Текст книги "Девоншир"

Автор книги: Михаил Харитонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

11

– Доктор Ватсон! Вам срочное письмо!

Секретарь влетел в кабинет, забыв прикрыть дверь. Доктор недоумённо поднял голову: он как раз сел вычитывать корректуру пятнадцатой главы «Истории спиритуализма в современном мире», о чём предупреждал как минимум четырежды.

– Картрайт, я сколько раз говорил – никогда не беспокойте меня во время работы!

– Но, сэр… – залепетал Картрайт, – письмо вручили мне в руки… одна очень энергичная юная леди, вам лично известная… я не мог отказать…

Доктор Ватсон тяжело вздохнул. Конечно, Гемма. Гемма Ронкони. Приехала, оставила очередную записку и ушла, не зайдя даже поздороваться. Современные девушки вообще ни в грош не ставят приличия и хорошие манеры, а эти американки, с их свободными нравами – и вовсе притча во языцех. Куда катится мир?

Ватсон уставился на зелёное сукно стола. Стол хорош, красное дерево, работа Хэплуайта. Из тех вещей, что обходятся недёшево, но стоят своих денег. Досадно, что не удалось приобрести тот шератоновский гарнитур: слишком уж много запросили. Зато книжные шкафы с фасонной пайкой стёкол – аккуратная сетка – выглядели чрезвычайно солидно. В таких шкафах тома «Истории» будут смотреться именно так, как подобает труду подобной значимости. Даже чистый алмаз интеллекта нуждается в чувственной оправе… Гемме эта мысль понравится, надо бы записать… Да что это такое, рассердился на себя доктор, почему он думает о пустяках, когда его ждёт работа!

Он попытался сосредоточиться на «Истории», но в голову лезла ерунда. Хуже того – сердце грызла какая-то странная тревога.

Такое с ним обычно бывало, когда он возвращался из какой-нибудь далёкой поездки, взбудораженный неуложившимися впечатлениями. Как полагал профессор Клейст, подобные явления – происходят из-за того, что впитанный в путешествии астральный флюид дисгармонирует с устоявшейся атмосферой родного жилья, что приводит к своего рода эфирным судорогам. Объяснение казалось убедительным, но в данном случае было решительно непонятно, какой же именно вояж из недавно совершённых так дурно повлиял на душевную гармонию.

– Картрайт, – крикнул Ватсон, – зайдите!

Секретарь появился через минуту. Его живая физиономия казалась виноватой.

– Картрайт, – доктор потёр виски, – вы не помните, куда я ездил в последний раз?

– Кажется, – секретарь наморщил лоб, – вы сегодня собирались в Девоншир… Я помню, как вы собирались на вокзал… оставили на столе сигары… – Картрайт поднял на Ватсона умоляющий взгляд. – Но вы же никуда не ездили, сэр, не так ли?

– Нет, конечно, что за чепуха, – нахмурился доктор. – В Девоншире мне делать нечего. Так где же я был в последний раз?

– Может быть, в Эдинбурге, сэр? – робко предположил Картрайт. – Вы, кажется, делали доклад о каком-то новом медиуме.

– Чушь, – неожиданно резко оборвал его Ватсон. – Ладно, работайте.

Секретарь скрылся.

Ватсон задумался. Он и в самом деле ездил на позапрошлой неделе в Эдинбург. Там он сделал публичный доклад, который был хорошо принят публикой. Потом он присутствовал на торжественном ужине… но тут начала выкидывать дурные шутки память. Откуда-то всплыла маленькая, захолустная станция, пустая платформа, где под дождём сидит женщина в голубом газовом платье (Ватсон успел даже придумать ей имя: Луиза) и какой-то маленький человечек со смешным именем, которого он не сумел ни придумать, ни вспомнить.

Надо отвлечься, решил он. Может быть, разобрать корреспонденцию? Это даст ему моральное право прочесть письмо Геммы, подумал он и снова почувствовал что-то вроде укола в сердце – как всегда, когда он думал об этой девушке. Очаровательная, но совершенно несносная особа, которая когда-нибудь сведёт его с ума… если уже не свела…

Он затряс головой и протянул руку к ящику с письмами.

На сей раз их было немного. Приглашение выступить с публичной лекцией в гарвардском Музее естественной истории – пожалуй, стоит принять. Две просьбы о пожертвованиях – в корзину. Туда же – длинное безумное письмо от какого-то очередного медиума, – которому, видите ли, явился дух с сообщением лично для доктора Ватсона. Сколько вреда делу духовного развития человечества принесли шарлатаны!

С интересом он взял в руки письмо от Шерлока. Холмс в последние годы почти перестал писать, предпочитая пользоваться телеграфом или телефонограммами. Обычно это касалось тех или иных старых дел, которые он разрешал описывать. Но на этот раз он прислал настоящее письмо.

Как и многое другое, исходящее от Холмса, оно было коротким и загадочным.

«Ватсон», – писал суссекский затворник, – «пчёлы сказали мне, что в самое ближайшее время вам предстоит принять серьёзное решение, касающееся нашего общего знакомого. Выбор вашего сердца не может быть изменён, но будьте осторожны. Одна лишняя буква, вышедшая из-под вашего пера, может погрузить благородное существо в пучину страданий и лишить надежд на будущую жизнь. Холмс».

Доктор в замешательстве перечитал послание. Он ничего не понял, кроме одного – его друг пытается предупредить его – о чём-то важном, очень важном, о том, что случилось совсем недавно… Память снова выпихнула на авансцену женщину в голубом газе, но это было всё.

Письмо Геммы вызывающе белело на зелёном сукне. Ватсон понял, что не сможет вернуться к работе, пока не прочтёт, что там ещё написала юная сумасбродка.

Когда он вскрывал письмо, то чуть не уронил его: руки почему-то перестали слушаться.

«Ватсон, – писала мисс Ронкони, буквы были маленькими и твёрдыми, как орешки. – Я больше не могу обманывать себя и вас. Я влюблена. Я ждала, когда это пройдёт, но это не проходит уже год. Кажется, это серьёзнее, чем всё, что случалось со мной раньше. Придётся прибегнуть к радикальным мерам.

Имейте в виду следующее. Я избалована. Я легкомысленна. Я невероятно капризна. Иногда я бываю невыносима даже для себя самой, но гораздо чаще – для окружающих. Я не люблю так называемую домашнюю работу. Я не умею готовить английский завтрак. Я не хочу детей, по крайней мере пока. Чтобы окончательно разбить ваше сердце, признаюсь, что мне до смерти надоел спиритуализм. Я высиживаю эти бесконечные собрания, только чтобы видеть вас. Кроме того, я наполовину итальянка, к тому же американского происхождения, что, безусловно, уронит ваши акции в глазах света. – Короче, я невыгодный товар со всех точек зрения, и я жду от вас твёрдого и рассудительного „нет“. Но мне нужно это „нет“, чтобы уехать на родину и больше о вас не думать.

Ответьте мне, как только прочтёте это письмо. Одно слово. Yes or No. Две буквы или три буквы. И окажите мне эту маленькую любезность немедленно, потому что я писала это письмо неделю и схожу с ума. Гемма».

Ватсон с глухим стоном сжал голову руками. Во имя всего святого, чего себе навоображала эта девчонка! Как она вообще посмела обратиться к нему с подобным… – Ватсон попробовал найти подходящее слово, и в голове проявилось недвусмысленное: «ультиматум».

Он обвёл взглядом кабинет, ища то ли поддержки, то ли подмоги. Все вещи смотрели на него враждебно и вызывающе. Гневно рдели бордовые портьеры на окнах. Возмущённо блестел медный газовый рожок, его отражение в хрустальном шаре для прорицаний плыло и дрожало. Зло смотрела базальтовая статуэтка неизвестной науке богини – казалось, её грудь вздымается от волнения. Вещи решительно осуждали Гемму Ронкони, позволившую себе подобную дерзость.

Ватсон развернул чистый лист бумаги, открыл чернильницу и аккуратно вывел первые строчки:

«Дорогая Гемма, мне больно это писать, но вы меня вынудили…» – перо сорвалось, на бумагу скатилась жирная клякса.

Он взял другой лист. На этот раз пошло лучше. «Я отношусь к вам с самой искренней и сердечной симпатией, какая только возможна между двумя душами. Я восхищаюсь вами, и это чувство никогда не покинет моё сердце. Но, по более чем понятным причинам, я не могу составить счастье женщины, подобной вам…» – перо разорвало бумагу, чернила предательски расплылись на зелёном сукне.

Возясь с пятновыводителем, – доктор сочинил в уме ещё несколько вариантов ответа и тут же их забраковал. Когда же он вернулся за стол, мыслей у него не осталось вообще.

«Yes or No», – подумал он. «Две буквы или три буквы».

Напряжение стало почти невыносимым – как будто в воздухе сгустилось что-то незримое, некий астральный флюид, невидимая туча, полная молний.

– Картрайт! – закричал Ватсон.

Секретарь просунулся в дверь, не решаясь войти.

– Дайте срочную телеграмму, – распорядился доктор. – Адрес мисс Ронкони вы знаете. Вот текст.

Он протянул секретарю клочок бумаги, на котором чернели две буквы.

– Что это? – секретарь недоумённо поднял брови.

– Срочно, – повторил Ватсон. – Пока я не передумал.

Дверь хлопнула, секретарь убежал.

Вещи стояли на своих местах – тусклые, мёртвые, молчащие.

«Простите меня» – мысленно сказал доктор. – «У меня не было выбора».

– Спасибо, Ватсон, – сказал доктор Мортимер, выходя из воздуха и усаживаясь в гостевое кресло.

12

Ватсон схватился за голову. Под веками поплыли чёрные своды Призрачного Мира.

– Хоть теперь-то я ничего не забуду? – с надеждой спросил он.

– Это зависит от вас, – пожал плечами Мортимер. – Вы можете убедить себя, что это был сон. Или видение, случившееся во время спиритического сеанса.

– Нет уж, – заявил Ватсон. – Для этого во мне слишком много здравого смысла. Я смотрю, вы курите?

Доктор выглядел почти так же, как и там, внизу – поношенный пиджак, очки в золотой оправе. Однако гладко выбритые щёки сильно меняли впечатление. Как и дымящаяся пахитоса из розовой бумаги, неловко зажатая между пальцев.

– Теперь курю, – вздохнул Мортимер. – Как вы, вероятно, догадываетесь, я воспользовался этой штукой в качестве транспортного средства. Извините за неожиданное вторжение, но мне удобнее было передвигаться по уже проложенному маршруту. К тому же другого случая поговорить у нас ещё долго не будет.

– В смысле – до конца этой жизни? – уточнил Ватсон.

– Ну зачем такие ужасы… Просто ближайшие год-два вы будете чрезвычайно заняты, – сказал доктор Мортимер. – Если и будем видеться, то урывками.

– Вот как? – Ватсон пододвинул гостю хрустальную пепельницу. – И каковы же ваши планы?

– Как сказать, – Мортимер затянулся слишком глубоко и закашлялся. Положил дымящуюся пахитосу на край пепельницы, потом немного подумал и резким движением затушил о дно. – Я решил покинуть дом Баскервилей. Не то чтобы я был в обиде на достопочтенного родового духа…

Ватсон вспомнил самодовольную кабанью морду и понимающе усмехнулся.

– Как получилось, – спросил он, – что столь почтенный дух, так убедительно рассуждавший об учёности, неграмотен?

– Ничего удивительного, – пожал плечами Мортимер. – Среди бесплотных духов знание грамоты – большая редкость. Зачем это нам? У нас нет бумаги, зато нет и материальных преград для общения.

Ватсон вспомнил каракули медиума и понимающе кивнул.

– Но вот ваше решение он должен был прочесть самостоятельно, – продолжил Мортимер. – Всего одно слово. А он не знал, как оно пишется.

– И тогда Алавастр подсказал ему – «три буквы или две буквы», – подхватил Ватсон.

– Вот именно. Три буквы – yes, две – no. Ошибиться невозможно, даже если не знаешь букв.

– Я не смог ей отказать, – Ватсон опустил голову. – Просто не мог написать «no».

– Ну конечно. Вы по уши влюблены в свою Гемму. Это уже давно ясно всем вокруг, кроме вас. Человеческая способность к самообману практически беспредельна… Но и ответить «yes» вы не могли. Что-то вас останавливало.

– Холмс написал письмо, – вспомнил Ватсон. – Там было про одну лишнюю букву.

– Всё-таки он добился своего, – серьёзно сказал доктор Мортимер. – Непременно посещу его дом… если только он захочет меня видеть.

– Он мог бы выразиться и яснее, – с грустью сказал Ватсон.

– Нет, вы ведь ничего не помнили. Он обращался не к голове, а к сердцу. И сделал всё правильно, – не согласился Мортимер. – Но как вам пришла в голову эта мысль?

– Не знаю. Просто не мог написать «yes». Рука не поднималась. Пришлось прибегнуть к американскому жаргону.

– Кстати, если бы почтенный сэр Баскервиль всё-таки умел читать, ваш трюк не прошёл бы. Букв он не знает, а вот языками, в том числе и очень старыми, владеет отменно. Среди прочего он знает окситанский язык, langue d'oc. Который и называется так, потому что слово «да» в нём пишется почти так же, как и в американском жаргоне. Разве что не через «кей», а через «си».

– Хорошо, что всё обошлось, – прервал его Ватсон. Филологию он недолюбливал с тех пор, как проштудировал с карандашом в руках том «Разоблачённой Изиды».

– Ну так вот. Я решил, что оставаться слугой Баскервилей – значит, в каком-то смысле, топтаться на месте. Так что я подал прошение о переводе меня в человеческое состояние. Шансов, откровенно говоря, было немного: для болотного духа это очень серьёзное повышение в иерархическом статусе. Но старина Алавастр, как ни странно, встал на мою сторону – и вот, как видите, я здесь.

– Когда это вы всё успели? – не понял Ватсон.

– Что значит – когда? Вы же знаете: время в Призрачном Мире – условная величина, не то, что у нас под солнцем… Осталось только выправить документы. Я ведь считаюсь без вести пропавшим.

– И чем вы намерены заниматься дальше? – Ватсону стало любопытно. – Медициной или биологией?

– Ни тем, ни другим. Хочу попробовать себя в литературных занятиях. У медиков неплохо получается марать бумагу… Ватсон, а вы не жалеете о своём решении? Теперь вам не видать покоя. И про уединение придётся забыть. Даже этот кабинет… Для начала она тут всё переставит. А вот эту статуэтку с грудью – выкинет. Скорее всего, сегодня же.

– Просто ужасно, – искренне сказал Ватсон. – Она совершенно не приспособлена к семейной жизни.

– Это, скорее, вы не приспособлены… Дорогой друг, вы совсем не знаете этих американских барышень. Они сначала говорят, что ненавидят домашнюю работу и не хотят детей, а потом разводят домашний садик и рожают вам целую ораву. Кстати, первые роды будут тяжёлыми, приготовьтесь заранее. Зато какая очаровательная дочка…

– Какие роды? Какая дочка?! – Ватсон умоляюще посмотрел на друга. – В моём-то возрасте!

– Вот-вот, о возрасте, – Мортимер сделал строгое лицо. – Мы оба врачи, Ватсон, и знаем, что существуют известные мужские проблемы, связанные с возрастом… Так вот, – он протянул Ватсону жестяную коробку для ботанических сборов. – Здесь – кое-какие травы, растущие только в сердце Гримпенской трясины. Стэплтон делал на этом недурные деньги. Рецепт внутри. Высушите, заваривайте и пейте ежедневно в течении трёх месяцев.

Ватсон посмотрел на жестяную коробку как на свернувшуюся змею.

Мортимер ухмыльнулся.

– Не беспокойтесь, Ватсон, если вы будете осторожны, то и здесь всё будет, как вы изволили выразиться… – он сделал колечко из большого и указательного пальцев и вытянул средний.

Доктор растерянно кивнул.

– И напоследок, – Мортимер сделал озабоченное лицо, – должен предупредить об одной опасности. Остатки ясновиденья подсказывают мне… – он сделал паузу, потом, видя испуганное лицо Ватсона, не выдержал и рассмеялся. – Ваша Гемма терпеть не может английскую кухню, но прекрасно готовит итальянскую еду. Так что вам угрожает полная смена гардероба.