Текст книги "Тварь непобедимая"

Автор книги: Михаил Тырин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Я понимаю, – мягко сказал Григорий.

– Извините... Вам, конечно, неинтересно это слушать, а мне просто очень стыдно и страшно, и хочется кому-то рассказать...

Гриша посмотрел девушке в глаза и по-хорошему улыбнулся. Он готов был ее слушать и успокаивать сколько угодно, только не мог признаться в этом.

Вскоре машина остановилась возле темной пятиэтажки. Светлана ушла и через несколько минут вернулась с сыном. Ребенок был грустным и сонным.

– Мама, ты больше не будешь так долго пропадать? – спросил он, свернувшись сзади калачиком.

– Нет, больше никогда. – Она села рядом, положила на сына руку. Голос у нее подрагивал.

«Дуры вы все, – устало подумал Гриша. – Мечетесь во все стороны, хотите сами не зная чего, а потом жалуетесь таким вот дрожащим голосом».

Она все же была отчасти права. Увидев ее в одной компании с Гансом, Гриша очень огорчился. Он не забывал о ней после той случайной встречи, и в его памяти она была окружена совсем другим светом. Может, действительно все получилось случайно? Ладно бы, Ганс затащил ее в машину силой. Однако наблюдатели передавали, что она весь вечер с ним каталась. Жаль ее...

До дома Светланы доехали молча, Пашка задремал. Когда машина остановилась, Света погладила мальчика по волосам, и он открыл глаза.

– Приехали, Павлик. Что надо дяде сказать за то, что нас подвез?

– Спокойной ночи, – пробормотал Пашка.

– Спасибо вам, – сказала Света, открывая дверцу.

– Подождите. – Гриша вспомнил наставления Павлова. – Этот человек – кто он вам?

Светлана пожала плечами и вдруг поняла, что не знает, как ответить. Сказать – друг? Ничего себе друзья... Сказать, что он никто, – еще хуже. Села в машину неизвестно с кем. А ведь так и было...

– Я боюсь, что сегодняшнее может повториться, – объяснил свой вопрос Гриша. – Такое может быть?

– Не знаю.

– Если что-то случится – вот телефон. – Гриша быстро набросал несколько цифр на листке блокнота, висящего на присоске. – Звоните, меня зовут Григорий.

– Я помню, – попыталась улыбнуться Света.

– А если не застанете – попросите переключить на начальника охраны, Павлова. Он обязательно поможет. И свой телефон оставьте.

– Спасибо вам за все. Можно я кое-что спрошу?

– Спрашивайте.

– Скажите, кто вы?

– Зачем вам это?

– Я хочу знать. Почему вы оказались там? Вы из милиции, да? Валера преступник, а вы за ним следили?

– Да, он преступник. Это и без милиции видно.

– Только не обманывайте, ладно? И не говорите опять про бюро добрых услуг. Кто вы?

– Я не собирался обманывать. Я – врач.

– Врач?! – с изумлением переспросила Света.

Ее удивление было понятно. Место врача – в тихом кабинете, а не на ночной улице, в компании мордоворотов, заламывающих бандитам руки. Гриша не стал пояснять, что сегодня он – такая же жертва. Не очень-то приятно выглядеть жертвой.

Светлане пора было идти домой, но она продолжала стоять, держа на руках засыпающего мальчика и глядя на Григория. Он тоже смотрел на нее и не торопился прощаться.

Светлана думала, что должна что-то сделать, сказать, хотя бы пригласить своего спасителя выпить чаю. Но как это будет выглядеть после всего, что произошло? Что, если он засмеется в ответ – не успела девочка от одного кавалера удрать, как другого привела. Все это было неправильно и неуместно, однако она не могла уйти просто так.

И Гриша тоже никак не мог уехать. Ее нужно было утешить, успокоить, убедить, что сегодняшний вечер – просто плохой, неудачный, не более того. Она очень страдала, она не хотела, чтоб о ней думали хуже, чем следует. Она сама о себе не хотела этого думать – вот что главное.

Но как уместить все это в коротком прощании? Никак не уместить...

– До свидания, – сказал Гриша, закрывая дверь машины.

– До свидания, – прошептала Света, глядя вслед удаляющимся огням.

– Мама, а он правда врач? – спросил сонный Пашка.

– Правда, – механически ответила Светлана.

– Хорошо, что уехал, – проговорил Пашка шепотом. – А то стал бы меня лечить...

* * *

Тонкая и гибкая девушка с восточными чертами склонилась у ног мужчины, который развалился в кресле, обитом красным бархатом. Ноги он положил на такой же красный пуфик, и его большие расшлепанные ступни висели в воздухе.

– Не больно так? – спросила девушка.

– Делай свое дело, Зида, – сказал Мустафа. – Я скажу, когда будет больно.

Она кивнула и продолжила ровнять его ногти маленькими блестящими кусачками и пилочкой. Мустафа смотрел в экран огромного телевизора и усмехался тому, как его старый приятель Володька Артамонов, ныне занимающий хорошую должность в какой-то администрации, излагал свои планы борьбы с коррупцией.

«Вместе будем бороться», – подумал Мустафа и еще шире улыбнулся.

Ногам, распаренным в горячей воде, было хорошо и уютно. Мягкие прикосновения молодых женских пальчиков ласкали и убаюкивали.

В приоткрытую дверь просунулась голова Балумо, которого Мустафа держал в качестве дворецкого. Парень был родом из Анголы, некоторое время учился в каком-то московском университете, а потом был выгнан за пьянку. Мустафа подобрал его на автомойке, где он зарабатывал на хлеб, устроил у себя. Знакомые были просто в восторге от этой выдумки – еще никто не догадался заиметь дома слугу-негра.

– Там Кича пришел, – сказал Балумо. – Пускать или ждать?

– Впускай.

Кича нерешительно вошел в большую, вычурно обставленную комнату, где бывал всего несколько раз. Мустафа протянул ему мягкую, расслабленную ладонь, слегка сжал.

– Принес?

– Вот. – Кича положил на столик пачку зеленых банкнот, перетянутую резинкой. – Я уже считал, восемь тысяч ровно.

– Без заморочек?

– Все было как по рельсам. Отдал, да еще извинился. Надо бы с ним еще насчет стоянки погундосить...

– А что за вопрос?

– Да там какой-то сарай стоит, памятник архитектуры. То ли Гоголь в нем ночевал, то ли Пушкин с Лермонтовым встречался... Сносить нельзя.

– Ну, это решим. Иди отдыхай.

– Я чего хотел спросить... – Кича в нерешительности пожевал губу. – Тут есть лавочка одна...

– Давай короче.

– Ну да. Больничка, называется «Золотой родник», знаешь?

– Слышал, – пожал плечами Мустафа.

– А чьи они? – Кича бросил на Мустафу быстрый взгляд, пытаясь заранее угадать реакцию.

– Не знаю. Вроде кому-то помогали ребят по-тихому заштопать. А зачем тебе?

– Парень мой интересуется, Ганс. Есть задумка.

– Зида, осторожнее! Мне же больно!

– Извините...

– Выкладывай, что твой щенок придумал.

– Про «Снегопад» слышал? Ганс думает, что через больничку можно синтетику в город возить. Риска меньше – они же врачи, у них и ксивы, и связи... Кстати, там доктор работает, который...

– И этот пацан хочет ее к рукам прибрать? – Живот Мустафы задрожал от мелкого смеха.

– Ну да. – Кича тоже ухмыльнулся за компанию.

– Ты знаешь, почему я дрянью не торговал и никогда торговать не буду? – спросил Мустафа, резко оборвав смех.

– Нет, не знаю. – Кича заволновался. – Почему?

– Потому, что это опасно.

– Так это... Весь город в доле. Когда все вместе – вроде и не так опасно.

– Пусть весь город делает что хочет и сходит с ума сколько ему угодно. Сейчас уже не нужно лезть в пекло, чтобы иметь прибыль, как ты этого не понимаешь? Можно торговать трусами или носками – и иметь навар не хуже, чем от героина. Надо только создать себе условия. Я этим и занимаюсь – создаю условия, в том числе и для вас, придурков. Можно не платить их дурацкие налоги, можно закрывать чужие магазины, можно продавать плохой товар под видом хорошего – все это прибыльно, но не опасно. И мы, в отличие от других, можем себе это позволить. Ты хорошо меня понимаешь?

– Да! – с готовностью отозвался Кича.

– Я зарабатывал деньги еще в школе. Мой друг с фотоаппаратом размножал карты с голыми бабами, а я их продавал. И знаешь, какая у меня была самая большая мечта?

– Продать побольше? – пожал плечами Кича.

– Ты идиот. Я мечтал не прятать эти деньги от родителей и чтоб не было известно, откуда они берутся. Деньги пахнут! Любой капитал должен быть легализован – этого нужно добиваться. Поэтому никаким «Снегопадом» я не занимаюсь. Я выплыть стараюсь, а ты – наоборот, поглубже в дерьмо залезть.

– Да это не я, это Ганс... – обронил Кича, но Мустафа не обратил внимания.

– Ко мне депутаты пить приходят, со мной начальник милиции советуется. Знаешь почему? Потому что я – это порядок. Я и чужих в район не пускаю, и своих в узде держу. А придурковатые парни мне все портят.

– Значит, не стоит в больничку соваться?

– Решай сам, я свое мнение сказал. А засранцу своему передай, что с такими аппетитами он сгорит быстро.

Взгляд Кичи случайно упал на ноги Мустафы. Девушка, прежде чем покрывать ногти лаком, вставила между пальцами бумажные трубочки. Кича едва заметно усмехнулся.

– Что смешного? – спросил Мустафа.

– Нет, ничего! – замотал головой Кича. Но поскольку шеф ждал ответа, он продолжил: – Просто вспомнилось. «Велосипед» это называется. Ну, когда бумажки между пальцами вставляют, а потом поджигают.

– Ты что-то имеешь в виду? – насторожился Мустафа.

– Нет, просто вспомнилось. – Кича смущенно замолчал. – Я пойду?

– Иди. Нет, постой. А чего это твой гаденыш деловой такой? Ты ему мало платишь?

– Обыкновенно плачу, – развел руками Кича. – А за что ему платить-то?

– Может, ему нужно место указать, чтоб не совался куда не надо?

– Я поговорю. Да это все так... Хочет пацан подняться, вот и ищет.

– Ищет, значит? А ты расскажи ему, как ты сам поднялся, а?! – Мустафа захохотал, и девушка убрала руки, чтоб не испортить работу на трясущихся ступнях. – Поделись с молодежью, как стал бригадиром.

Кича замер, его сердце заколотилось. Это была жестокая шутка.

– Ладно, иди, – отпустил его Мустафа, продолжая смеяться.

Кича сбежал по лестнице, оттолкнув Балумо. В груди все кипело. Да, он помнил, как в один момент из безродного жулика и афериста превратился в бригадира с деньгами и реальной силой. Мустафа щедро наградил его за услугу, про которую Кича вспоминал с содроганием.

* * *

Это произошло в прошлом году, летом. Кича тогда был всего лишь одним из многих, мелким проходимцем, который время от времени имел какие-то дела с Мустафой и его людьми. Он крутился везде понемногу: перепродавал доллары на рынке, вербовал девочек для работы возле гостиницы, служил зазывалой у наперсточников, помогал людям обделывать самые разнообразные дела – от продажи краденой машины до приобретения поддельного паспорта.

Это продолжалось, пока Кича по неосторожности не влетел на крупную сумму денег на чужой территории.

В тот момент, когда он, обхватив голову руками, сидел дома и ждал, что к нему придут выбивать долг, вдруг появился Мустафа. Он предложил не только за свой счет погасить сумму, но и вообще устроить Киче жизнь. Но не за просто так, естественно.

Мустафа назвал имя, адрес, положил на стол пистолет и сунул в руки фотографию. У Кичи от этого предложения дыбом встали волосы, но он быстро понял – другого выхода просто нет.

«Дело непростое, – честно предупредил Мустафа. – Человечек-то сам по себе мелкий, но наглый. И стережет он себя очень хорошо. Так что придумай что-нибудь».

Кича никогда не убивал людей, и Мустафа знал об этом. Все решили два фактора – безвыходное положение Кичи и его изворотливость, которая поможет выполнить трудный заказ, не привлекая дорогостоящих профессионалов.

Кича, как умел, разузнал все о заказанном человеке. Его звали Сергей Дубровин, он был директором небольшой конторы по приему цветного металла у населения. Офис занимал пол-этажа в здании какого-то загибающегося проектного института. Склад и приемный пункт были тут же, во дворе, в старом металлическом ангаре.

Профиль предприятия явно не вязался с образом жизни хозяина. Он передвигался на бронированной «Ауди» и всегда в сопровождении двоих массивных мужчин в темных очках. Офис был отделен от мира железной дверью с телеглазком. А за дверью постоянно сидел милиционер-охранник. Заказ в самом деле оказался заковыристым. Клиент явно был не тем, за кого себя выдавал, впрочем, это ничего не меняло.

Кича не знал, за какие грехи Мустафа хочет рассчитаться с загадочным старьевщиком, да и знать не хотел. Его делом было нажать на курок и этим решить свои нешуточные проблемы. И он придумал, как надо действовать.

Однажды он прошел в здание, поднялся на этаж выше офиса, заперся изнутри в туалете и высыпал в оба унитаза по пакету цемента, чтобы засорить стояк. Само собой, на следующий день на нижних этажах началось фекальное наводнение. Дубровин был вынужден по естественным потребностям ходить в другую половину. Мордовороты в очках не сопровождали его во время походов в предельно загаженный туалет проектного института.

Кича все приготовил заранее. Поставил надежный запор на дверь, проковырял дырочку в перегородке между кабинками, повесил на одну из них табличку «Не работает». После этого встал в кабинке на вахту, посматривая в «глазок», кто пришел.

Пистолет в его планы не вписывался – на шум могли откликнуться бульдоги из охраны, а глушителем его не снабдили. Кича запасся хорошим ножом с перекрестьем и шершавой рукояткой, молотком на длинной ручке и даже удавкой из толстой лески.

Он просидел в вонючем мокром помещении полдня, но дождался своего часа. Клиент пришел навестить сортир, как и ожидалось, без охраны. Едва он уединился в свободной кабинке, Кича вышел и запер входную дверь. Когда Дубровин показался из кабинки, застегивая на ходу штаны, Кича простодушно улыбнулся и сказал:

– Мужик, ты бы смыл за собой, мне работать там.

Он был одет в черную спецовку, на голове – берет, натянутый на глаза, в руках грязная брезентовая сумка и молоток. Мужчина ничего не заподозрил. Он повернулся и брезгливо потянул засаленный шнурок смыва. Древняя сантехника взвыла, как раненый мастодонт, заглушая все иные звуки. И тогда Кича ударил.

Он метил молотком в самое темя. Было и страшно, и жутко, но руки послушались. Дубровин упал на колени, даже не вскрикнув. Но и сознания он не потерял. Кича ударил еще раз, услышав, как хрустят черепные кости.

Мужчина барахтался на полу, силы выходили из него, как воздух из дырявого шарика.

– Парень, обожди, договоримся! – прохрипел он, но договариваться было поздно. Кича снова ударил – так сильно, что сломалась деревянная ручка молотка.

Он никак не умирал. Кича достал нож, руки так дрожали, что он порезался. Дубровин увидел блеск лезвия и пополз на животе в угол, словно надеясь, что его не догонят. Он пытался кричать, но выходил только гортанный стон – жалкий, беспомощный.

Но полу кровь смешалась с мочой и водой, натекшей из худых ржавых труб. Было скользко, сливной бачок продолжал завывать, а входную дверь уже, кажется, кто-то несколько раз дернул.

Кича бил уползающего человека в спину и никак не мог пробить ребра. Тогда он рывком перевернул его и несколько раз окунул клинок в мягкий дергающийся живот.

Дубровин наконец начал умирать. Рот беззвучно открывался и закрывался, руки дергались в судорогах. Глаза затягивала матовая пелена.

Вскоре он перестал дышать.

Кича обвел туалетную комнату взглядом – все было забрызгано кровью, как на бойне. Хотелось скорей сорвать окровавленную спецовку, под ней была чистая одежда. Он решил все же подстраховаться. Подошел к лежащему человеку, приставил нож к левой стороне груди и навалился на рукоятку всем своим весом.

И тут покойник ожил. Он захрипел и выставил вперед руки, будто надеялся защититься, однако лезвие уже достало сердце. Дубровин умер, теперь уже окончательно.

Кича стащил с себя промокшее от крови тряпье, вытер алые капли с лица, помыл руки. Он не стал только отклеивать усы – нужно было еще выбираться из здания.

Никто не помешал ему добраться до дому. И там наконец навалился тяжелый, беспросветный ужас. Кича страдал невыразимо, это длилось две недели. Его мучили разные страхи, он закрывал уши руками, когда слышал шаги на лестнице. Казалось, что он все-таки не добил Дубровина и тот скоро придет, чтобы подвергнуть его такой же мучительной смерти.

Еще он боялся, что сам Мустафа подошлет убийц, чтоб избавиться от свидетеля. И что быки-охранники в темных очках разыщут его, ворвутся в квартиру и разорвут на части.

Постепенно это ушло. Мустафа успокоил Кичу. Он избавил его от долга и поставил курировать небольшой район, спокойный и стабильно доходный. Еще несколько месяцев Кича прислушивался к разговорам, желая узнать, как откликнулся город на убийство в институтском туалете.

Но город молчал. Видать, действительно мелкой сошкой был тот старьевщик, хотя берег себя как зеницу ока.

Кича надеялся, время стерло все чувства, мучения, которые пришлось испытать в залитом кровью туалете и позже, дома. Казалось, и сам черт не брат, и море по колено. Появилось даже некое гордое осознание, что испытание кровью сделало Кичу железным бригадиром.

Но стоило только задуматься, провести несколько минут с воспоминаниями годичной давности, как в груди расползалось ледяное пятно.

Мустафа слишком жестоко подшутил сегодня над Кичей. Но Кича не знал, что в скором будущем сама судьба подшутит над ним еще более жестоко.

* * *

Была пятница, вечер, и в клинике почти никого не осталось. Только дежурная смена торопливо ужинала в конференц-зале да тройка охранников галдела в холле, обсуждая, куда им поехать выпить пива.

Григорий тоже уходил домой, когда у дверей его перехватил Донской. Как обычно, к вечеру он был уставший и сердитый.

– Торопишься куда-нибудь? – спросил он.

– Вроде нет, – пожал плечами Гриша. – А что, есть неотложные дела?

– Очень неотложные и необыкновенно важные! Выпить со мной водки.

– В честь чего? – на всякий случай поинтересовался Григорий.

– В честь того, что этот проклятый день наконец кончился. Ну как?

– Повод достойный, – согласился Григорий.

– Сейчас доставят ужин из кафе, – сообщил Донской, когда они расселись в креслах его кабинета и включили телевизор. – Можем пока малость размяться. Что будешь – джин, коньяк?

– Ты говорил насчет водки...

– Грамотный подход, – одобрил Донской, открывая шкафчик. – Ты точно никуда не торопишься?

– Будь спокоен.

– Какой-то профессор говорил, что пятьдесят грамм водки перед едой – очень полезно, – сообщил Донской, наполняя крохотные рюмочки. – Ты знаешь об этом?

– Мне ли не знать? Только не профессор, а академик. И не перед едой, а после. Фамилию вот не помню...

– Пятьдесят грамм – это он, конечно, поскромничал, на свой возраст посчитал. Сто пятьдесят – еще куда ни шло... А поскольку последнюю неделю я вообще спиртного в рот не брал, то сегодня восполню ущерб здоровью.

– Ты какой-то сам не свой, – заметил Григорий. – Что, проблемы?

– Ну, проблемы у нас каждый день... Главная из них – переизбыток подлецов на планете, а в нашей стране особенно. У России две беды – дураки и подлецы, знаешь?

– Я слышал – дураки и туалеты.

– Нет, Гриша, дураки и подлецы. Туалеты, дороги и многое другое – это только следствие. Пей давай.

Некоторое время они сидели молча, глядя в телевизор.

– Говорят, ты спас прекрасную незнакомку из рук злодея? – ожил наконец Донской.

– Не совсем незнакомку. Это та девушка, которую мы подвозили. Помнишь?

– О-о! Надо же, как тесен мир... Гриша, это, наверно, судьба. Теперь ты, как спаситель, просто обязан увезти ее на белом коне. Записал телефончик-то?

– Да, она оставила на всякий случай. Кстати, чем все кончилось?

– Ты еще не знаешь?

– Не спрашивал, как-то все некогда... Главное – кончилось.

– Ну, побеседовали мы с этим Гансом. От души раскаялся и дал честное пионерское слово, что больше так не будет.

– Он в самом деле фотографировал?

– Не знаю, аппарата при нем не нашли... Но вообще, он планировал с нами дела иметь, деньги получать, под своей «крышей» держать. Хотя сам – пустое место, мелочь. Ребята, конечно, объяснили ему, что перспектив на этот счет никаких. Он долго прощения просил, хотя и затаил злобинку. В любом случае тебе волноваться незачем, а прочие вопросы мы сами решим...

Дверь приоткрылась, в кабинет просунулась физиономия Кости-стоматолога.

– Ого! Тут праздник, а я и не в курсе! – воскликнул он, взглянув на початую бутылку «Русского бриллианта». – Здесь всех угощают или только избранных?

– Только членов ВМПЯВ с 1913 года, – ответил Донской.

– Чего-чего?

– Забыл, что такое ВМПЯВ? Чему тебя только в институте учили...

– Погоди... – Костя наморщил лоб. – «Врачи Мира Против Ядерного Вооружения», правильно?

– Неправильно. «Врачи Мира Против Яблочного Варенья». Бери рюмку и садись.

– Погодите пить, я хоть закуску закажу.

– Угомонись, – сказал Донской. – Уже все заказали. Садись давай.

– Только кабинет запру. – Он умчался по лестнице.

– Интересная пошла жизнь, – проговорил Гриша. – Сидят два врача и обсуждают бандитские расклады. Так просто, обыденно, словно это часть профессии.

– Что поделаешь, это и есть часть профессии. Как только ты начинаешь чего-то стоить, начинает липнуть всякая грязь, и она становится частью профессии. А интересно, чьи расклады вы у себя в «Скорой» обсуждали?

– Всякое говорили. Байки травили. Ну а женщины – они, как водится, знакомых промывают.

– Да уж, достойная тема.

– Так ведь было кого и за что обсуждать. Вот, например, появился у нас мужичок один, Женя Труфанов. Мы его Труффальдино звали. Сутулый такой, вечно небритый, ширинка нараспашку. Пил как лошадь, редко на дежурство трезвым приходил. И вот это чудо работало в бригаде, людей спасало. Откуда он такой взялся, никто не знает. А потом оказалось, он с больных деньги берет за услуги. Приезжает и первым делом начинает ныть: зарплата маленькая, бинты-шприцы за свои деньги покупаем...

– Правда за свои?

– Да нет, конечно... Не всегда. Честно сказать, многие презенты берут, да и я тоже брал. Бывало, конфеты приносили, или коньяк, или одеколон дорогой. Но сам не выпрашивал. И денег не брал, даже когда предлагали.

– А может, зря? Дают – бери...

– Не зря, – покачал головой Гриша. – Если бы ты поездил по квартирам да посмотрел, как люди живут, ты бы понял. Ты ведь давно ничего этого не видел, правда?

– Правда, давно. И знаешь, не верю уже, что кто-то еще за совесть работает, а не за деньги. Вы ведь тоже небось не очень-то надрываетесь, да? Помирает человек – значит, такая его судьба, и нечего ему мешать, силы тратить. Бесплатная медицина, одним словом...

– Да нет, – усмехнулся Гриша. – Люди-то не виноваты, что у нас денег нет. Поэтому мы все-таки малость стараемся, даже за бесплатно. Ты, видно, нас с дантистами перепутал. Это они всегда на передовых рубежах коммерческой медицины.

– А этот Труффальдино – он за деньги лучше работал, чем мог бы бесплатно?

– Почему «работал»? Он и сейчас работает, и так же деньги клянчит. Но это пример не самый наглядный. Я тебе лучше про другого парня расскажу, про Эдика Самохина. Он у нас единственный врач со своим сотовым телефоном. Как только ему на этот телефон позвонят, он разворачивает машину и мчит, куда ему приказали. Персональный мафиозный доктор. На все стрелки-разборки вперед милиции приезжает.

– Как это он, интересно, машину разворачивает? А если вызов? А если пациента везет?

– Крутится как-то. А если пациента везет, то соскакивает с машины и уезжает на такси. А фельдшер один бьется, чтобы человека живым до стационара дотянуть.

– Ну и что это доказывает? Только то, что я говорил. Врач хорошо работает потому, что ему хорошо платят.

– А вот и не угадал, Андрей. Врачу хорошо платят, чтобы он пули вытаскивал да помалкивал.

– Ну, все, все, сдаюсь... Все, кто за деньги работают, – мерзавцы. А ты один был хороший, потому что бедный.

– Я этого не говорил, Андрей. Я пытался доказать, что у нас в «Скорой» даже в эти времена человеческую жизнь не перекладывают на курс доллара. И порядочные люди все-таки есть. Как и везде. Ты слишком быстро все забыл.

– Нет, я не забыл. Знаешь, что я помню? Горбольницу, где практику проходил. Хорошо помню: идет по палате пьяная медсестра баба Нюра, судна выносит. Прется, как ледокол, шатается, банки с тумбочек сшибает. А моча из ее посудин – то направо, то налево, то на стол, то на постель кому-нибудь...

– Это я тоже видел. Слушай, у тебя можно курить?

– У меня можно абсолютно все. А еще помню, как в ожоговом пациенты соседа по палате избили, потому что он орал по ночам от боли и всем спать мешал. Скажи, Гриша, как ты в медицину попал? Мечтал с детства?

– Не сказать, что мечтал... Отдаю долг семейной традиции. Дед, отец – все военные врачи были. Я в военные не пошел, расхотелось после двух лет срочной службы. А ты как?

– А я, Гриша, с юных лет любил разрезать птичек с лягушками и смотреть, что у них внутри. Шучу. По правде, я в мед случайно попал. Просто там была хорошая футбольная команда. Меня уже после второго семестра перевели с терапевтического на организацию медицины. Так что по-настоящему я врачом ни минуты не был.

– Наверно, к лучшему, – сказал Гриша. – Если человек не хотел стать врачом, то его только хвалить можно, что он им не стал. Слишком много обратных примеров...

В дверь постучались, и охранник передал большую картонную коробку со снедью, которую принесли из кафе. Сразу вслед за ним пришел Костя, причем не один.

Парня, которого он привел, звали Алексей, и был он хирургом. Небольшого ростика, с опущенными плечами, вечно улыбающимся лицом и маленькими суетливыми руками, он производил впечатление сильно пьющего человека. На коллективных гулянках он никогда не произносил тостов, не приглашал девушек танцевать, а лишь сидел в углу, то и дело подливая себе в рюмку. Встречаясь в коридоре, он почему-то не здоровался, стремясь скорее прошмыгнуть мимо.

Гриша ничего не знал об этом человеке, пока не услышал фамилию. Оказалось, это Коровин – тот самый, что пару лет назад спас рабочего химкомбината, у которого при взрыве котла в груди застрял манометр размером с банку сардин. Шесть часов операции потребовалось, чтоб извлечь манометр вместе с осколками стекла и очистить все от какой-то едкой химической дряни, которая натекла из камеры прибора.

– Хлеб наш насущный! – провозгласил Костя, доставая из коробки запеченных в фольге цыплят, салаты в пластиковых упаковках, фрукты и баночки с маринадами. Он опять был похож на хорька, раскладывающего в норе зимние припасы.

Новые участники застолья прервали разговор. Гриша курил, глядя в телевизор, и вспоминал своих. Он испытывал странное чувство вины перед товарищами, которые остались работать в «мясорубке» и обречены были отдавать ей силы, годы. Кому из них повезет так, как ему?

Гриша решил, что найдет время, накупит гору еды и выпивки и заявится на подстанцию, чтобы каждому сказать, что он ничего и никого не забыл. Только бы ребята не сочли это за выпендреж, только бы поняли правильно...

– За что пьем? – спросил Костя, наполняя рюмочки.

– За академика, – ответил Донской. – Того, который обосновал пользу каждодневного пития после еды. Только мы с Гришей фамилию не вспомнили. Ты не знаешь, случайно?

– Я перед поступлением работал фельдшером в вытрезвителе, – ответил Костя. – Так там этих академиков – через одного. И так они складно эту пользу обосновывают, черти...

– Что за люди здесь сегодня ходили? – спросил вдруг Алеша.

– Да, кстати, я тоже заметил, – присоединился Костя.

– Проверка из комиссии по лицензированию, – поморщился Донской. – Не ясно, что ли?

– Опять? – удивился Костя. – Ведь только недавно уже были какие-то. Чего они все ходят?

– А вот и ходят. Наверно, чуют, где можно малость жирок нарастить. Умники хреновы... «Вы нам тут не улыбайтесь, вы нам зубы не заговаривайте, мы и сами видим...» Насилу отвязался.

– В самом деле, Андрей, чего ты им улыбался? – произнес хирург. – Люди за деньгами пришли, а ты им улыбаешься. Надо было дать.

– Нечего прикармливать! А то завтра опять придут, да еще и других нахлебников приведут. Хотя, конечно... Рано или поздно придется давать.

– Вот за это и выпьем – чтоб один раз дать и больше их не видеть, – нетерпеливо проговорил Костя. – И хватит о грустном.

– Отнесись к этому философски, Андрей, – спокойно сказал Алеша, возвращая пустую рюмку на стол. – Жизнь – она вообще состоит из обид, проблем, унижений. Люди портят настроение тебе, им – кто-то еще. В каждой сфере есть свои чиновники, даже в искусстве, а уж тем более – в медицине...

– Философски... – хмыкнул Донской. – Был бы я философом – не стал бы у вас директором.

– А я – так вообще бы не пошел в медицину! – добавил Алеша.

– Почему? – спросил Гриша.

– Видишь ли, мой юный друг, – загадочно улыбнулся хирург, – с годами приходит понимание, что медицина – самое вредное, что придумало для себя человечество.

– Оригинально, – согласился Гриша. – А где аргументы?

– Человек по своей природе вообще самоликвидатор, – сказал Алексей. – А медицина – наиболее эффективный метод.

– Ну, завел свою шарманку! – с досадой сказал Костя.

– Ты пациентам это тоже говоришь? – иронично улыбнулся Гриша.

– Милый мой, пациенты понимают это лучше нас! Особенно когда их до полусмерти закормят порошками, заколют шприцами и раскромсают скальпелями. Но разница в том, что они видят это на примитивном, бытовом уровне, а я – на научном.

– Научном? А по-моему, разговор совершенно несерьезный. Что-то на уровне проповеди из сектантской листовки. Хотя, конечно, интересно выслушать от врача научное обоснование вреда медицины...

– Любой врач – прежде всего человек, часть природы. Человечество стремится выжить с помощью стимуляторов, а между тем у природы всегда было прямо противоположное средство выживания – естественный отбор. Слабые погибали – сильные выживали, чтобы дать миру еще более сильных и совершенных. Мы же, врачи, поступаем наоборот. Мы поддерживаем больных, немощных, слабых, а они плодят вовсе беспомощное потомство. Почитайте даже популярные журналы – девяносто пять процентов детей появляются на свет с явными патологиями. Ну и чем закончится эта искусственная антиэволюция?

– Эволюция тут ни при чем, – сказал Григорий. – У медицины совершенно другие задачи.

– Интересно знать, какие? – снисходительно усмехнулся Алексей.

– Я не хочу цитировать учебники. Мое мнение – медицина нужна, чтобы разум был как можно менее зависим от окружающей среды.

– От природы, ты хочешь сказать?

– И от природы в том числе. Вообще, это цель любой науки, даже экологии.

– А нужна ли нам независимость от природы? Нет, я спрошу по-другому: получается ли у нас быть независимыми от природы хоть на каплю больше, чем две, три тысячи лет назад?

– Я считаю, получается, и примеров сколько угодно. Вот, скажем, известна тебе история города Коканда?

– Город кретинов? Как же, как же...

– Нет больше города кретинов. Потому что наука выделила проблему йодного дефицита и подсказала, как ее решить.

– Ну, проблема-то далеко не решена... А знаешь ли ты, сколько лекарственных препаратов делают из трав, животных ферментов, минералов? Где уж тут независимость от природы...