Текст книги "Терракотовые сестры"

Автор книги: Мила Коротич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Казакова растерялась. И вопросы уже задавать нельзя, и жертвенным бараном стать не хочется, и что дальше будет, вроде понятно, но как-то не верится. В нашем двадцатом веке – и вдруг такое мракобесие! Хотя в нашем ли? В двадцатом ли? Ответ, похоже, будет «нет» на оба вопроса…

– Ты спросить могла бы, что с тобой будет, чужачка. Но не спросила, не успела. Я так скажу. В Мертвом городе будет свадьба у тебя с моим зятем. Всем стойбищем провожать к жениху тебя будем. И выйдет из него злой дух и вернет племени нашему мир. Он сам так сказал. Ты вышла черная из белого, несла красное.

«Это она про помидоры в сумке? Или про мое красное бикини?» – ошалела Маша.

– Видишь сквозь огонь, узнала имя дэва сама. Даже наш шаман не знал его, а ты вот так запросто… Ублажи духа как следует и спаси нас всех. Выживешь – роди мне внучку… А пока смирись и потерпи. – И Цаган достала большой белый нож-скребок. Волосы зашевелились на голове у девушки. – Надо удалить все волосы на теле, по обычаю.

И цепкие сильные руки рванули рубаху с плеч Казаковой.

Когда красное солнце коснулось горизонта, а длинные грустные тени подобрались к порогу белой юрты, Маша, опоенная снадобьями и пришибленная нереальной реальностью, сидела в праздничной кибитке, в богатом свадебном наряде, собранном по принципу новогодней елки, а вокруг шумело стойбище. Руки и ноги «невесты» были предусмотрительно связаны белым шнуром, так как трижды за четыре часа она пыталась сбежать. По причине резвости казаковской мать Цаган не вышла провожать девушку: синяк под глазом не скрывал даже плат-невидимка. Рот невесте шамана тоже туго стянули белой повязкой. На всякий случай.

Мария плохо представляла себе, какой бывает степная свадьба, и сейчас она тоже далеко не все могла рассмотреть, накрытая с головой полупрозрачным покрывалом, утяжеленным на концах серебряными подвесками. Но даже то, что различалось, не вызывало веселья. Наверное, потому, что все знали, куда идет невеста, и уже не первый раз провожали девушку из белой кибитки у подножия горы. В последний путь. А ведь надо было еще и делать вид, что празднуется свадьба.

Веселья не было в глазах домбристки, и пальцы ее иногда заплетались в струнах. «От голода», – почему-то решила Казакова. В племени все действительно выглядели исхудавшими и осунувшимися. Дети не сновали, как обычно, а едва выглядывали из пологов. Совсем не походили они на тех черноглазых шустрых сорванцов, которые облепили девушку в поселке, когда она искала дорогу к озеру. Маша во время второго побега рискнула предложить попавшемуся ей на пути мальцу так вожделенные в поселке сто рублей, но тот только завизжал и позвал отца. Разноцветная бумажка улетела куда-то по ветру.

Под музыку запинающейся домбры из всех юрт и кибиток выходили взрослые, облаченные в лучшие одежды из тех, что остались. Справа от закрытой покрывалом Казаковой встали женщины, слева – мужчины. Самые старые стали совсем рядом. И заметно было, как отгородили ее от молодых мужчин, в чьих раскосых глазах можно было прочесть жесткую степную страсть, сдерживаемую долгом. «И немудрено, – отметила Маша с журналистской отстраненностью, – тут на одну женщину трое мужчин, из этих троих двое ей в сыновья годятся. Но для кочевников же не проблема умыкнуть себе жену». И тут же осеклась: они не могут; перейти через соляную границу – просто пойти и бесполезно умереть.

– Пусть по обычаю предков ровесник жениха и тот, кто привез невесту в стойбище, выведут ее в круг для танца, – возгласил зычно старейшина, отец жениха. – И пусть сбудутся наши надежды, возлагаемые на этот союз.

– Йорял! – нестройно закричали люди, и кое-кто даже с надеждой в голосе.

Со стороны мужчин вышло четверо. Узнала девушка лишь одного: того самого всадника, который подхватил ее на коня. Даже сквозь туман «фаты» Маша различила тот наскоро зашитый разрез на боку в одежде, который она сделала парню наконечником стрелы. Четверо встали по обе стороны кибитки и звонко ударили в ладоши. Ритмичные хлопки – сигнал домбристке. Струны смолкли, остался только ритм, отбиваемый сухими мужскими ладонями. Ритм и тихое завывание ветра в недрах поющих пещер высокой степной красавицы, горы Богдо. Ни слова, ни шепота.

Четверо продолжали хлопать, приглашая Казакову на танец, как требовал обычай. Ритм ударов все убыстрялся, становился все настойчивей, все громче, нетерпеливей. Это все жители стойбища, от мала до велика, присоединились к ритуальным «аплодисментам».

Что делать, если у тебя связаны ноги? О каком танце может идти речь, когда даже спуститься с высоты белой повозки самостоятельно нет возможности?! Казакова уповала на этот последний шанс испортить обряд, как на ту соломинку, которую проносит мимо утопающего: вроде помочь должно, но чудо будет, если поможет. Чуда не случилось: с высоты двухметровой белой кибитки Машу столкнули прямо на руки подошедшим вплотную молодцам. Второй раз за сутки Казакова получила пендаля практически ни за что. Фингал – ничто по сравнению с таким вот «свадебным путешествием». Но мать Цаган, похоже, считала иначе, судя по толчку. Толкнула от души.

«Невеста» успела только охнуть, как уже восседала на плечах двух степняков. Под жесткие ритмичные хлопки парни пронесли девушку по круглой площадке с костром в центре и вернулись к кибитке. Вот и весь танец, как оказалось. Развернулись лицом к соплеменникам, чуть присели, имитируя поклон, и каждый из стоящих давснов поклонился в ответ. И все, все племя, продолжая отбивать ритм ладонями, двинулось вперед. Свадебное шествие началось.

Давсны спустились с горы и проводили четверых парней, сменяющих друг друга, до самой кромки соленого озера. Дальше им предстояло идти самим.

– Там, где кончится соль, вас встретит свита жениха. Белая кобылица пусть будет свадебным подарком, – напутствовал их старейшина. Казаковой в угаре степных курений показалась последняя фраза многозначной, символичной и даже обидной. Она замычала, протестуя против сравнения с кобылой, но никто ее не слышал. Но тут табунщик подвел им настоящую белую лошадь, худую, но запряженную в нарядную сбрую. Глава давснов лично передал поводья из разноцветных кожаных ремней, украшенных шерстяными кисточками и серебряными монетками, в руки сопровождающему Машу степняку в зашитом халате. – Возвращайтесь живыми и не одни, если сможете, – добавил он уже от себя, как старый человек, почти лишившийся надежды.

Машу водрузили на коня, усадив боком, как если бы она сидела в женском седле, и закрепили предусмотрительно припасенными ремнями, чтобы не свалилась и не сбежала. Развязывать «невесту» никто не собирался. Степняк, умыкнувший девушку, вел лошадь под уздцы. Еще один придерживал жертву за ноги, чтобы не свалилась. Третий шел с другой стороны, четвертый замыкал шествие.

Солнце село за горизонт, и с последними его лучами умолкли и хлопки. Давсны глазами провожали маленький караван, не проронив ни слова. Вскоре сумерки скрыли гору Богдо. У ее подножия вымирающее племя засветило костры надежды.

Вместе со светом уходило и тепло, воздух быстро остывал, и Маше стало зябко. Ветер из степи освежил ее сознание, курения выветрились из головы, только радости этот факт не прибавил. Ощущение оказалось сродни похмелью, и еще Казакова через какое-то время ясно почувствовала, что за ногу ее не держат, а поглаживают.

– Вот иго татаро-монгольское! Произвол! Убери руки! – гневно замычала девушка, задергавшись. Слов, конечно, никто не разобрал. А сопровождающего ее потуги только позабавили и распалили. Он добрался рукой до коленок девушки. Казакова замычала еще громче и попыталась лягнуть нахала. На затянувшуюся возню отреагировала кобыла, заржав и зафыркав. Тогда-то оглянулись на невесту и остальные мужчины.

– Даже не думай, Шовшур, – пригрозил глава каравана нахалу. – От нее зависит судьба племени, а ты решил развлечься!

– Она все равно умрет, как и мы все. – Шовшур и не думал бояться. Даже руку не убрал из-под платья пленницы. – Дэв насадит ее на свою ургу, не почувствовав даже удовольствия. А мы сдохнем от голода, когда доедим коней и друг друга. Так хоть немного приятнее будет.

Двое других молчали, но тяжелое дыхание мужчин, давно не знавших женской ласки, говорило громче слов.

– Ты, Асит, сам думаешь о том же. – Шовшур не унимался. – Когда тащил ее в стойбище, едва сдержался ведь? Или у тебя уже все совсем отсохло?

Быстрее молнии сверкнул кинжал Асита. И Шовшур тотчас ощутил его сталь на своем горле, хрипя от страха.

– Я давал клятву служить твоему народу, – шептал Асит. – Давсны выкупили меня из рабства и вылечили, и я буду держать свое слово, пока жив. Ты ее не тронешь. Понял, похотливый мул?

– Да, – прохрипел Шовшур, и противник ослабил хватку. – Но недолго ты проживешь. Тут в соли мы тебя и зароем. Скажем, дэв и тебя забрал.

Нож Шовшура вошел в бок защитнику девичьей чести. Он согнулся от удара и инстинктивно отшатнулся назад, а затем упал набок, выпустив поводья. Кобыла почуяла свободу, затрусила вперед. Казакова едва удерживалась на костлявой спине, рискуя переломать ноги или свернуть шею. Ошалелый конвой догнал Казакову через пару минут, и вот уже мужские руки сдернули девушку с коня, затрещала легкая ткань одежд, лопнули от удара путы на ногах. И нет никакого спасения. Она не видит их лиц, едва различимы сквозь проклятую кисею только черные фигуры на фоне темного неба. Вот сейчас ей будет больно, но…

– Соль закончилась триста локтей назад, – с усмешкой сказал незнакомый голос. – Добро пожаловать на мою свадьбу, мясо!

И тут же земля задрожала от гулких ударов, а по поверхности поползли сполохи синеватых зарниц. Гул шел из-под земли прямо в том месте, где лежала девушка. Словно гигантские сваи пробивались из недр наружу, сотрясая все вокруг. Дрожь земли отшвырнула насильников от жертвы, почва под ними продолжала пульсировать. И ритм ее повторял тот, которым провожали давсны караван из стойбища. Только теперь в призрачном неживом свете недобрых огней проступали другие силуэты.

Похожие на тех, кем были при жизни, большие и маленькие, мужские и женские, они сохранили тот вид, в котором застигла их смерть. Размозженные головы, перерубленные шеи, рассеченные тела и вывалившиеся кишки – вот украшения обитателей Мертвого города. Маша кричала бы от ужаса и отвращения, если бы не завязанный рот. Тонкая кисея избавила ее от излишних подробностей, но и так увиденного было достаточно, чтобы поседеть. Мертвецы собирались в круг, а степь отдавала и отдавала их. Ряды множились, но можно было рассмотреть каждого в отдельности. Умертвия словно поднимались по подземной лестнице, рассекая собой почерневшие травы. Кто-то выбирался стоя, утыканный стрелами наподобие дикобраза, кто-то лез на почерневших руках, волоча едва держащийся на куске кожи торс, были и те, кто соединился навечно, пронзенные одним копьем. Старики, женщины, дети в истлевших одеждах. Кто-то в парче, кто-то в холщовых рубахах, нашлись и те, кто, похоже, еще при жизни обрядился в похоронные наряды. Почти нет мужчин, способных носить оружие. И все они с вожделением, рожденным желанием отомстить, смотрели на троицу.

А впереди стоял и наслаждался зрелищем шаман. Скрестив руки на груди, уперев ноги крепко в степную твердь, он удовлетворенно улыбался. Казакова опять мало что могла рассмотреть в подробностях, но зато ощущала всем телом, как шевелится под ней земля. Круглый каменный постамент вырастал под ней, и через минуту она уже лежала, как блюдо на столе.

Трое давснов встали спина к спине и обнажили спрятанное доселе оружие: против – три кривые тонкие сабли, два кинжала и черный монгольский лук. Бурая волосяная кисточка на его конце взлетала вверх при каждом гулком ударе, а костяные накладки на концах светились неживым беловатым цветом. Тускло блеснул наконечник стрелы, уже наложенной на тетиву.

На мгновение замерли обе стороны. А потом вой и скрежет взорвали ночную степь. Волны мертвых пришли в движение. Они вдруг затрепетали, задергались, их разорванные тела сгибались пополам, вертелись из стороны в сторону, хватая друг друга и тыча целыми и оторванными конечностями в отчаянную троицу. Некоторые даже упали на землю и дергались конвульсивно. Не сразу до живых дошло, что мертвые просто смеются над ними. Истерически хохочут при виде жалкой группы воинов с оружием, бесполезным против тех, кого уже однажды убили чем-то подобным.

– Фас! – щелкнул пальцами шаман, и мертвое воинство с ревом бросилось на людей. Как вышколенные сторожевые псы, рванули они вперед, потекли, как синий поток, окружая, отрезая путь к солончаку.

«Фас?» – резануло ухо безмолвной, но живо барахтающейся на алтаре жертве. Усиленно болтая освобожденными ногами и извиваясь что есть мочи, Казакова пыталась сползти с постамента, но тот, словно живой, приподнимал край, как только она приближалась к нему. Девушка соскальзывала снова к центру, и ничего нельзя было с этим поделать. Не оставляла Маша свои тщетные попытки сбежать, но отчаяние уже запустило свои холодные мертвящие когти в ее еще живое сердце. Белая кисея сползла с головы, и теперь легко можно было видеть весь ужас происходящего.

Тысячи изуродованных призраков неслись на отбивающихся степняков. Потоком, буранным ветром. Напрасно люди разили саблями – сталь проходила сквозь тела нападавших, не причиняя вреда. Духи невинных жертв из Мертвого города лишь распалялись еще больше в своей ярости, вспоминая, как их убили такие же клинки, и с еще большей злостью впивались в тела воинов. Нет, кровь не залила жертвенник, но каждый из неживых уносил из человека часть дыхания, и слабели руки, замирало сердце, путались мысли. Тысячи, тысячи обозленных душ, не похороненных по должному обряду, не слышавших погребального плача о себе, погибших бесславно, как скот на бойне, рвали сейчас силы из давснов, дырявя их тела, как капли воды – рыхлый снег.

Первым свалился, закашлявшись, самый высокий из троих, Лучник. Только его стрелы с серебряными наконечниками, остатки былой роскоши родного племени, причиняли мало-мальский вред духам. Но что такое пара десятков стрел, когда тебя пронзают тысячи алчущих?! Лучник упал, захрапев, словно захлебывался, потом стал ловить ртом воздух, как рыба на берегу, и умер с широко раскрытыми глазами. Казакова готова была поклясться, что видела, как его душа, душа воина, погибшего, сражаясь с оружием в руках, ушла куда-то вверх к звездам, равнодушно перемигивающимся в темном небе.

Шовшур, однако, не растерялся. Он тоже заметил, как исчезали те, кто напарывался на наконечник из серебра. Кочевник выхватил лук и стрелы из еще не остывших рук соплеменника и, превозмогая боль, сделал точный выстрел прямо в грудь шаману.

Рассекая поток мертвецов, стрела звенела, неся неминуемую гибель их главарю. Шаман успел лишь резко выбросить руки ладонями друг к другу, и стрела застряла в синем сиянии между его пальцами. Он сломал ее, как соломинку, и отбросил в сторону, невредимый.

А второй товарищ Шовшура уже упал на колени, зайдясь в приступе кашля. Так и умер он, коленопреклоненный, упершись лбом в любимую степь.

Но Шовшур не сдавался. Запрыгнув на постамент с жертвой, он схватил Машу за косу и поднял рывком, приставив кривой клинок ей к горлу. Духи не смели влетать на постамент, заметил он и это.

– Дай мне уйти, а то спать будешь с мертвым мясом! – крикнул он, глядя главному злодею в лицо.

Тот замешкался, размышляя, и вся волшба, вся нечисть вокруг тоже замерла, ожидая команды. Шовшур же спрыгнул с остановившегося алтаря, стаскивая за собой и Машу. Намерения его легко читались: прикрываясь девушкой как щитом, он собирался уйти в сторону соляных полей.

– Два мужчины, одна женщина – беда, – с усмешкой произнес шаман и метнул в говорящего острый кинжал, даже не глянув из-под своей низко надетой меховой шапки.

Маша дернулась, и ее недавно приобретенная коса осталась в руках мужчины. Обычный вплет, шиньон, как оказалось. А нож со звоном ударился об жертвенник.

– Ату! – снова по-европейски скомандовал дэв-шаман. И тысячи страшных призраков с гиканьем набросились на убегающего Шовшура.

Шаман, точнее дэв в его теле, подошел к своей все пытающейся уползти «невесте». Она наконец смогла его рассмотреть, когда уткнулась в поставленную на край жертвенника ногу. Мягкие белые сапоги из замши с загнутыми вверх носами, как положено у степных народов, с оторочкой из белого же меха. В них заправлены тоже белые штаны. Кожаная светлая короткая куртка с косой застежкой. Остроконечная скифская шапка с богатым песцовым мехом надвинута на глаза так, что прячет половину лица.

«Был бы принц в белом, если б не был такой мерзавец», – подумала Маша. Ничего, кроме спутанных седых косм, не осталось сейчас в сильной мужской фигуре, наклонившейся над девушкой, от того полубезумного измученного старика-мальчика, которого Казакова видела в стойбище давснов. Но сомнений, что это именно он, почему-то тоже не было.

– Посмотрим, кто сегодня прислан наивным соляным народцем. – Ухмыляясь, дэв во плоти погладил Машу по щеке. Его холодные пальцы ослабили повязку на лице и заставили съежиться. Он медленно распутывал вуаль на шее девушки. Ткань словно растворялась, текла под его бледными пальцами вниз, открывая прохладе ночи губы, шею, плечо невесты. – Вышла черная из белого, несла красное. Ты совсем не похожа на чернокожую горячую богиню. А еще бус в наряде должно быть больше, как я заказывал. Бред, конечно, невозможный бред, а они все на что-то надеются…

– Зачем ты их мучаешь? – затекшими губами спросила девушка. Она похолодела от внезапного понимания, что злодей не собирается выполнять своих обещаний давсном, как бы они ни старались.

Дэв обдал ее смрадным дыханием. И его костистые ледяные пальцы скользнули по теплой девичьей коже за мочку уха, по шее и ниже ключиц, в вырез одежды.

Яркие бусы, которыми Казакову увешали от подбородка до пояса, половину которых она уже потеряла в степи, сейчас лопались одна нить за другой от одних только легких прикосновений дэва.

– Хочу, чтобы они сдохли, вот и все. Потому что я снова оказался здесь, возле какой-то соленой лужи, и не могу никуда сдвинуться. – Он шепнул страшный ответ Маше на ухо. Белый мех его шапки щекотал ее щеку, а руки дэва уже скользили по девичьей спине. – Будешь уговаривать меня передумать? Может, мне понравится, постарайся и…

И вдруг Маша честно покачала головой:

– У меня получится? Шансов ведь нет, как я погляжу. Но жалко их, у них дети такие серьезные, как маленькие взрослые…

– А тебе не все ли равно? – Маша боялась, что кожа лопнет от мороза, бегущего с пальцев чудовища. Он же явно забавлялся, раздевая свою жертву: – Или ты разочарована, что не станешь спасительницей народа? А что чувствует жертва, которую приносят во спасение? Эти соляные людишки тебя подбросили мне на съедение, а ты о них переживаешь…

– Жить очень хочется, – честно ответила Маша. – Чувствую, словно я еще и не жила совсем, а хотят, чтобы я зачем-то утопилась.

И дэва как током ударило! Даже шапка сдвинулась, так резко он отдернул руку. Он сдвинул свой песцовый треух на затылок, и Казакова поняла, почему человек или то, что было в теле человека, прятал лицо в тени. Черты дэва все время менялись. Глаза, брови, нос, скулы теряли и обретали форму, словно к прозрачной пленке прижимается то один, то другой, то третий человек. То старик, измученный болью, то молодой давсн в самом расцвете сил, то совсем незнакомый зрелый мужчина, не похожий на степное племя. И вот тот, совсем незнакомый, сейчас пробивался сквозь оболочку чаще других и вглядывался. Вглядывался в Машу. Не зло. Удивленно. Недоверчиво?

– Почему тебя прислали? – резко изменил тон мужчина. – Кто ты?

– Я – Мария Казакова. С утра была. В командировку приехала в Нижний Баскунчак. По дороге уронила свои бусы в лужу с рапой под соляной коркой, упала туда, когда доставала, и вот оказалась здесь. Как Алиса в кроличьей норе. А тут такая история. Вы – Синяя Борода?

Маша продолжала говорить, называя как можно больше имен и мест из реального мира. Того, родного ей, который она считала своим до недавнего времени. Потому что видела, как застывает, как меняется лицо дэва, как обретает он единый образ, вид того европейского мужчины. Он словно завороженный вслушивался в слова и образы, которые по логике вещей не мог знать степной дикий народ, а уж тем более злой дух. Маша чувствовала себя факиром, играющим перед коброй на свирели: остановись, прерви мелодию – и смертоносный укус не замедлит. «Вся нечисть боится солнца, заговорить его до рассвета?» – билось у нее в голове. И там же, в глубине сознания, на самой границе с подсознательным слышалось тихое: «Держись, уже скоро».

– … и еще я бы точно не стала больше никогда ничего никому доказывать или ждать благодарности. А маме уж тем более. Дети не оправдывают надежды родителей, а живут своей жизнью. Лишь бы были счастливы…

– Нет, не может быть! – вдруг закричал он. – Имена из мира Терры, способ заговаривать зубы маньяку и ты сама, ты должна была уже извиваться от сладострастия от одного моего прикосновения. Я на этот дар душу променял, мать, семью, стал служить Хаосу… А ты мне сказки рассказываешь, песню поешь про жаворонка! И моими словами говоришь, как я в начале пути! Кто ты такая?

Вот когда Маша почувствовала, что самый черный миг перед рассветом! Дэв, чье лицо уже почти не менялось, а застыло восковой маской, схватил девчонку за плечи и притянул к себе, больно впившись ногтями:

– В тебе – моя кровь! – и отпустил, ошеломленный собственной догадкой.

И тут вой синеватых призраков оглушил их обоих. Лавина умертвий летела назад, и страх мчался впереди нее. Что-то громадное, сверкающе-белое гнало дикие души прочь из степи, и полчища их уменьшались с каждым отблеском…