства останется в неприкосновенности, и если Сербия проявит хотя бы каплю доброй воли, то кризис, несомненно, разрешится к обоюдному удовлетворению.

Гартвиг схватил руку австрийского посланника:

– Премного вам благодарен. Камень с души свалился. Но есть у меня на сердце еще кое-что. Разумеется, и об этом – совершенно по-дружески, доверительно…

Он вдруг умолк, и его глаза неподвижно уставились в пустоту.

Гейзель непроизвольно наклонился, словно желая помочь гостю. Но русский посол уже сполз с кресла на ковер. Его глазе остались открытыми…

Стакан воды, в растерянности расплеснутой у судорожно сомкнутых губ, слуга помогает Гейзелю перенести Гартвига на диван, срочно вызванный доктор, освидетельствование, длящееся меньше минуты, диагноз – русский посол скончался.

Нехорошо, ужасно нехорошо…

У барона Гейзеля вдруг возникает трагикомическое чувство – он сам сознает его смехотворность, – будто теперь именно по его вине начнется война: русский посол умирает в австрийском посольстве как раз в то время, когда вот-вот разразится конфликт с Сербией, подопечной России! Разумеется, это абсурд, нервы шалят от чрезмерного напряжения.

Но что все как-то осложнилось – это бесспорно. Причем положение еще более усугубляется, когда в австрийское посольство прибывает секретарь русского посольства и среди сопровождающих его лиц – не кто-нибудь, а дочь Гартвига! Посетители ведут себя довольно странно: осматривают стаканы на столе, секретарь ничтоже сумняшеся спрашивает, не съел ли здесь чего-нибудь посол Гартвиг…

В конце концов Гейзель приходит к выводу, что будет лучше всего, если он снова отправится в Вену, откуда только что приехал, потому как если он станет письменно объяснять только что возникшее здесь сложное хитросплетение неблагоприятных обстоятельств, на это понадобится бесчисленное множество страниц.

14. УЛЬТИМАТУМ

«Ультиматум Империи Австро-Венгерской Королевству Сербскому:

Из показаний организаторов злодейского покушения 28 июня следует, что убийство было задумано в Белграде и что огнестрельное оружие, а также бомбы убийцы получили от сербских офицеров и чиновников, членов так называемой «Защиты нации».

Эти неопровержимые факты лишают имперское и королевское правительство возможности и впредь безучастно взирать на подрывную деятельность, очагом которой, вне всякого сомнения, является Белград. Поэтому оно считает своим долгом решительно положить подобным поползновениям конец.

А посему оно требует:

чтобы сербское королевское правительство осудило любую антиавстрийскую пропаганду и выразило сожаление по поводу ее последствий.

Одновременно оно должно взять на себя обязательство применить санкции в отношении любых печатных органов, которые пособствовали бы вышеупомянутой антиавстрийской кампании; немедленно запретить «Защиту нации» и пресечь деятельность других подобных объединений и обществ, а также очистить все учебные заведения от враждебных Австро-Венгрии элементов. Одновременно оно должно устранить из рядов офицерства и чиновничества всех, кто скомпрометировал себя упомянутой деятельностью.

В целях полной ликвидации элементов, которые с сербской территории угрожают целостности и неприкосновенности Австро-Венгрии, сербское королевское правительство допустит к участию в расследовании инкриминируемой подрывной деятельности соответствующие австро-венгерские органы.

Далее мы требуем немедленно арестовать майора…

Дать австро-венгерскому правительству удовлетворительное объяснение касательно высказываний сербских должностных лиц…

Ответ сербского королевского правительства на эти требования имперское и королевское правительство австро-венгерское ждет не позднее шести часов вечера в субботу 25-го сего месяца».

15. ВИЛЬГЕЛЬМ II

…И вот настает день, когда шум балтийских волн затихает вдали и на смену ему приходит ритмичный перестук колес придворного поезда, который мчится без остановок на юг, к Потсдаму. Обветренные лица моряков сменяются белыми лицами императорской свиты, принявшей властелина под свою опеку на границе суши и моря; у Вильгельма такое чувство, будто эти бледнолицые обитатели суши прервали его недавний полет и возвратили на тяжелую, неподвижную землю; будто они тянут его снова в прошлое, от которого он избавился лишь на время. И это прошлое ничуть не изменилось и подстерегает его в озабоченном выражении на лицах сановников всех придворных и правительственных рангов; во взглядах, которые ищут уверенности в глазах верховного повелителя; повсюду сплошь затаенные опасения, невысказанные сомнения, и никто не решается произнести хотя бы одним словом больше, чем это требуется для ответа на какой-либо вопрос императора. Всем слишком хорошо известно – из первых или вторых рук – о совершенно однозначной позиции, занятой кайзером в связи с сербско-австрийскими перипетиями. «Сейчас или никогда!..», «Сербских цареубийц нужно поставить на колени!»… Разумеется, безусловно, так сказал император…

И потому Вильгельм II предпочитает не задавать больше вопросов и еще демонстративнее выказывает свою независимость и самоуверенность – позой, манерой держать голову, взглядом, интонацией. Он чувствует: все ищут в нем опоры, и его долг быть для всех таковой!

Однако когда адъютант приносит ему первую после возвращения депешу, Вильгельму приходится сделать над собой усилие, чтобы не выдать предательского волнения: ведь ему сейчас вручили ответ сербского правительства на австрийский ультиматум, текст, переданный по телеграфу из Вены. Да, он держит в руках не что иное, как бикфордов шнур, чреватый взрывом европейской войны!

Он встает и, вопреки установившемуся обыкновению, удаляется в свой кабинет, никого даже не приглашая следовать за собой. Он чувствует: за чтением депеши у него уже не хватит сил притворяться.

Едва закрыв за собой дверь, он прислонился к ней спиной, чтобы совладать с внезапным приступом слабости. Теперь он признается самому себе… это как наваждение, гром среди ясного неба… ему… ему страшно…

Собственно, все его проявления определялись до сих пор одним-единственным обстоятельством – тем, что еще ничего не было решено; что бы он ни писал, ни заявлял, всегда можно было пойти на попятный, придумать очередной контраргумент, продолжая всего лишь угрожать, блефовать; однако главный заряд еще не был подготовлен к взрыву, еще оставалось время избежать худшего, сманеврировать. Теперь времени на это уже нет. Сейчас, когда он держит в руках еще не прочитанную депешу, бикфордов шнур уже загорелся, и язычок огня пожирает его пядь за пядью, неуклонно приближаясь к взрывчатке.

Словно в каком-то дурмане, кайзер делает несколько шагов к ближайшему креслу.

Затем начинает читать.

Сперва с лихорадочной поспешностью, потом еще раз, внимательно, слово за словом. Неужели? Неужели это возможно? Да ведь это же – чудо! Владевшие им до сих пор страх и напряжение внезапно находят выход в судорожном смехе. Но в таком случае все в порядке! Ведь это недвусмысленная капитуляция, беспрецедентная! Блестящая моральная победа Австро-Венгрии! Теперь, разумеется, нет никакого повода для войны.

Превосходно, превосходно… Вильгельм снова берет в руки депешу… Сербское правительство действительно соглашается со всеми основными требованиями венского ультиматума! То, что оно возражает против надзора австрийских должностных лиц за ходом расследования возможной взаимосвязи между покушением и теми или иными внутригосударственными обстоятельствами, – это сущий пустяк, не более чем административная формальность. Да и ничего удивительного в этом нет: хоть какую-то видимость суверенитета должно в глазах мира соблюсти даже малое государство; главное, что во всех основных пунктах Сербия австрийским требованиям подчинилась.

Вильгельм протягивает руку к звонку и просит немедленно вызвать шефа кабинета министров.

Затем император встал и принялся вышагивать по комнате; ему приходится сдерживать себя, чтобы не насвистывать.

Когда вызванный вошел, кайзер обратился к нему чуть ли не с улыбкой:

– Ну так что вы на это скажете? – И он помахал депешей. – Ведь это совершенно меняет ситуацию! Я предлагаю послать в Вену поздравление. Разумеется, понадобятся еще гарантии того, что принятые условия будут выполнены. В этой связи я предложу посредничество. И уж осуществлю его по-своему, то есть деликатно, но энергично, чтобы австро-венгерское правительство и армия получили надлежащую сатисфакцию. Я имею в виду официальное satisfaction d'honeur{[84]84
  Удовлетворение, сатисфакция чести (фр.).


[Закрыть]}.

Но глава кабинета словно бы не слушал и только ждал, когда император кончит говорить. Вильгельм огорчен. Он ожидал восторженного согласия с перспективой, экспромтом намеченной столь оперативно.

– Ну так как?

– Венское правительство сообщило, что считает ответ Сербии неудовлетворительным, поскольку условия ультиматума не были приняты целиком и во всей их совокупности, en bloc{[85]85
  Полностью (фр.).


[Закрыть]}.

У Вильгельма на миг перехватывает дыхание. Ультиматум обсуждению не подлежит, на то он и ультиматум… Кем это сказано?.. Ах да, им самим, ну конечно же… Но ведь то было всего лишь письмо личного характера…

– Поэтому, – продолжает премьер, – Австро-Венгрия отзывает из Белграда своего посла и по истечении указанного в ультиматуме срока будет считать себя находящейся в состоянии войны с Сербским королевством.

16. ГАЗЕТЫ

Прагер Тагблат.

Бад-Ишль

В ¼ 9 вечера император возвратился с охоты на свою императорскую виллу. Охотился монарх в Миттервейсенбахе, куда он выехал в ½ 5 пополудни в открытом экипаже при великолепной погоде и в сопровождении своего камердинера Эггера и где императора Франца Иосифа ждал придворный ловчий надворный советник Бэм. Оттуда пешком император около четверти часа поднимался по крутой дороге к охотничьей засаде; весь этот путь он прошел бодрым шагом, напружившись и распрямившись. В засаде он провел целых два часа, но случая выстрелить так и не представилось, поскольку запримеченные сильные олени не показывались, а убивать единственного, слабого, который вдруг появился, его величество не пожелало.

Пешком император возвратился в Миттервейсенбах, где опять сел в экипаж. До самого Ишля его сопровождала восторженная овация местных жителей, которые тесными рядами обступили дорогу. Монарх, чей превосходный внешний вид повсюду вызывал радость, неизменно отвечал на бурные приветствия, приподымая свою войлочную шляпу.

Известие о выезде на охоту повсеместно было с удовлетворением воспринято как свидетельство отменного здоровья его величества.

22 июля

По решению окружной управы в Марианских Лазнях был официально закрыт Club des Eirangers{[86]86
  Клуб иностранцев (фр.).


[Закрыть]}. Два француза, которые подвизались в качестве крупье, были из Австрии выдворены. В последнее время один представитель высшей аристократии проиграл в клубе сумму, которая оказалась чрезмерной даже для человека его круга.

«Новины» от 24.7

Крупная революционная вспышка в России. Баррикадные бои в Петербурге. Несколько сот убитых и раненых. Наконец в официальном сообщении признается, что бастующих более 100 000. Забастовка и демонстрация в Москве.

25.7

Черногория на стороне Сербии. Аресты в Сплите. Военные приготовления в Румынии. Посредничество Италии. Берлинская «Локальанцайгер»: «Дороги назад нет уже ни у придунайских государств, ни у тех, кто в ответственный момент полон решимости выполнить свой союзнический долг».

Из Кракова

25 июля в деревне Поронино полицией по подозрению в шпионаже был произведен обыск на квартире у русского журналиста Ульянова. На основании материалов, обнаруженных при домашнем обыске, Ульянов был арестован и заключен в краевую тюрьму города Новы Тарг.

26 июля

Годовщина земельного самоуправления. Все манифестации и собрания запрещены… Была запрещена манифестация в Праге, большая краевая манифестация на Ржипе.

Паника на биржах. Очередное падение курса ценных бумаг в Вене. Обесценивание австрийских бумаг за границей…

Гагенбек приедет в Прагу!

Всемирно известные гости посетят в ближайшие дни Прагу; огромное заведение Гагенбека будет размещено в Тешнове, напротив Северо-западного вокзала. Блистательное представление, которым начнутся гастроли и в котором Гагенбек покажет грандиозную и неподражаемую программу…

27 июля

Установлены максимальные цены на продовольственные товары…

Чрезвычайное положение в Венгрии и Хорватии…

Председатель палаты депутатов на основании циркуляра премьер-министра уведомил депутатов рейхсрата, что, согласно решению императора XXI сессия рейхсрата 25 июля прекращает свою работу.

С сегодняшнего дня редакции газет в обязательном порядке будут подвергаться предварительной цензуре, это означает, что не позднее чем за три часа до выхода каждый номер должен быть предъявлен полиции и государственному уполномоченному.

Из рубрики «Национальная экономика»

Повышение процентных тарифов. Биржа закрыта на три дня. Мораторий. Рост цен на муку.

«А. К. Спарта» в субботу одержал победу над «С. К. Гайдук» в Сплите со счетом 1:0. Судья прервал матч на 58-й минуте. «Спарту» ждут овации.

Разные сообщения («Право лиду»)

В дополнение к прежним предостережениям считаем необходимым еще раз настоятельно предупредить всех товарищей о том, чтобы в нынешних чрезвычайных обстоятельствах они воздерживались от какого-либо обмена мнениями и особенно споров с органами полиции…

Несчастный случай на Влтаве. Пять человек утонуло!

28 июля

Спортивные соревнования и спортивные игры. Целый ряд намеченных на воскресенье состязаний не состоялся. Вряд ли состоятся и многие из запланированных футбольных матчей, поскольку клубы не смогут выставить команду.

«Пражски уржедни лист»

В нынешних чрезвычайных обстоятельствах есть опасение, что вкладчики финансовых учреждений, встревоженные всевозможными слухами, могут в массовом порядке востребовать свои вложения. Между тем даже малейшие опасения, будто можно лишиться денег, держа их в солидных учреждениях, совершенно необоснованны. Его превосходительство господин министр финансов еще в 1912 году заверил…

29.7

Локализация сербско-австрийской войны

В данный момент, когда принято решение относительно войны, мы самым искренним образом хотим, чтобы война была как можно более короткой.

Есть неоспоримые признаки, позволяющие полагать, что наше желание и мечта могут осуществиться.

Особенно в Лондоне сэр Эдуард Грей старается всеми доступными дипломатическими средствами обеспечить локализацию сложного спора…

Решительные меры против тех, кто взвинчивает цены на продовольственные товары…

Читальня и библиотека имени Льва Николаевича Толстого (Прага 11, Сокольская, 8) была вчера во второй половине дня опечатана властями.

Нужно во что бы то ни стало сохранять хладнокровие, присутствие духа и непоколебимую рассудительность.

17. АНГЛИЯ

Викэм Стид облегченно вздохнул, когда в один из дней владелец «Тайме» лорд Нортклиф экстренно созвал на внеочередное совещание узкий круг редакционных работников.

Наконец-то!

Что еще могло побудить его к этому, как не новые вести, исходящие от правительства?!

И чем еще эти вести могли быть, как не оглаской позиции Англии в отношении европейской проблемы?! Уж если когда и делать это, то именно сейчас самое время заявить, что в случае конфликта Англия примет сторону Франции и России. И сказать об этом нужно определенно и во весь голос. К этому обязывает прежде всего долг перед общественностью собственной страны.

В кабинете Нортклифа приглашенные собрались через интервалы в несколько секунд. Помимо хозяина и Стида здесь были еще только шеф-редактор «Тайме» и главный редактор «Лондонского вестника», который тоже принадлежал Нортклифу. На лицах редакторов Стид увидел нескрываемое напряжение; вероятно, печать такого же напряжения лежала и на нем самом; один лишь лорд Нортклиф оставался спокойным, как всегда, единственной переменой в его поведении был жест, которым он указал гостям на пепельницы. По установившемуся обыкновению на совещаниях в его присутствии не курили, теперь же все, как по команде, достали свои портсигары с сигаретами и принялись дымить.

Нортклиф склонился над разложенными перед ним бумагами и без каких-либо формальных предуведомлений начал:

– Двадцать восьмого июля Австро-Венгрия объявила Сербии войну. Накануне в нашей газете говорилось: английский народ понимает, что означала бы война с Сербией для всего мира. Но понимает он также и то, что самый верный и, пожалуй, единственный способ сохранить мир – это дать всем ясно понять… – последние слова чтец оттенил голосом, – что если его друзья будут вовлечены в упомянутую войну, Англия окажет им всемерную поддержку… Надеемся, наша верность не будет подвергнута тягчайшему из всех испытаний. Мы не пожалеем усилий, чтобы предотвратить столь грозное для всех европейских народов бедствие. Но если наши усилия окажутся тщетными, Англия, разумеется, без колебаний встанет бок о бок со своими друзьями, как она сделала это, когда помогала Европе сбросить иго наполеоновского деспотизма.

На мгновение Нортклиф скосил глаза на Стида. Это была его статья, и Стид был ею доволен, хотя и вышел в ней далеко за рамки осторожных заявлений британского министра иностранных дел сэра Эдуарда Грея.

– Я дал согласие на публикацию этой статьи, согласен с ее содержанием и сейчас…

Стид помрачнел. То, что он сейчас слышал из уст своего главного начальника, было вполне благоприятно и могло бы его только радовать; вместе с тем услышанное означало, что опять, уже в который раз, речь пойдет о линии «Тайме» в области международной политики, чего, вероятно, не случилось бы, не получи Нортклиф каких-либо новых директив от правительства.

Казалось, Нортклиф читает мысли своего редактора по международным вопросам как открытую книгу:

– Я с полным уважением отношусь к темпераменту, который является не только естественным проявлением жизненной энергии, но и порождением действительно искренней и страстной убежденности, веры его носителя в правильность своей цели и пути, избранного для ее достижения… Однако несмотря на это считаю своим долгом обратить ваше внимание, и в первую очередь внимание нашего друга Стида, на некоторые другие важные аспекты. Хотя некоторым из вас, очевидно большинству, они известны. Но мне хочется, чтобы вы осознали их в комплексе, прежде чем мы перейдем к обсуждению дальнейших вопросов. Да, пока не забыл: я собрал вас вовсе не для того, чтобы давать какие-либо инструкции, а чтобы с вами посоветоваться.

Все равно речь пойдет о материалах на зарубежные темы – Стид поймал себя на том, что готовится закурить уже третью сигарету. Он сунул ее обратно в портсигар и оттолкнул от себя спичечный коробок.

– Я только что вернулся из министерства иностранных дел… – Нортклиф сделал паузу, прежде чем докончить фразу, – от сэра Эдуарда Грея, который незадолго до этого принял германского посланника Лихновского.

Газетчики невольно выдвинулись вперед на своих креслах.

– Было мне сообщено и содержание беседы. Разумеется, с оговоркой, что это информация не для печати, а следовательно, и не для журналистов.

Тела слушателей снова погрузились в кресла.

– Необходимо учесть, что Англия совершенно не подготовлена к войне, я имею в виду не материальную, а психологическую сторону дела, подчеркиваю – психологическую. Вы же знаете наших пророков, которые годами провозглашают, что война невозможна, более того – немыслима; знаете и о том, сколь методична немецкая пропаганда, проникающая во многие наши газеты, журналы, общества и объединения; ею постоянно подчеркивается необходимость мира, прежде всего с точки зрения национальной экономики, и подогревается германофильство, имеющее – особенно в некоторых кругах высшего общества – свою традицию, упроченную вдобавок фамильными узами, и т. д., и т. д. Безусловно, в том, что я говорю, для вас нет ничего нового. Спросите среднего англичанина, готов ли он рисковать жизнью ради Сербии или в интересах Франции из-за Эльзаса и Лотарингии, – вы прекрасно знаете, какой получите ответ.

Бесспорно, пресса повинна в том, что наша общественность годами была недостаточно информирована о тенденциях, определяющих политику европейских государств, и теперь, когда ситуация столь неожиданно и резко обострилась, мы не можем рассчитывать на то, что английский читатель газет столь же моментально в ней сориентируется.

Разумеется, это сказано не в укор нашей редакции по внешнеполитическим вопросам… – При этих словах Стид удостоился даже некоего подобия дружелюбной улыбки на лице шефа. – Поскольку газеты, вроде нашей, естественно, руководствуются общей оценкой обстановки, какой она доходит до нас из правительственных кругов.

– И с которой мы сейчас пришли в полное противоречие. – Теперь все же настал черед третьей сигареты Стида.

– Совершенно верно, – подхватил Нортклиф с невозмутимым спокойствием, – именно поэтому я вас и собрал. Когда премьер-министр Асквит отменил программу заседания нижней палаты, чтобы она могла всецело сосредоточиться на проблемах английской внешней политики, Грей на все запросы ответил одной фразой: дескать, он продолжает свои усилия по сохранению мира в Европе, однако сказать что-либо определенное пока не может, поскольку переговоры между великими державами все еще продолжаются.

– Следовательно?.. – Стид даже не обратил внимания, кто эту вопросительную реплику произнес. Она была столь естественна, что авторство не имело ровно никакого значения.

Нортклиф наморщил лоб:

– Увы, ситуация такова: высказаться однозначно сэр Грей не может, поскольку само правительство… колеблется.

– Колеблется…

– Вот вам для иллюстрации: русский министр иностранных дел Сазонов запросил по телефону, возьмет ли на себя Англия, разумеется, официально, обязательства по оказанию в какой-либо форме союзнической помощи, если Германия объявит войну России?

– И что же сэр Грей?

– Он не ответил. До сих пор. Тем временем наш посол в Петербурге сообщил по телефону, что перед зданием посольства собираются несметные толпы русских, провозглашающих лозунги в честь Англии.

Шеф-редактор «Тайме» уже не смог сдержаться:

– А каково ваше мнение о Грее?

– Я верю в его абсолютную честность. – Нортклиф как можно выразительнее выделял голосом каждое слово. – Он знает, что делает, знает, зачем это делает, и в то же время знает, почему не может раструбить об этом на весь мир.

Стида так и подмывало взять слово и изложить свое понимание ситуации. Но вдруг ему показалось, что, с его стороны это было бы чересчур большой смелостью, хотя все отдельно взятые факты вполне согласовывались с его концепцией; нет, пожалуй, он оставит это пока при себе. Да и зачем кричать об этом во всеуслышание? Если правда на его стороне, то он только повредит ей, заяви она о себе его голосом. А если правда не на его стороне, то незачем тогда и срамиться.

Впрочем, в глубине души он был убежден, что ситуация одинаково сложна и проста: в то время как Австрия и Германия, по сути, сделали шаг к тому, чтобы переступить границу между миром и войной, Австрия одной ногой стоит уже даже по ту сторону., в то время как Россия и Франция полным ходом готовятся к активной обороне, Англия отмалчивается. При этом велика, если не стопроцентна, вероятность того, что, выскажись она со всей определенностью, возможно, Германия в последний момент пошла бы на попятный. Австрию-то особенно принимать в расчет незачем, решающими являются действия Германии. И в этой-то напряженкой обстановке сэр лорд Грей молчит. Впрочем, что, если он молчит умышленно? Что, если он молчит из каких-нибудь тщательно продуманных соображений?

Стид настолько погрузился в свои мысли, что прослушал все, о чем говорил сейчас Нортклиф. Он уловил лишь конец его речи:

– Мы, разумеется, всего лишь газета, ни больше ни меньше, газета, как и все прочие, с той только разницей, что свое положение и – пожалуй, я вправе это сказать, не рискуя впасть в преувеличение, – первенство во мнении читающей публики завоевали качеством своих корреспонденции. Мы служим правительству, но мы не слуги правительства. Мы служим Англии, английскому народу.

Что, что? Стид едва не закачал головой. Как-никак, мы не в Гайд-парке; нас здесь у старины шефа всего лишь трое редакторов, и мы знаем друг друга как свои пять пальцев. Впрочем, Нортклиф всегда знает, что говорит, и если уж с его уст слетает столь выспренняя фраза…

– В заключение обобщу. – Голос Нортклифа опять звучал совершенно бесстрастно. – Кризис разразился столь внезапно, что народ не знает, о чем, собственно, идет речь. Оппозиция, выступающая против войны, весьма сильна и умело акцентирует мысль о том, что со стороны Англии было бы безответственно вмешиваться в дела, которые ее не касаются. Взвесить все «за» и «против», думаю, следует предоставить правительству. Повторяю: я твердо верю в честность сэра Грея. Таким образом, обо всей этой проблеме мы можем судить главным образом с точки зрения морали.

Стид облегченно вздохнул. Наконец-то сказано ясно! Сказано в том смысле, что «Тайме» и впредь будет провозглашать и пропагандировать идею долга, обязывающего Англию в случае, если Германия ввяжется в войну, выступить на стороне союзников – Франции и России. Именно об этом дал сейчас Нортклиф ясно понять, а ведь сегодня утром он говорил с Греем. Этого достаточно, хотя о самом разговоре Нортклиф не проронил ни слова. Но и так он сказал нам более чем достаточно.

У Стида было такое ощущение, что, собственно говоря, он может уже встать и уйти. Ему вдруг показалось, что в небольшой комнате, прокуренной с его же помощью, нечем дышать. На самом же деле он уже прикидывал в уме завтрашнюю передовицу на внешнеполитические темы, и ему не терпелось сесть за письменный стол. В голове у него уже складывались отдельные фразы.

Но он вовремя спохватился: хотя сэр Нортклиф уже и сгреб перед собой бумаги, однако тут же взглядом удержал присутствующих, которые все, как один, полагали, что совещание окончено.

– Еще минутку, господа! Сложная ситуация, в которой оказалась Англия и ее внешняя политика, разумеется, тотчас разрешилась бы, если бы со стороны Германии последовало какое-либо грубое нарушение международного права и общечеловеческого морального кодекса. Например… например, если бы Германия нарушила нейтралитет Бельгии и вторглась на ее территорию с целью напасть на Францию.

На сей раз Стиду пришлось сделать над собой усилие, чтобы удержать на месте нижнюю челюсть, которая от изумления готова была отвиснуть.