Текст книги "Крестоносцы"

Автор книги: Михель Гавен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Так точно, сэр.

– Вот наведи на них пушки и жди. Пока наблюдай, а мы поиграем. – Майк улыбнулся.

– В смысле, сэр?

– Сейчас увидишь. Где мои циркачи? Ромео, начинай, – приказал Майк. – Они не знают реального положения вещей, – повторил он, обращаясь к Михальчуку. – Не знают, сколько нас, где подкрепление, иначе они давно нас разорвали. Ромео!

– Слушаю, сэр.

– Радиста на бруствер. Якобы вы держите связь с нашими. Погромче, погромче кричите. Этот араб в белом балахоне наверняка знает английский язык. Он наверняка найдет себе информацию для размышления. Остальные! Пододвигаемся вперед, но только не быстро. Не наступаем, надавливаем, легко надавливаем на них. Ясно? Старк, ясно?

– Так точно, сэр.

– Выходим за насыпной бруствер. Дальше – ни шагу. Стволы на толпу, и стоим. Потом я пойду один, – сообщил Майк. – Джин, со мной.

– Не боишься? – шепнул он, наклоняясь к ее уху.

– С тобой я ничего не боюсь.

– Тогда идем.

Они вышли за линию к толпе.

– Добрый день, джентльмены, – громко произнес Майк. – Нет желания поговорить?

Джин перевела. По толпе пронесся ропот, и потом снова все стихло.

– Валейкум салам, господин офицер.

Навстречу им двинулся шейх аль-Шаади со словами:

– Слушаю тебя, дорогой.

Шейх приблизился. Это был человек средних лет, с загорелым и изрытым следами оспы лицом. Ветер развевал его просторные белые одежды.

– Со всем уважением к постигшему вас горю, прошу всех разойтись по домам, – продолжал Майк, широко, по-американски улыбнувшись шейху, просто как актер из Голливуда. – В случившемся инциденте мои солдаты не виноваты. Мы всего лишь осуществляем патрулирование и помогаем вашему народу наладить мирную жизнь. Мы не убиваем детей и жителей города. Мне искренне жаль, но это недоразумение.

Из-за спины шейха выскочил тощий парень лет двадцати пяти и, тыча пальцем в Майка, что-то прокричал.

– Он назвал тебя свиноедом и призвал как можно скорее вздернуть, – тихо перевела Джин.

– Не дождется. – Майк снова широко улыбнулся.

– Уходи отсюда. – Аль-Шаади преградил парню дорогу рукой.

Тут сзади подскочил еще один, явный боевик, в черной маске Аль-Каиды.

– Я сам отрежу ему голову, – завопил он по-английски.

– Пошел отсюда, – зло прикрикнул шейх на радикала, и боевик скрылся в толпе. Однако первый молодой человек все не успокаивался. Он прыгал перед Майком, крича:

– Неверный, неверный! – и бешено тыкал пальцем.

Постепенно парень начал наступать на Майка, сверля его взглядом. Майк не отступил ни на шаг и не отвел взгляд, а только сделал чуть заметное движение рукой. Ромео Фокстрот, стоявший за спиной командира, понял его с ходу.

– Рассредоточились, – приказал он и поставил пулемет на «ножки», закрепленные прямо на земле. Потом присел рядом с ним на колено. Пацан остановился, явно струхнув, и оглянулся на своих. Не получив поддержки, он юркнул за спину шейха и скрылся.

Еще минут пятнадцать тянулось молчание. Джин чувствовала, как от напряжения у нее на лбу выступает холодный пот, хотя солнце уже палило вовсю. Шейх молчал. Майк тоже. Казалось, вот-вот напряжение достигнет апогея, у кого-то не выдержат нервы, и ситуация взорвется. Только радист на бруствере беспечно продолжал свою игру – якобы вел переговоры о приближении танков. Шейх внимательно прислушивался к его словам, и Джин заметила это. Он понимал по-английски, хотя говорить явно не желал. Неожиданно какие-то движения начались с украинской стороны.

– Что там? – Майк наклонился к Джин. – Узнай.

– Ты куда?

– Пока один. Быстро.

Стараясь не поворачиваться к толпе спиной, она направилась к БТРу Михальчука.

– Саня, в чем дело? Чего за суета?

– Да слушай. Тут у меня один струсил, свалить решил. Говорит, всех покрошат в винегрет. Мол, у них агээски. Исламистов – пруд пруди. Заняли всю зеленку и трущобы. Так?

– Так, – кивнула Джин. – И?.. Стрелять пока никто не собирается, но если вы тут будете елозить, то можете спровоцировать подобный винегрет. Майк же предупреждал.

– Я помню. Народ у меня практически не стрелял, вот и заволновались. Вспомнили песни Хмелева про миротворчество. Я им говорю, они нашего же товарища, Петренко, требуют, чтобы зверски убить. Ну, примолкли малость, чего скажешь-то, но, чую, боятся отрезания голов.

– Так, Саня. – Джин строго посмотрела на него. – Я тебе приказывать не буду, но того, кто такие разговоры затеял, советую арестовать. Другим неповадно будет. Обстановка боевая, и не время митинговать. Видишь, где Майк, – показала она на Фостера. – Представляешь, как могут развиваться события? Неадекватное поведение твоих психопатов может стоить жизни всем. Знаешь ведь, наверное, как неуправляемый инстинкт самосохранения может перечеркнуть все, чему учили раньше, и превратить всех в стадо баранов. Страх – штука опасная. Нам не инстинкты нужны, Саня, а воля. Железная воля. Вот и наладь ее. Ты же командир.

– Да я его уже арестовал, – признался Михальчук. – Отправил с Карасем на охрану элеватора. Вот его оружие. – Он показал на автомат. – Сам знаю. Из-за нас вся каша заварилась, а тут еще только усугубляем. Не выдавать же Петренко, правда? Тем более он и не виноват ни в чем. Как поступать дальше, Джин?

Саня пристально смотрел на нее, и вена на виске пульсировала.

– Пока ничего. Тянем время, как приказал Дэвид. Психологическая война. Слышал о такой?

– Да, знаю. Они нас разорвут, только попробуй мы дать слабину и попытайся уйти отсюда. Мы для них станем ничтожнее свиней. Они будут мочиться на наши могилы, презирать. Верно?

– Ты все правильно понимаешь. – Джин кивнула. – Поэтому стоять спокойно, – распорядилась она. – Не дергаться. Пока мы на месте, они тоже торопиться не будут. Раз нет обстрела, значит, нет у них приказа их главного Муктады ас-Садра. Он чего-то боится. Я к Майку. Они там снова кричат!

Джин повернулась. Толпа действительно скандировала устрашающие лозунги.

– Хорошо, не волнуйся. Мы не подведем, – сказал Михальчук ей вслед.

– Халас! Халас! Мы требуем осмотра ваших людей! – послышалось, когда Джин близко подошла к Майку.

– Мы опознаем убийц! Это они! Они! – передние ряды махали руками в сторону украинских БТРов. – Янки ни при чем! Это они! Салоеды!

– Пытаются вбить клин, – сказал Майк, когда молодая женщина перевела ему крики толпы.

Заголосили женщины, падая на колени, вздымая руки к небесам и взывая к Аллаху.

Аль-Шаади все-таки нарушил молчание и снова приблизился к Майку.

– Вы видите ситуацию, господин офицер, – сказал он.

– Я вижу, – ответил Майк ледяным тоном, – но и вы должны видеть и понимать. Там, – он поднял руку для убедительности и указал себе за спину, – там территория коалиции, армии США. У меня приказ, согласно которому я не имею права пускать на базу не имеющих пропусков или разрешений, а уж тем более гражданских лиц. Поэтому предлагаю разойтись и передать конкретное выяснение тем, кто и должен этим заниматься, то есть местным властям и полиции.

В ответ раздался свист и арабские ругательства. Полетели камни. Майк сделал шаг вперед, загораживая Джин своим телом. Аль-Шаади поднял руку вверх и закричал охрипшим голосом:

– Спокойно! Дайте сказать американскому офицеру!

– Свинья! Свинья! – вопила в ответ молодежь.

В глубине толпы кто-то произносил пламенную речь. Послышались выстрелы из автоматов вверх и выкрики:

– Аллах Акбар! Аллах Акбар! Аль рахман аль рахим!

Похоже, митинговали боевики.

– Отходим. – Майк вскинул автомат в боевое положение и, взяв Джин за руку, отошел на несколько шагов.

Тут же Старк и несколько солдат его взвода выдвинулись вперед и отсекли офицеров от толпы. Под прикрытием Джин и Майк отошли за бруствер.

– Как там «Абрамсы» и подкрепление? – сразу спросил Майк связиста.

– Увязли, ведут бой, – доложил тот. – Снова выходил на связь генерал Кэйси. Просит держаться. Так и сказал – не приказываю, а прошу, ребята.

– Что вы ему сказали?

– Сказали, как есть, – ответил Ромео. – Мы на осадном положении. Силы противника – весь город, и ситуация в любой момент может выйти из-под контроля. Он снова повторил – держитесь. Вертолеты сейчас утюжат боевиков, атаковавших наше подкрепление. Скоро, наверное, подойдут, а пока держатся. Больше ничего!

– Ясно.

Майк сорвал с головы шлем и уселся на автопокрышку. Ветер шевелил его короткие светлые волосы.

– Свяжите меня с Уитенборном, – попросил Майк через мгновение.

Связист подал трубку.

– Капитан Уитенборн. База.

– Дэвид, я полагаю, подкрепление на самом деле нам вовсе и не нужно, – неожиданно произнес Майк. – Это все ловушка. Только с воздуха, да не более того. Ас-Садру и нужно заманить сюда как можно больше наших войск, а потом захлопнуть мышеловку. Ты не согласен?

– Я с тобой согласен, – ответил Дэвид. – С подкреплением лучше не торопиться. Напротив, им надо оставаться там, где они есть, и оттягивать на себя силы боевиков. Я сообщу в штаб.

– Договорились!

– Сэр, похоже, – удивленно произнес Ромео, – господин в белом созрел. Вам ручкой машет. На встречу зовет.

Ромео улыбнулся. Он и правда походил на героя знаменитого кинофильма – пыльная майка под бронником, а на голове весь в пыли бронешлем и прибор ночного видения.

– Не включить ли нам «Полет валькирий», сэр? – спросил он весело. – Для просвещения местного населения. Пусть заодно послушают, почти как в Карнеги-Холле. Просвещение нести в массы…

– Погоди с этим. – Майк поднялся. – Ведь я тогда не услышу помощника аятоллы.

– Тоже верно, – согласился Ромео. – Прикажете сопровождать? – Он спрыгнул с бруствера.

– Да. Пошли. Возьми с собой еще кого-нибудь.

– Слушаюсь, сэр.

Они двинулись вперед, за бруствер. Майк впереди, а за ним Джин, Ромео и еще двое солдат. Аль-Шаади поджидал их, величественно сложив руки на груди.

– Мархаба, мистер офицер, – неожиданно заговорил он по-английски. – Они нападут на вас, если вы через час не выдадите убийцу, – сообщил араб.

– Мархаба. Мы это поняли по вашим приготовлениям, – невозмутимо ответил Майк. – Мы готовы.

Повернувшись, Майк сделал знак радисту – «циркачу», и через несколько мгновений от него аль-Шаади узнал о вертушках, которые должны прибыть через час, а за ними подойдет взвод «Абрамсов». Лицо араба помрачнело. Он все выслушал молча и внимательно посмотрел в глаза Майку. Нервный поединок взглядов шел несколько мгновений, но Майк, в отличие от собеседника, оставался уверенным и спокойным, даже бровь не дрогнула.

– Сэр, вы понимаете, что фактически провоцируете войну? – спросил аль-Шаади сквозь зубы.

«Он бывший саддамовский офицер. – Джин вспомнила слова Уитенборна по рации. – Человек воспитанный, образованный, из суннитской части. Из тех, которые, ограбив склады с оружием, перед самым падением Саддама, растворились среди местного населения. Дескать, мы должны размышлять, и куда же делась его армия. Теперь они начали партизанскую войну». Да, военная выправка и самообладание в арабе чувствовались, впрочем, и рассудок тоже. Фанатиком, во всяком случае, его никто не мог назвать. Деловой, реальный человек, без истерики. «Наверное, полковник, никак не меньше», – быстро мелькнула мысль.

– Война уже идет, – ответил Майк, кивнув.

– И?.. Вы не боитесь умереть, молодой офицер? – Араб едва заметно улыбнулся, открывая свою коварную личину. – И девушка, – он кивнул в ее сторону, – и все они, – кивнул аль-Шаади на солдат на бруствере, – за что, собственно?

– Умереть – часть нашей с вами профессии, господин, – ответил Майк, давая понять, что отдает себе отчет, с кем имеет дело. – Вашей, моей, нашей профессии. Одна из темных сторон в нашей работе. Мы все профессиональные военные, и девушка, как вы выражаетесь, тоже, и солдаты. Это более чем профессиональные солдаты, знающие, для чего они здесь, что с ними может случиться. Впрочем… – Майк сделал паузу. – Мы не безоружны, как видите, господин. Умереть можем не только мы, а ваши люди тоже могут умереть, но мы искренне не хотим их смерти и сами, конечно, умирать не горим желанием. Давайте мирно решим этот вопрос. Мы читаем Коран, изучаем людей, с которыми нам приходится иметь дело, хотя сами мы являемся христианами. Там написано, Аллах не хочет насилия. Нам многое близко в Коране. Часть мыслей, изречений состыковывается с нашей религией. Мы уважаем вашу веру, но вы сами понимаете, господин…

Майк поднял руку, описал пальцем круг в воздухе. Немедленно весь элеватор ощетинился стволами. Бывший саддамовский офицер окинул всех взглядом.

– Ты храбрый воин, господин, – произнес он с явным уважением. – Солдаты у тебя тоже храбрые. Их мало. У нас только здесь, под стволами, несколько тысяч человек.

– Мы вместе могли бы направить наши усилия не на разрушение Ирака, а на его процветание, – ответил Майк. – Я знаю, ты не боевик, не из Аль-Каиды, – продолжил он. – Ты спросил меня, за что воюю я, и я тоже спрошу тебя, господин: за что воюешь ты? За власть хуже саддамовской?

– Да, у нас были разногласия, – признался аль-Шаади. – Только этот конфликт в прошлом. Теперь у нас мир.

– Еще раньше у вас был мир с коалицией, – напомнил Майк. – Вы были врагами, теперь вы говорите друг с другом. Почему бы и нам не поговорить? Нам хорошо известно, что арабы – великие воины и любящие отцы, а также верные подданные Аллаха. Зачем же усугублять это мнение гибелью двух погибших детей, которых мы не убивали? – Мужчина внимательно посмотрел на аль-Шаади. – Добавлять еще детей, женщин, мужчин, стариков. Ради чего? Зачем умножать слезы и страдания из-за чьих-то политических целей? Мы не убивали ваших детей. Мы, напротив, скорбим вместе с вами и хотели бы наказать реальных виновников. Смерть детей – не разменная монета для чьих-то политических амбиций.

Аль-Шаади молчал. Время тянулось, и напряжение достигло апогея. Пыл толпы постепенно угасал, чего, собственно, и добивались. Кое-кто уже начал расходиться. Задние ряды поредели. Вдруг где-то в глубине прозвучал выстрел. Одиночный, резкий, взрывающий сердце. Джин вздрогнула. Внутри все похолодело. Выстрел был неприцельный, даже, казалось, случайный, по неосторожности, – послышалось, как пуля вошла в землю, но последствия он мог иметь самые непредсказуемые. С украинского фланга тут же раздалась пулеметная очередь.

– Не стрелять! – закричала Джин по-русски, падая на землю.

Майк схватил аль-Шаади и буквально вдавил в песок, закрыв собой. Араба могли убить прямо на месте. Из толпы снова выстрелили, теперь прицельно.

– Не стрелять! – повернув голову, крикнул Майк. – Не стрелять. Держать на мушке, но не стрелять!!!

Ситуация вибрировала на грани. Многое зависело от аль-Шаади, и, видимо, он тоже хотел избежать кровопролития. Поднявшись, он сделал знак толпе, чтобы огня не открывали.

– Благодарю. – Араб едва заметно склонил голову перед Майком.

Толпа опять стала редеть. Понимая, что ситуация выходит у них из-под контроля, несколько боевиков двинулись в сторону водопроводного канала, явно угрожая, но огня так и не открыли. Снайперы держали их на прицеле. Потом к снайперам присоединился пулемет CAB, уверенный и непринужденный ритм огня которого, продолжающийся прицельно довольно долго, легко и быстро покончил бы с их маневрами. Приблизиться боевики так и не осмелились, как и открыть огонь. Они скапливались в дальних рядах, испытывая неуверенность и чувствуя ускользающее преимущество. Вступи они теперь в противоборство с коалицией, они вполне могут оказаться в одиночестве. Все остальные просто разбегутся. Провокация явно сорвалась. Пока они не знали своих дальнейших шагов. С одной стороны, большое число жертв от рук американцев могло сыграть исламистам на руку, но в сложившихся обстоятельствах слишком очевидно, кто все начал.

Аль-Шаади вскинул вверх руки и что-то закричал толпе. В общем гуле его слов никто не мог различить. Впрочем, Джин уловила в его речи тексты из сур. Постепенно шум начал стихать. Аль-Шаади говорил быстро, но его слушали. Люди даже стали пододвигаться вперед, очевидно, странно соглашаясь с изречениями араба.

– Аллах хочет мира, – вещал иракцам бывший саддамовский офицер-разведчик. – Я несколько минут назад разговаривал с достойным человеком, который уважает Аллаха, – сказал он о Майке. – Слово достойного человека нам дороже золота…

На самом деле, как полагала Джин, скорее всего, аль-Шаади стало известно о взводе «Абрамсов», окончательно разгромившего его соратников и на всех парах движущегося к осажденной базе. Под дулами танков можно поговорить и об Аллахе – почему нет?

Аль-Шаади повернулся и отряхнул одежду, потом подошел к Майку и пожал ему руку.

– Мы уважаем смелость и разум, юный капитан, – сказал он просто как в фильме «Апокалипсис».

«Неужели и он смотрел?» – Джин хотелось рассмеяться, но, конечно же, сдержалась, ведь такая реакция могла иметь непредсказуемые последствия.

– Я хочу разрядить ситуацию, – сказал араб. Едва заметно улыбнувшись, теперь скорее устало, чем коварно, аль-Шаади повернулся и ушел.

– Что думаешь? – спросил Майк.

– Думаю, ему известно о передвижениях наших танков, и он хочет поскорее все это закончить, а потом разработать новый план, – ответила Джин. – Раз уж дело проиграно.

– Да, ты права, но все-таки лучше, чем теперь начать бойню, – согласился Майк. – Сдается мне, наши цели совпали, он хочет того же, чего и мы. Пока идет диалог, войны не будет. Это главное.

– Так и есть.

– Сэр, связь пропала, – доложил, подбежав, Ромео. – Низкая облачность, поэтому спутник закрыт.

– Плоховато. – Майк поморщился. – Будем надеяться, сейчас восстановят на запасном канале.

Из утреннего тумана, точно привидение, снова появился аль-Шаади в развевающихся белых одеждах. Позади него шло еще несколько человек. Судя по закрытым лицам, американцы видели перед собой боевиков. Воинственный настрой исламистов читался в их облике. Джин повернулась. Тут же Ромео и Старк подошли к капитану, подняв карабины в боевое положение.

– Они требуют пустить их на базу, – сообщил аль-Шаади, указывая на своих спутников.

«Чтобы там все взорвать», – вертелось на языке у Джин, но ничего подобного вымолвить она не могла. Такое выражение могло само послужить «взрывчаткой» – любая насмешка на Востоке очень опасна, тем более в столь накаленной обстановке. Юмор у арабов выполнял отличную от европейской и американской культур роль. Всех военнослужащих предупреждали об этом на специальных занятиях, не говоря уже о Джин, сотрудничавшей с ЦРУ. Потому она покорно перевела все слова аль-Шаади и молча смотрела на него, ожидая дальнейших действий.

– Пройти на базу невозможно, – спокойно ответил Майк. – Мы уже говорили. База – территория США. Вы хотите, чтобы мы вот так просто впустили вас на территорию своей страны?

– Эти люди готовы на компромисс, – продолжал аль-Шаади. – Они согласны пустить меня одного на базу, а самим остаться на контрольно-пропускном пункте. Они беспрекословно мне доверяют. Я не хочу бойни. Я хочу успокоить всех.

– Вы говорите о невозможных вещах, – твердо ответил Майк. – На территорию США вход закрыт.

Его высказывание показалось Джин многозначительным. На мгновение перед ее внутренним взором промелькнули картины окутанных дымом башен в Нью-Йорке и вырывающиеся языки оранжевого пламени. Она словно воочию увидела, как у нее на глазах человек в белой рубашке прыгает вниз со сто первого этажа, и хочется бежать вперед, попытаться поймать его, удержать, но это невозможно, ведь к башням даже нельзя приблизиться. Сердце сдавливает отчаяние от собственного бессилия и слабости. Ей кажется, она видит его лицо, искаженное гримасой смертельной решимости и страха. Джин слышит в трубке исчезающий голос Криса и его прощальные слова, а также шум падающих бетонных конструкций. Она снова и снова ставит капельницы пожарным, получившим тогда ожоги и задыхающимся от страшного рака легких теперь, спустя годы после трагедии. Непроизвольно рука Джин сжала карабин.

– Джин, – почувствовав ее напряжение, Майк взял молодую женщину за руку, – не надо. Они все понимают.

Белый араб внимательно посмотрел на нее, потом – на Старка и Ромео. Потом снова взглянул на капитана. Люди в платках и повязках также молча стояли за его спиной. Они сжимали свое оружие. Джин, Ромео и Старк – свое. Рука Майка легла на расстегнутую кобуру с «береттой». Пауза, казалось, тянулась вечность. Они смотрели друг на друга, и между ними в этом молчаливом противостоянии полыхали и рушились башни Всемирного торгового центра, погибали люди на улицах иракских городов. У каждого своя правда и своя боль, но снова проливать кровь, похоже, никто не хотел.

– Хорошо, я верю вам, молодой капитан. – Аль-Шаади склонил голову. – Я верю, вы исполняете свой долг и не хотите зла моему народу. Мы возвращаемся.

Он снова посмотрел на Джин.

– Очень храбрая женщина, – сказал араб.

– У нее 11 сентября в Нью-Йорке погиб в одной из башен брат, – ответил Майк.

– У меня погибли все родственники, – ответил аль-Шаади, – когда ваши самолеты разбомбили наш дом в Багдаде.

– Мы можем бесконечно предъявлять счета друг к другу, – Майк кивнул, – но надо позаботиться о будущем. Будущие поколения должны жить в мире, а люди – не погибать. Тогда наши матери и жены забудут о слезах.

– Ты прав, молодой офицер. Мы уходим.

Аль-Шаади повернулся к своим соратникам и что-то быстро сказал им по-арабски. Они молча направились к толпе. Аль-Шаади шел за ними. Ветер развевал его одежды. Несколько раз он повернулся, глядя на Джин. Она стояла рядом с Майком, сжимая карабин в руке. Потом опустила оружие, сняла бронешлем с головы. Длинные темные волосы рассыпались по плечам. Араб остановился, пристально глядя на молодую женщину. Она скрутила волосы в узел на затылке и снова надела шлем на голову. Араб поравнялся со своими. К нему подошли еще несколько человек. Они что-то бурно обсуждали.

– Кажется, все заканчивается, – произнес Майк. – Причем вполне благополучно. Даже и не верилось!

Площадка перед элеватором быстро пустела, так как люди расходились.

– Сэр, «Абрамсы»! – доложил Ромео.

Майк повернулся. Джин тоже посмотрела в ту сторону – танки шли на полном ходу, поднимая пыль, а за ними двигались военные грузовики. Оставшиеся перед элеватором горожане стали поспешно расходиться. Аль-Шаади и несколько его сторонников сели на пикап и скрылись в ближайшем переулке. Пространство вокруг элеватора опустело. Оставалось несколько бродячих собак, но и они разбежались, заслышав шум моторов.

– Что ж, пока мир. Шаткий, но мир. – Майк вернулся на элеватор. – Пусть он держится на броне наших танков, но лучше так, чем кровопролитие.

– Слава богу, никто не погиб, – откликнулся Михальчук. – Как только Парамон эту очередь дал, я ему чуть собственными руками башку не открутил. Он пытался за вас заступиться. Нервы не выдержали, нет опыта.

– Вряд ли они просто так разойдутся и спрячутся, – ответил Майк. – Не для того собирались все эти месяцы. Верховный тоже так не успокоится. Не тот он человек. У верховного под началом несколько тысяч бойцов. Для чего он их призвал? Он должен использовать бойцовский пыл. Они, безусловно, будут нападать.

– Связь наладили, сэр, – доложил Ромео. – Вас просит капитан Уитенборн. – Он передал Майку трубку.

– Ты молодец! Пока все кончилось, – услышали они голос разведчика. – Мне звонил генерал Кэйси. До вас он дозвониться не мог из-за неполадок в связи. Очень вами доволен. Сказал, только сейчас понимает, как бывает важна святая ложь на Востоке, тем более если она спасает жизнь людей. Он имел в виду цирк, который вы устроили. Еще назвал подвиг солдата, спасающего жизни мирных граждан, высшим подвигом. Даже выше, чем подвиг в бою. Наверное, это он о тебе, Майк.

– Отпуск дополнительный не подкинет? – осведомился Ромео.

– Вполне может быть, я похлопочу. – Дэвид рассмеялся. – Возвращайтесь на базу. Усиление пока не снимать. Передвигаться осторожно. Танки встанут по периметру. Надо последить за их дальнейшими действиями.

– Понятно.

– Как там Петренко? – поинтересовался Михальчук. – Жив?

– Жив, чего с ним станет, – ответил Уитенборн. – Пока отпустили. В город он больше не поедет. Останется на базе. Выпускать в город Петренко опасно. Исламисты могут говорить в данном случае правду. Раз они обещают узнать его в лицо, к этому нельзя относиться беспечно. Исламисты могут говорить в данном случае правду и устроить дикие провокации. Вторым вашим БТРом будет командовать кто-то другой. Украинское руководство уже поставлено в известность. Все ребята, отбой! Все-таки мы их перетянули. – Дэвид прищелкнул языком. – Вы заслужили второй завтрак, а потом – патрулирование по графику. Ни в коем случае нельзя отсиживаться на базе. Они нас не напугали. Мы выедем в их город согласно традиционному расписанию, как будто ничего не произошло. Пусть они думают, как им поступить. У нас – приказ. Согласен, Майк?

– Я тоже так думаю, Дэвид.

* * *

– Все раненые с разбитого украинского БТРа в порядке, – сообщила Мэгги, едва Джин снова появилась в госпитале.

– Тяжелые были?

– Средней тяжести, скажем так. Двое. Две полостные, у одного задета артерия, – ответила Мэгги. – Доставили быстро, потому кровопотеря минимальна.

– Вас спрашивают, мэм, – доложил Фредди.

Джин обернулась. За стеклянной перегородкой в коридоре она увидела Михальчука. Он смущенно переминался, не зная, можно ли войти.

– Входите, Александр, – махнула она ему рукой. – Это не операционная, а всего лишь наш кабинет. Сюда можно.

– Кабинет интересный. Все стены прозрачные, свет с разных сторон. – Саня усмехнулся. – Я таких и не видел никогда. У нас знаете, все еще по старинке. Темнотища. Я пришел узнать, как там мои, из экипажа Петренко. Никто не помер?

– Да нет, все живы и даже чувствуют себя прилично. Доктор Долански прекрасно справилась с их болячками. – Джин кивнула на Мэгги, склонившуюся над экраном лэптопа. Длинные рыжие волосы, упав вперед, закрывали лицо Долански. – Если хочешь знать, – добавила Джин по-русски вполголоса, – она рассталась со своим парнем. Теперь в свободном статусе. Ты ей понравился. Мэгги сказала мне это за столом. Вот спроси у нее, как твои больные. – Джин подтолкнула Саню к Долански. – Она тебе с удовольствием расскажет.

– Да я не понимаю на вашем языке. – Щеки Сани порозовели.

– Я помогу.

– Джин, тут твоя мама на связи, – сообщила Мэгги, вскинув голову. – Она уже звонила утром, но я сказала, что ты на блокпосте.

– Мэгги, сержант интересуется своими ранеными. Разъясни ему ситуацию. – Подходя, Джин подмигнула ей.

– Я не говорю по-русски, – Мэгги тоже растерялась.

– Объясни как-нибудь. – Джин притворно сдвинула брови над переносицей. – Разве ты не умеешь? Привет, мама. – Она подошла к компьютеру и увидела на экране лицо Натали. – Как там Кэрол?

– Все также. Увы. – Натали вздохнула. – Мы продолжаем бороться. Я все время рядом с ней. Сейчас крайне важно не допустить осложнений. Иммунитет очень сильно снижен. Любая инфекция может оказаться смертельной. Каждый ее день – победа для нас.

– Я понимаю, мама. Меня еще интересует Джек.

– Он все время рвется к матери, но я не могу впустить его надолго. Правду сказать тоже пока не могу. Просто нет сил. Он что-то подозревает, переживает. Я чувствую это, но не нахожу слов. Ты знаешь, он все еще переживает смерть отца. У меня не поворачивается язык. – Натали вздохнула. – Я вспоминаю его деда, лейтенанта Джека Тобермана, во Вьетнаме. Мы сидели с ним в траншее на этой высоте, а на нас шли две северовьетнамские дивизии. Казалось, все было вчера, а прошло уже столько лет. Джек похож на него, причем как две капли воды, и улыбается также. Только улыбается он теперь очень редко. Мадам Маренн нашла бы слова утешения для него, но я их не знаю. – Натали запнулась. – У меня нет таких слов. Я не могу лечить как она, лечить тела, лечить души.

– Мама, может, все еще обойдется? – Джин затаила дыхание. – Неужели нет никаких шансов?

– Это не та болезнь, Джин, которая предоставляет много шансов, но, как говорила мадам Маренн, врач никогда не должен сдаваться. Он должен бороться за человека до последнего дыхания, и даже когда дыхание исчезнет, все еще бороться. Бог поможет. Она всегда верила в высшие силы. Даже не столько в Бога, сколько в человеческую природу, в ее силу, в ее жажду жизни и ненависть к смерти. Она почти всегда побеждала. Мне, увы, подобное удается не всегда, но надо продолжать борьбу. Возможно, свет в конце туннеля еще мелькнет. Вес силы человеческого организма до конца неизвестны никому, если только Господу.

– Я все время прошу его об этом. Папа приезжал?

– Вчера приезжал. Просил тебя связаться с ним. Он сильно соскучился. Потом снова унесся в Пентагон.

– Как он себя чувствует?

– Более или менее. Старые раны беспокоят, конечно, но какого солдата они не беспокоят с годами? Кстати, из Берлина звонили тетя Джилл и Клаус. – Голос Натали прозвучал бодрее. – Они тоже за тебя переживают, скучают и хотят увидеться. Спрашивают, когда у тебя будет отпуск. Еще тетя Джилл волнуется, как у тебя дела с арабским. Справляешься ли ты. Позвони ей, когда будет время.

– Обязательно, мама. Я тоже скучаю по ним. С тех пор, как мадам Маренн не стало, а тетя Джилл с Паулем приняли решение вернуться в Берлин, чтобы жить там в их старом доме в Грюнвальде, мы оказались разбросаны, стали видеться гораздо реже. Я понимаю Джилл. – Молодая женщина вздохнула. – Она так много пережила в Берлине. Вся ее жизнь связана с этим городом. Джилл буквально бредила им, пока была вынуждена оставаться в Париже, даже не имея возможности туда поехать. Конечно, ей захотелось вернуться, когда время все-таки изменилось.

– Да, я даже не отговаривала ее, – ответила Натали. – Мама, мадам Маренн, тоже. Едва рухнула Стена и все заговорили об объединении Германии, о переносе столицы снова в Берлин, Джилл сразу сообщила об их с Паулем переезде. Сколько она приложила усилий для возвращения в собственность дома на берегу озера в Грюнвальде, ведь он находился на территории бывшей советской базы и был весь разрушен. Коммунисты устроили там какой-то клуб. Джилл перестроила его по-старому, снова поставила белую мебель и обтянула стены в гостиной и спальне зеленым шелком, а потом повезла маму смотреть. Мы все вместе поехали. Я видела этот дом только один раз. В мае сорок пятого года его разрушили и ограбили. Я взяла оттуда фотографию сына мадам Маренн, Штефана, погибшего под Курском. Все остальное вынесли адъютанты советских генералов и их интенданты. Когда же я вернулась туда спустя много лет, то поняла, почему Джилл так любит этот дом, и мама всегда о нем тосковала. Действительно, райский уголок! Уютный, теплый, семейный. Мне показалось, хоть советские офицеры и хозяйничали там почти полвека, он не утратил очарования, созданного мамой. Именно от ее присутствия дом стал таким. Мама все умела сделать неотразимо притягательным – и большой дворец в Версале, и маленький дом на берегу озера в Грюнвальде. Слава богу, она сама дожила до этого и смогла войти в дом, где когда-то была счастлива. Мы с Джилл плакали, когда женщина переступила порог и села в кресло у камина, как почти полвека тому назад. Будто не было войны, всего ужаса, который мы пережили, и долгой-долгой разлуки. Айстофель, уже четвертый с тех пор, улегся рядом с ней, у ног. Я рада за Джилл. Они с Паулем живут в Берлине и совершенно счастливы. Я чувствовала примерно такой же восторг, как и она, когда после долгих лет разлуки снова вернулась в Петербург. Помнишь, мы поехали с тобой и папой в гости к тете Лизе и ее мужу?