Текст книги "«Роза» Исфахана"

Автор книги: Михель Гавен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

На стук автомобильной дверцы Тарани выглянул из мастерской, и Джин направилась к нему. Он пропустил её внутрь.

– Вот ваша труба, ханум. Если позволите, я прямо сейчас отнесу её в вашу машину.

– Чуть позже, Анук. Сначала спрячьте в надежном месте шарик, – разжала Джин ладонь. Шарик лежал неподвижно, поблескивая покрытыми глазурью боками. – Теперь можете взять его без опаски. Всё уже там, внутри.

– Хорошо, ханум. – Тарани осторожно взял шарик с ладони Джин и, отойдя к стене, сунул его в потайной, невидимый глазу ящичек. – Здесь я храню всё, что касается моей секретной работы, – коротко пояснил он.

– С помощью ваших соратников этот шарик надо немедленно переправить в Ирак. На первом же американском посту ваш посланец должен произнести пароль: «Я принес розу Исфахана». «Роза Исфахана» – это кодовое название тайного объекта, на котором производится вещество, находящееся внутри шарика. Наше руководство уже сообщило пароль всем американским постам и патрулям, так что неожиданностей не возникнет: вашего человека сразу доставят к специалистам. Отдав им шарик, он получит вознаграждение. Несмотря на красивое название, эта «роза» смертоносна, Анук, – понизила голос Джин, – и вы обязаны предупредить об этом того, кто выступит в роли курьера. Свинец защищает от радиации достаточно надежно, но раскручивать шарик ни в коем случае нельзя! Любопытство может стоить жизни.

– Я понял, ханум. Непременно его проинструктирую.

– Вы уже знаете, кто понесет шарик через границу? – спросила она.

– Да, – кивнул Тарани. – Мы выбрали для этой цели самого надежного и неприметного человека. Он живет в приграничном районе и часто ходит туда-сюда, служит своеобразным связным. Согласно легенде, у него много шиитских родственников в Ираке. И хотя граница закрыта, он смог наладить нужные связи и теперь почти безотказно получает разрешения на визиты к родным. Давайте платок, ханум, – протянул руку Тарани, – я приготовил канистру с бензином.

– Нет, Анук, я сама. – Джин положила платок на железный поднос, облила его бензином, а Тарани бросил сверху несколько углей, которые извлек совком из кузнечного горна. Платок ярко вспыхнул. – Одежду тоже придется сжечь, – сказала она, наблюдая за пламенем. – Но этим я займусь в миссии. Хоть я и надевала в госпитале защитный костюм, однако моя повседневная одежда хранилась там же. Предосторожность не помешает, поскольку уже весь госпиталь, я полагаю, буквально пропитан радиацией.

– Вы настоящая героиня, ханум, – восхищенно произнес Тарани. – Без всякого преувеличения.

– Это моя работа, – устало ответила Джин.

– А насчет шарика не волнуйтесь, ханум, – решил подбодрить её Тарани. – Сегодня же ночью я передам его своему товарищу, а завтра, в крайнем случае послезавтра, он будет уже в Ираке, у наших.

– Вы считаете американцев нашими? – с интересом посмотрела на него Джин. – Для перса это звучит несколько странно.

– А кого же еще мне считать нашими? – тихо возмутился собеседник. – Приспешников Хомейни, которые изгнали мою семью с родины?! Нет, я считаю своими тех, кто служил шаху и после революции вынужден был покинуть Иран. А теперь еще и тех, кто помогает нам изгнать отсюда алчных фанатиков…

– Я верю вам, Анук. И понимаю. – Джин взглянула на часы, вздохнула. – Уже поздно, мне пора возвращаться. Давайте счет за трубу, я оплачу. И отнесите её в машину, теперь можно. У вас на руках нет порезов, ран, царапин?

– Нет, ханум.

– Ожогов?

– Тоже нет.

– Тогда не страшно. Положите трубу в салон, рядом с аппаратурой, только аккуратно, пожалуйста. Не поцарапайте ценные приборы.

– Сделаю всё в лучшем виде, ханум, не переживайте. Отчет о работе и счет для оплаты – на столе.

Джин бегло просмотрела бумаги, свернула их трубочкой, положила на стол деньги и вышла вслед за Тарани во двор. Подошла к распахнутой задней дверце. Тарани, присев на корточки, поправлял завернутые в пленку два отрезка трубы, которые пристроил на полу между задним и передним сиденьями. Джин силой оттащила его за руку, захлопнула дверцу, упрекнула:

– Ну зачем же так рисковать, Анук?! В машине наверняка сохраняется высокий фон радиации! Хоть и считается, что последствия от альфа-излучения не столь губительны, как от гамма-радиации, однако я любую радиацию считаю опасной. Никогда нельзя предугадать, насколько сильный удар она нанесет организму.

– Вы печетесь обо мне, ханум, напрочь забыв при этом о себе, – Тарани крепко пожал её руку. – Сами-то теперь как будете выкарабкиваться?

– Я врач, Анук, и мне легче, – грустно усмехнулась Джин. – Я выполняю свой долг врача. И долг солдата, если хотите. Так что выкарабкаюсь как-нибудь…

– Как мне узнать, насколько успешно прошла операция по доставке шарика в Ирак? – умоляюще посмотрел на нее Тарани. – Хочу убедиться, что я тоже выполнил свой долг.

– Я постараюсь изыскать способ, чтобы сообщить вам об этом, – пообещала Джин.

– Вы совершили подвиг, ханум, – от волнения у Тарани перехватило дыхание. – Я преклоняюсь перед вашим мужеством.

– Не преувеличивайте, Анук. Я всего лишь выполняла приказ. И еще то, что в подобных обстоятельствах сделал бы любой человек, хотя бы немного верящий в Бога или Аллаха.

– Это правда, ханум.

– Еще раз спасибо вам за помощь, и – до свидания.

Джин взялась за ручку дверцы и вдруг почувствовала настолько сильную боль в руке, что едва удержалась от вскрика.

– Ханум, что с вами? Вы побледнели, – Тарани встревоженно придвинулся к ней, увидел слабо освещенное единственным во дворе фонарем искаженное гримасой боли лицо. – Вам плохо?

– Нет, нет, всё в порядке, – усилием воли Джин подавила боль, открыла дверцу машины другой рукой. – Просто устала.

– Как же вы в таком состоянии поедете?!

Джин быстро села в машину, захлопнула дверцу. Чуть опустив стекло, ответила:

– Как-нибудь, с помощью Аллаха, доеду. Открывайте ворота, Анук. Я должна была быть в миссии уже полчаса назад, мое опоздание может показаться охранникам подозрительным.

Тарани поспешил к воротам. Заскрипели железные петли. Поворачивая руль, Джин заметила, что ладонь, которой она утром прикоснулась к руке Эбаде, потемнела. Мало того, кожа словно бы отошла от плоти, как будто между ними образовался внутренний разрыв. Это плохой признак. Потерять руку для хирурга – конец всему. Нарастали и другие симптомы облучения: усилилась головная боль, подташнивало.

– Ханум, будьте осторожны на дороге, – напутствовал её Тарани, – она у нас тут вся в ямах да колдобинах.

– Спасибо, я уже заметила.

– Езжайте медленно, включите дальний свет. Встречные машины вам вряд ли на пути попадутся: в такую пору сюда мало кто едет. Все уже приехали и по домам сидят. Берегите себя, ханум.

– Постараюсь, Анук, – слабо улыбнулась ему Джин и помахала на прощание здоровой рукой.

«Шевроле» выехал со двора на улицу. Вести машину одной рукой было очень трудно, а любое действие, выполненное рукой поврежденной, вызывало острую боль. Тарани стоял в воротах, провожая машину взглядом. В соседних домах снова захлопали ставни, и Джин прибавила скорость: нечего баловать не в меру любопытных жителей.

Покинув деревню, ехала уже впотьмах, практически на ощупь. Превозмогая боль в руке, думала, как ей объяснить свое состояние окружающим. Как могла она получить дозу облучения, если не отходила от молодого Агдаши и работала в защитных перчатках?.. И все-таки чувство удовлетворения от выполненной задачи перебивало и ощущение возможной опасности, и даже боль от ожога. Не зря бабушка Маренн говорила ей когда-то: «Военный врач должен знать многое. Гораздо больше гражданского с его узкой специализацией в той или иной области. Военный врач должен знать любую часть своей работы одинаково хорошо. На поле боя некогда собирать консилиумы, зачастую и совета-то спросить не у кого. Значит, надо уметь принимать самостоятельные оперативные решения, ибо от них зависит жизнь людей».

Хорошо, что она, Джин, знает много. Знай она меньше, её никогда не позвали бы ни к Эбаде, ни к молодому Агдаши. Впрочем, она вообще не оказалась бы тогда в Иране. А значит, мир не узнал бы о наличии у фанатичных иранских мулл смертоносного вещества, с помощью которого они собираются превратить мир в пепел. Или хотя бы пригрозить миру подобной перспективой…

* * *

Когда Джин подъехала к миссии Красного Креста, всё её тело уже буквально ломало от боли. О, она много читала о том, что представляют собой «ядерные боли», и даже видела мучившихся ими людей. Причем видела недавно, всего несколько часов назад. А теперь вот испытывала их сама. Терпеть боль было невыносимо трудно, но Джин крепилась: знала, что ей еще надо добраться до компьютера и отправить шифровку майору Дэвиду Уитенборну. Предупредить, что посланец Тарани окажется в Ираке уже завтра. Шарик с зараженными полонием волосами доктора Эбаде должен сразу попасть в руки сотрудников ЦРУ, иначе проделанная ею работа, сопряженная с риском для здоровья, а возможно и жизни, не будет иметь смысла…

– Выгрузите аппаратуру и отнесите её в хранилище на профилактику, – приказала Джин исламским стражам, выйдя из машины и держась за дверцу, чтобы не упасть. – Трубу тоже отнесите на склад, но далеко не убирайте: завтра с утра придут мастера-водопроводчики.

– Слушаюсь, ханум, – кивнул сержант, и солдаты по его сигналу принялись за разгрузку машины.

– Капитан Лахути здесь? – спросила сержанта Джин, сдерживая дрожь в голосе и стараясь говорить твердо.

– Нет, ханум, он еще не приехал из Исфахана, – ответил тот.

– Понятно. – Собравшись с силами, Джин оторвалась от дверцы машины и с трудом поднялась на крыльцо. Оглянулась, распорядилась: – Бабак, как только машину разгрузите, сразу отправьте её на мойку.

– Ночью?! – удивился сержант.

– Да, ночью, – подтвердила она и, покачнувшись, ухватилась за ручку двери.

Медленно, превозмогая боль во всем теле и слабость в ногах, поднялась по лестнице, вошла в свой кабинет. Сдернув платок, сразу же направилась к компьютеру. Опустилась в кресло. Пораженная рука сильно опухла, и теперь все действия приходилось выполнять одной, более-менее здоровой рукой.

– Ханум, наконец-то вы вернулись! – радостно воскликнула заглянувшая в комнату Марьям.

– Марьям, – попросила её Джин, не отворачиваясь от экрана, – распорядись, пожалуйста, чтобы аппаратуру, которую я привезла, обработали от радиации.

– От радиации? – переспросила Марьям испуганно.

– Да, – кивнула Джин. – И желательно как можно скорее.

– Хорошо, ханум, – упорхнула с озадаченным видом медсестра.

Заслышав её торопливо удалявшиеся по коридору шаги, Джин немедленно приступила к шифровке текста. В качестве информационного контейнера решила использовать собственную фотографию, где была снята на фоне главной исфаханской мечети: якобы захотелось показать своему родственнику и тайному любовнику Ахмету одну из достопримечательностей Ирана. Внутри снимка разместила предназначенный для Дэвида текст:

«Завтра посланец пересечет с „Розой Исфахана“ границу и окажется на территории Ирака. С паролем ознакомлен. В „Розе Исфахана“ содержится полоний-210, получаемый на интересующем вас объекте скорее всего путем облучения висмута. Источник поставки висмута пока неизвестен, но специалисты смогут вычислить его по результатам анализа. При землетрясении в лаборатории по производству полония произошел серьезный выброс вещества в атмосферу. Пострадали около сорока человек, почти у половины из них степень отравления не совместима с жизнью. Столь большое количество полония, вырабатываемого в лаборатории при заводе „Роза“, свидетельствует о возможном применении его в военных целях. Содержимое „Розы Исфахана“ изъято мною из палаты человека, занимавшегося облучением висмута непосредственно и потому пострадавшего больше всех. Сама „Роза Исфахана“ представляет собой покрытый голубой глазурью свинцовый шарик, внешне напоминающий бусину от четок. Шарик передан мною Мастеру, а он передаст его в Ирак через связного из законсервированной в Исфахане группы. Мастер просит передать его жене и дочери, что очень любит их и постоянно о них думает. Он жив, здоров и продолжает верой и правдой служить нашему общему делу. Моим родителям, всем родственникам и Майку передайте, что у меня всё в порядке и оснований для волнения у них нет…»

Из коридора снова донеслись шаги Марьям, на этот раз приближающиеся, и Джин незамедлительно нажала кнопку отправки сообщения, Оно исчезло с монитора аккурат в тот момент, когда медсестра открыла дверь. Теперь на лэптопе отражалась таблица расхода лекарственных средств в миссии за последнюю неделю.

– Марьям, аминогликозидов в инъекциях у нас больше не осталось? Только в таблетках? Надо срочно заказать неомицин…

Джин повернулась к помощнице, и вдруг та вместе с комнатой опрокинулась вверх ногами. В глазах потемнело, Джин почувствовала, что проваливается в черную бездну. Слух прорезал испуганный вопль Марьям: «Ханум, что с вами?!», но и он быстро стих…

* * *

Очнулась Джин в своей постели. Мысленно порадовалась, что не на больничной койке. За окном серело тусклое туманное утро. Болей не чувствовалось, но внутри ощущалась какая-то подозрительная легковесность, пустота. Словно всё, чем раньше был наполнен её организм, кто-то незаметно вынул, оставив ей только телесную оболочку. Джин попробовала поднять руку. Рука подчинилась. Кисть забинтована, но пальцы шевелятся. Это хорошо. В вене – катетер. Над головой – штатив с полупустой бутылкой физраствора. Капельница. Джин осторожно повернула голову вбок. На подоконнике стояла ваза с красными исфаханскими розами. Сосчитать цветы издалека не получилось, но штук одиннадцать точно было. Может, даже больше.

«Розы Исфахана, – подумала Джин с грустной иронией. – Одну из них, полониевую, я буду помнить всю жизнь. Только неизвестно пока, сколько мне её, этой жизни, осталось. Впрочем, совсем не обязательно, – начала она успокаивать себя, – что я получила серьезную дозу облучения: реакция организма на радиационный ожог всегда, как правило, острая. Столкновение иммунитета и радиации – это своего рода битва защитника и агрессора, сам по себе маленький ядерный взрыв. Кто её выиграет, покажет время. Хотелось бы надеяться, что защитник, ведь у него как-никак был в моем лице союзник: я же своевременно приняла ударную дозу антидота. А вот карциномы не хотелось бы. И хронических язв на руке – тоже, ведь руки – главное орудие труда хирурга. Но об этом надо было думать раньше. В палате Эбаде. Теперь поздно…»

Послышался звук открываемой двери, и Джин повернула голову в другую сторону.

– Ханум, вы нас так напугали! – К кровати Джин – в антирадиационном фартуке, с марлевой повязкой на лице и в пропитанных свинцовыми солями перчатках на руках – приблизилась Марьям. – Вы неожиданно упали, вас стал бить озноб, а потом вы и вовсе потеряли сознание! – взволновано проговорила она. – Я сразу позвонила доктору Нассири, и он тотчас приехал. Вот, видите, заставил меня нарядиться, как пугало, – девушка указала на маску и фартук. – Но сказал, что вы не опасны. Обработал вашу рану на руке, поставил капельницу и снова уехал. Должен с минуты на минуту вернуться, обещал. Ой, я так испугалась за вас, ханум! – приложила Марьям руки в свинцовых перчатках к груди. – Всю ночь не спала!

– Меня ввели в наркоз? – догадалась Джин.

– Да, – подтвердила Марьям. – Чтобы снизить воздействие шока, как сказал доктор Нассири.

– А кто принес розы? – покосилась Джин на подоконник.

– Он же. Доктор всю ночь ездил туда-сюда, и вот под утро привез этот букет, – сообщила Марьям. – Но от кого – не сказал. Краси-и-ивые, – протянула она и, судя по интонации, улыбнулась под маской. Подошла к окну, расправила в вазе розы. Неожиданно воскликнула: – Ой, а вот и доктор Нассири приехал! Он вам сейчас сам всё подробно расскажет.

– Кто взял на себя лечение пострадавших от землетрясения? – озабоченно осведомилась Джин.

– Доктор Франсуа, – ответила Марьям, повернувшись к ней. – Между прочим, хочет, чтобы я ему помогала. Но мне трудно, ханум, с ним работать, – призналась смущенно. – Ведь он же, в отличие от вас, ни одного слова из нашего языка не знает, только по-французски да по-английски изъясняется! А я, наоборот, эти языки не знаю. Только интуитивно догадываюсь, что ему нужно. Он даже переводчика для меня пригласил, но тот так скверно переводит, что я и половины его фраз не понимаю.

– Ничего, голубушка, потерпи, – успокоила Джин девушку. – Я скоро встану. Долго разлеживаться не собираюсь, не время сейчас…

– Что вы, ханум?! – в голосе Марьям снова прозвучали испуганные нотки. – Вам подниматься нельзя ни в коем случае! Вылечитесь сначала как следует! А за меня не переживайте – приспособлюсь как-нибудь к доктору Франсуа. Он терпеливый очень, даже не ругает меня, если я что-то не сразу понимаю…

– Да вы, Аматула, я смотрю, уже проснулись! – бодро воскликнул доктор Нассири, войдя в комнату тоже в защитном костюме и присев на стул у кровати Джин. – Ну и напугали вы нас всех, коллега!

– Да я и сама напугалась, – слабо улыбнулась Джин. – Вот уж не думала, что заболею так некстати… Спасибо, кстати, за цветы, – кивнула она на розы.

– Это не мне спасибо, а Самаз Агдаши – матери того молодого человека, которого вы спасли своим гемодиализным аппаратом. Он той же ночью, когда вы госпиталь покинули, в себя пришел. Я допустил к нему мать ненадолго, и он даже смог поговорить с ней чуть-чуть. Женщина была счастлива! Сразу пошла домой и принесла потом эти розы. У них ведь выращивание роз – семейное дело, и отец её этим занимался, и дед. В их оранжерее разные сорта роз круглый год цветут. В общем, просила передать вам этот букет вкупе с безмерной её благодарностью. А под утро из Тегерана доставили наконец обещанный аппарат – я ездил его принимать, потому и отлучался от вас, – так что за юношу можно теперь не волноваться. И всё благодаря вам, Аматула! Если б не вы, был бы у меня сегодня утром еще один покойник, – опустил он голову.

– Эбаде умер? – догадалась Джин.

– Да, три часа назад, – подтвердил Нассири. – Обширный инфаркт, сердечная ткань расползлась как размякший в воде хлебный мякиш. Умер с открытыми глазами. Полностью обуглился. Лежал черный как негр и маленький и хрупкий, как новорожденный щенок… – голос Нассири дрогнул.

«Вовремя я взяла его волосы, – подумала Джин. – Сегодня было бы поздно. Бедняга…» Вздохнув, спросила:

– Сухраб, вы приняли должные меры относительно погребения Эбаде? В Европе, России и Америке радиоактивные трупы хоронят всегда в цинковых гробах, но поскольку в исламе гробы не используются, надо обязательно забетонировать то место, куда опустят тело покойного. И еще… Простите меня, Сухраб, но, невзирая на религиозный запрет, необходимо вынуть из тела Эбаде все внутренности и уничтожить. Ведь полоний, как известно, будет разлагаться еще долго, и если этого не сделать – радиация проникнет в грунтовые воды и разнесется с ними по всем окрестностям…

– Увы, ханум, – поник Нассири, – я уже не занимаюсь этим, меня отстранили. Теперь покойным Эбаде занимаются спецслужбы, и о своих действиях они мне не докладывают. Даже не советуются. К тому же из Тегерана вместе с аппаратом прибыли какие-то светила…

– Медицины? – уточнила Джин.

– Если бы, – еще более помрачнел Нассири. – Нет, светила теологии и теософии с кафедры тегеранского университета.

– Они-то здесь зачем? – удивилась Джин. – Для молитвенного сопровождения души усопшего в последний путь?

– Думаю, Аматула, для того, – понизил голос собеседник, – чтобы подвести под его гибель идеологическую базу, подкрепив её Кораном, Аллахом и верностью исламу. Я сам правоверный мусульманин, ханум, но до глубины души возмущен подобным цинизмом. Время ли стенать сейчас о гневе небесном, когда в первую очередь надо спасать тех, кого еще можно спасти?! А запрошенный нами аппарат искусственной почки привезли, видимо, затем лишь, чтобы мы больше не обращались за ним в миссию Красного Креста. При этом ни какого-нибудь дополнительного медицинского оборудования, ни даже лекарств не привезли! Как будто и не собираются лечить больных.

– Возможно, так оно и есть, Сухраб, – задумчиво проговорила Джин. – Вы не находите, что подобное поведение вполне логично для Тегерана? Думаю, там сейчас всех устраивает вариант полного отсутствия пострадавших при аварии в секретной лаборатории. Проще говоря, они хотят, чтобы все облученные радиацией люди умерли. Как говорится, нет пострадавших – нет полония. И никакой лаборатории по его производству тоже никогда не было.

– Но ведь речь идет о живых людях! – возмутился Нассири. – Из почти сорока пострадавших половину точно можно спасти!

– Как это ни кощунственно звучит, Сухраб, но до них иранским властям нет никакого дела. Они сейчас озабочены лишь тем, чтобы скрыть существование секретной лаборатории от иностранной прессы. Это же скандал на весь мир! Кстати, доктор, вы знаете, для каких целей применяется полоний?

– Нет, – недоуменно пожал тот плечами. – Моя задача – лечить отравившихся полонием людей, а не применять его.

– Вы добрый и гуманный человек, Сухраб, – Джин прикоснулась забинтованной кистью руки к руке Нассири, и он, сдернув перчатку, слегка сжал её пальцы. – Я же вижу: вы хотите людям добра, а своей стране – процветания. Но ваши руководители, к сожалению, хотят совсем иного. Они мечтают о мировом господстве, Сухраб. Или хотя бы о господстве на Ближнем Востоке. И полоний используют для изготовления запалов ядерных бомб, – поведала почти шепотом. – Именно поэтому, я уверена, ваши руководители пойдут на всё, чтобы уничтожить сотрудников той злосчастной лаборатории. Всех до единого.

– О, Аллах всемилостивый! – Нассири сжал пальцами виски. – Но я же врач! Я не могу стоять в стороне и равнодушно наблюдать, как эти люди один за другим уходят из жизни! Я же обещал Всевышнему, что буду облегчать страдания больных при любых обстоятельствах, не жалея даже собственной жизни! Как же я могу нарушить свою клятву?!

– Ваши клятвы не интересуют верховных мулл, Сухраб. Послушайте меня, коллега, это важно… – Джин сделала знак, что хочет приподняться, и Нассири помог ей сесть. Джин перешла на шепот: – Раз ваше правительство отказывает больным в помощи, я готова договориться со своим руководством о предоставлении вам всех необходимых препаратов. Но поскольку служба безопасности наверняка воспрепятствует помощи нашей миссии в лечении ваших больных, последним не остается ничего другого, как только просить убежища на территории Швейцарии. То есть здесь, на территории миссии Красного Креста. Мы их непременно вылечим, обещаю, однако, как вы понимаете, и для лих самих, и для их семей такое решение будет равнозначно эмиграции, и вернуться в Иран они больше не смогут. Разумеется, это будет означать конец деятельности на территории Ирана и нашей миссии, но к такому повороту мы всегда готовы. К тому же рано или поздно тегеранским муллам всё равно придется обратиться к нам за помощью, я в этом не сомневаюсь. Международный Красный Крест – солидная и уважаемая организация, отлично зарекомендовавшая себя во всем мире. – Джин сделала паузу. Через мгновение очень серьезно продолжила: – Вам придется подумать и о себе, Сухраб. Если решите продолжить участие в спасении пострадавших от радиации людей, вам скорее всего тоже придется эмигрировать. Либо – отойти в сторону и смириться со смертью всех сорока пациентов, имена которых будет запрещено потом произносить вслух даже родственникам. В том числе смириться со смертью пошедшего на поправку юного Али Агдаши, – она бросила красноречивый взгляд на розы и заключила: – Словом, вам есть о чем подумать, дорогой коллега. Что же касается меня, вы можете рассчитывать на мою помощь хоть здесь, на территории нашей миссии, хоть в Швейцарии, хоть в любой другой европейской стране.

– Я уже говорил вам, Аматула, и осмелюсь повторить еще раз, – Нассири снова взял её руку, его темные глаза увлажнились, – вы – истинный ангел! Вы для меня больше, чем просто коллега. Вы для меня светлый ориентир в той бесконечной и душной темноте, в которой я блуждаю последние двадцать лет. Я ведь тоже родился и вырос при шахе, ханум. Образование получил в Лондоне. Практику проходил в клинике Виктории. Потом несколько лет отработал в США, в госпитале Нового Орлеана. Когда увидел однажды по телевизору, каким разрушениям он подвергся при урагане, даже сердце защемило. Словно вместе с госпитальными крышами той океанской водой смыло и мое прошлое, которым я всегда дорожил. И тогда я запретил себе думать и вспоминать о нем, каким бы прекрасным оно ни было… – Доктор вздохнул, помолчал немного. – В Иран я вернулся перед самой революцией, ханум. Хотел приносить пользу своей стране и как-то незаметно поддался царящим здесь новым настроениям. Потом не раз сожалел об этом, чего уж там скрывать… Но вслух признаюсь в этом впервые. И только вам, Аматула. Вы правы, мне есть о чем подумать, но дать ответ сразу я не могу, простите…

– Да я и не тороплю вас, Сухраб, – мягко улыбнулась ему Джин. – Хочу просто, чтобы вы всегда помнили: я – на вашей стороне. И не я одна. Уж на поддержку Международного Красного Креста вы можете рассчитывать совершенно точно.

– Благодарю вас, Аматула, – признательно кивнул Нассири. И сменил тему: – Как вы, кстати, себя чувствуете? – он перевел взгляд на её забинтованную руку. – Я ведь, собственно, приехал, чтобы успокоить вас. Внимательно осмотрев ожог, пришел к выводу, что омертвел только верхний слой кожи. Зато нижние слои сохранились, и пересадки кожи, я уверен, не потребуется. Всё затянется само собой, просто на процесс заживления тканей уйдет недели две-три, не меньше. И, конечно же, во избежание появления язв необходимо пройти курс профилактических процедур…

– Да я уже и сама поняла, что ожог поверхностный, – довольно улыбнулась Джин, – и что поражение тканей неглубокое. Поняла по той боли, которую испытывала. Очень сильная боль, надо сказать, – поморщилась она. – А с другой стороны, мы же знаем с вами, Сухраб, что боль – это хороший признак. Это значит, что организм борется. Отсутствие же боли свидетельствовало бы о том, что ожог прошел насквозь и поразил нервные окончания. С пораженными нервными окончаниями боли обычно не чувствуешь.

– Согласен, – кивнул Нассири. – Просто когда я по вызову Марьям приехал, вы уже были без сознания, и выяснить, мучают ли вас боли, я не мог. Поэтому вместе с вашей помощницей, хоть она и была чрезвычайно напугана, мы первым делом обработали вашу рану на руке, после чего ввели вам плазму и поставили капельницы с физраствором и глюкозой, чтобы снять возможный ожоговый шок и предотвратить токсемию. Потом сделали инъекцию сыворотки, ввели анальгетики, на рану наложили повязку с раствором новокаина. Помня о ваших наставлениях, что плотно и обильно ожоги бинтовать нельзя, наложили повязку легкую – чтобы лишь прикрыть рану от загрязнения и одновременно сохранить доступ к ней кислорода. Думаю, что уже в ближайшие дни начнется островковая грануляция, а когда она распространится, все заживет первичным натяжением. Хотя небольшой рубец на руке может остаться.

– Спасибо, Сухраб, вы всё сделали правильно, – благодарно взглянула Джин на доктора. – Отныне я ваша должница.

– Это я ваш должник, Аматула! – пылко запротестовал он. – Вы не только посвятили меня в секреты новейшей медицины, но и научили смотреть на мир шире. Заставили вспомнить то, о чем я боялся вспоминать долгие годы после революции, о том, как это здорово – жить и чувствовать себя свободным человеком! Когда-то ведь я так и жил, – вздохнул Нассири. Неожиданно он наклонился к Джин и понизил голос: – Кстати, Аматула, Шахриар спрашивал меня, при каких обстоятельствах вы могли получить ожог и прикасались ли к Агдаши, когда осматривали его…

– И что вы ему ответили? – внутренне насторожилась Джин.

– Сказал, что от Агдаши вы такого ожога получить не могли, поскольку степень заражения у парня незначительна. Простите, ханум, я не мог сказать иначе, ведь мои слова легко проверить, – зачастил он извиняющимся тоном. – А вот от Эбаде – вполне могли. Во время того вашего посещения, когда мы полагали, что имеем дело с отравлением таллием. Вернее, я полагал, – поправил себя доктор смущенно. – Между прочим, Аматула, еще до вашего приезда, не подозревая о радиоактивном заражении Эбаде, я помогал санитарам переворачивать его, и у меня потом тоже кожа в районе бедра покраснела. А вы подходили к нему очень близко. И трогали его, я помню. Так и сказал Шахриару. Объяснил, что радиации свойственна латентная форма, когда она проявляется на коже зараженного человека не сразу, а спустя какое-то время. Привел даже пример известного мне из учебников случая, когда радиационный ожог проявился у человека лишь через месяц после его контакта с больным.

– И что вам ответил на это капитан Лахути?

– Как ни странно, ничего, – обескураженно пожал плечами Нассири. – Просто замолчал и задумался. Я, кстати, не думаю, Аматула, что Шахриар подозревает вас в чем-либо, – добавил он поспешно. – Просто служба у него такая – проводить по любому поводу расследование. К тому же он неравнодушен к вам, Аматула, я же вижу. Думаю даже, что влюблен в вас, и серьезно. А человек он неплохой, поверьте! Я даже уверен, что Лахути сделает всё возможное, чтобы отвести от вас все подозрения. Просто он вынужден докладывать обо всем, что происходит в миссии, своему руководству. Вот как и я вынужден был рассказать ему о вашем ожоге. Я и рад бы смолчать, ханум, – Нассири виновато потупился, – но у меня семья…

– Я понимаю вас, Сухраб, и ни в чем не виню, – дружески улыбнулась ему Джин. – Да, Шахриар выполняет приказы начальства, а у того тоже есть свои начальники. И все они подчиняются верховному рахбару Ирана. Так что Шахриар и его коллеги узнали бы о моем ожоге и без вашего участия, Сухраб. Я даже рада, что подробности моего заболевания изложили капитану Лахути именно вы, а не кто-то другой. Вы, по крайней мере, всегда были рядом со мной и, как честный человек, переиначить историю не могли. Однако сейчас важнее другое, – она снова перевела взгляд на красные розы на подоконнике. – Нам надо подумать, как спасти Али Агдаши и других больных в обход местной службы безопасности и тегеранской делегации. Ведь они, похоже, никаких мер для их спасения предпринимать не собираются… Кстати, Сухраб, – опять повернулась Джин к собеседнику, – американская актриса Сандра Буллок восстановила на свои деньги клинику в Новом Орлеане, и вы снова могли бы там работать.

– Вы предлагаете мне… переехать в США? – растерялся Нассири.

– Нет, не предлагаю. Не обладаю такими полномочиями, – развела Джин руками. – Только вы сами, посоветовавшись со своей совестью, должны решить, как вам поступить: продолжить борьбу за облученных пациентов или отойти в сторону и равнодушно наблюдать за их кончиной. А о возрожденной в Новом Орлеане клинике упомянула лишь для того, чтобы вы знали: если решитесь бороться за жизнь больных до конца, у вас всегда найдутся союзники. Здесь, к примеру, поддержит миссия Красного Креста, а в Штатах примут на работу в ту самую клинику, где вы когда-то уже работали. И тогда ваше прошлое, которое, как вы говорите, вам дорого, снова станет для вас реальностью. Как говорил великий американец Уильям Фолкнер: «Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое».